Моти Шрёдингера

Знаете, что самое утомительное в том, чтобы быть сильнейшим? Нет, не бесконечные миссии, не политические игры старейшин, не даже осознание того, что мир держится на твоих плечах, а они, между прочим, довольно широкие и накачанные — спасибо генетике и регулярным тренировкам. Самое утомительное — это когда твои драгоценные студенты смотрят на тебя с тем особенным выражением лица, которое говорит: «Сенсей, вы опять собираетесь сделать что-то, что заставит нас хотеть провалиться сквозь землю». Итадори Юджи, благослови его наивное розоволосое сердечко, смотрел именно так. Фушигуро Мегуми, мой вечно хмурый протеже, смотрел так, словно подсчитывал в уме, сколько проблем я создам за следующие десять минут. А Кугисаки Нобара... о, Нобара смотрела так, будто уже прикидывала, куда лучше спрятать тело — моё тело, если быть точным. — Сенсей, — начал Юджи, и в его голосе звучала та особенная смесь надежды и обречённости, которую я так люблю вызывать в людях, — мы же просто идём за моти? Просто за моти? Никаких проклятий? Никаких внезапных миссий? Я поправил чёрную повязку, за которой мир не видел моих глаз — Шести Глаз, если быть точным, хотя какая разница, когда ты настолько красив, что даже без глаз ослепляешь окружающих? Солнце Токио играло на стёклах витрин района Сибуя, отражаясь тысячей маленьких огней, и я чувствовал, как город дышит вокруг нас — бетон, сталь, миллионы человеческих душ и проклятая энергия, тонкой паутиной оплетающая каждый переулок. — Юджи, Юджи, Юджи, — я покачал головой с видом глубокого разочарования, хотя на самом деле внутри у меня всё пело от предвкушения. — Ты говоришь так, будто я какой-то безответственный учитель, который постоянно втягивает своих учеников в смертельно опасные ситуации. Трое моих студентов обменялись красноречивыми взглядами. — Сенсей, — голос Мегуми был ровным, как поверхность замороженного пруда, — на прошлой неделе вы заставили нас сражаться с проклятием первого уровня, потому что «это будет весело». — И это БЫЛО весело! — я широко улыбнулся, хотя под повязкой улыбки видно не было. Впрочем, я знал, что они её чувствуют. Они всегда чувствуют. — Кроме того, вы все выжили и стали сильнее. Я называю это эффективной педагогикой. Нобара фыркнула, поправляя свою сумку на плече. Солнечный свет играл в её волосах, окрашенных в оттенок, который она называла «имбирный эль», а я про себя называл «цветом маленького, но очень агрессивного пожара». — Эффективная педагогика, — передразнила она. — Вы просто хотели посмотреть, как мы будем бегать и кричать. — Крики были особенно убедительными, должен признать, — я поднял палец, словно отмечая важный академический момент. — Юджи особенно преуспел в вокализации чистого ужаса. Десять из десяти. Юджи застонал, закрывая лицо рукой. Прохожие обходили нашу небольшую группу, не подозревая, что находятся в присутствии самого сильного мага современности и трёх будущих столпов мира дзюдзюцу. И это было прекрасно. Анонимность — недооценённая роскошь. Мы свернули на узкую улочку, где между современными зданиями прятались маленькие магазинчики с историей в каждой трещине на деревянных фасадах. Воздух здесь пах иначе — слаще, теплее, с нотками ванили и чего-то цветочного, что обещало удовольствие без всяких проклятий и техник. Лавка сладостей «Амай Юмэ» — «Сладкие Сны» — была моим личным раем на земле. Трёхэтажное здание в традиционном стиле, но с современными стеклянными вставками, позволявшими увидеть ряды цветных коробочек, баночек и витрин с десертами, которые выглядели как произведения искусства. Мои студенты знали об этой моей слабости. Они использовали её как рычаг давления, когда нужно было заставить меня сделать что-то скучное, например, заполнить отчёты для старейшин. «Сенсей, если вы закончите документы до вечера, мы сходим с вами в "Амай Юмэ"». И я, как дрессированный пёс, послушно брался за ручку. Манипуляторы. Я так ими горжусь. — Только быстро, — пробормотал Мегуми, засовывая руки в карманы своей неизменной тёмной куртки. — У меня ещё тренировка с техникой теней. — Фушигуро, — я обернулся к нему, позволяя лёгкой усмешке окрасить голос, — жизнь слишком коротка, чтобы спешить мимо сладостей. Особенно когда ты можешь умереть в любой момент от лап какого-нибудь особенно мерзкого проклятия. — Ободряюще, — сухо ответил он. — Я стараюсь! Колокольчик над дверью мелодично звякнул, когда я толкнул её, впуская нас в царство сахара, муки и чистого счастья. Внутри пахло так, что можно было сойти с ума от одного только аромата. Свежая выпечка, сладкая бобовая паста анко, карамель, матча, ваниль — целая симфония запахов, от которой у меня всегда слегка кружилась голова. Шесть Глаз автоматически сканировали пространство, отмечая детали: деревянные полки цвета тёмного мёда, стеклянные витрины с пирожными, похожими на драгоценности, прохладный воздух от кондиционеров, смешивающийся с теплом от кухни за дальней дверью. И люди. Посетителей было немного — час пик ещё не наступил. Пара школьниц хихикала над витриной с макарунами, пожилая женщина внимательно изучала ассортимент вагаси, молодой человек в деловом костюме нервно поглядывал на часы, ожидая свой заказ. Обычные люди с обычными заботами. Иногда я им завидовал. Иногда — нет. Чаще всего просто наблюдал, как за существами из другого, более простого мира. Мои глаза — все шесть аспектов моего восприятия — скользнули дальше, к прилавку с упакованными сладостями, и тут... О. Вот это да. Мир на мгновение замер, как это бывает в дешёвых романтических фильмах, над которыми я всегда смеялся, потому что в реальной жизни такого не случается. Кроме тех случаев, когда случается. Она стояла у прилавка, и солнечный свет из окна падал на неё так, словно сам бог эстетики решил поставить идеальное освещение. Европейская внешность в центре Токио — само по себе не редкость, но эта женщина... нет, эта девушка? Женщина? Трудно было определить возраст, но что-то в её осанке, в том, как она держала голову, говорило о зрелости, а что-то в изгибе губ — о молодой дерзости. Ростом она была около ста семидесяти сантиметров — достаточно, чтобы смотреть на большинство японских женщин сверху вниз, но всё ещё ниже меня, что удовлетворяло моё эго, которое, признаю, было размером с гору Фудзи. Фигура... как бы это описать, не скатываясь в пошлость? Скульпторы Древней Греции убили бы за возможность изваять такие пропорции. Платье — нет, не платье, что-то более сложное: широкие брюки из струящейся ткани кремового оттенка и топ, который мягко облегал торс, оставляя открытыми плечи. На шее — тонкая цепочка с кулоном, который поймал свет и заиграл маленькой радугой. Всё в ней кричало о стиле, который не покупается деньгами, а является врождённым чувством прекрасного. Но волосы... волосы были отдельным произведением искусства. Светлые, с тем тёплым отливом, который бывает у мёда, согретого летним солнцем, или у спелой пшеницы перед жатвой. Они были собраны в небрежный, но явно продуманный пучок на затылке, и несколько прядей выбились, обрамляя лицо. Лицо, которое заставило бы художников эпохи Возрождения рыдать от восторга: высокие скулы, мягкая линия подбородка, нос с едва заметной горбинкой — не идеальный, но именно это делало его живым, настоящим. А глаза. Я не сразу их увидел, потому что она смотрела на витрину, но когда она подняла взгляд на продавца... Господи. Голубые. Не просто голубые, а того редкого оттенка, который бывает у горных озёр в ясный день — глубокие, холодные и одновременно тёплые, с лёгкой зеленцой у зрачка. Они напомнили мне о... нет, не о моих собственных. Мои — цвет бесконечности, цвет неба, разверзшегося в пустоте. Её были земными, живыми, в них можно было утонуть, если не уметь плавать в эмоциях. Я умел. Я был олимпийским чемпионом по плаванию в чужих эмоциях, когда хотел. Продавец — молодой парень с нервной улыбкой — протягивал ей что-то, и мои Шесть Глаз автоматически сфокусировались на предмете. Маленькая упаковка, перевязанная традиционной верёвочкой. Моти. Не просто моти, а те самые, лимитированная серия с начинкой из юдзу и белого шоколада, которые «Амай Юмэ» выпускала только раз в месяц и которые разлетались за считанные часы. Я специально пришёл сегодня, потому что знал — сегодня день поставки. И она держала ПОСЛЕДНЮЮ упаковку. Мир сузился до этой маленькой коробочки в её руках. — Сенсей? — голос Юджи донёсся откуда-то справа. — Сенсей, у вас такое лицо, будто вы увидели проклятие особого уровня. — Хуже, Юджи, — мой голос прозвучал низко и напряжённо, как перед битвой. — Гораздо хуже. Я двинулся к прилавку, и студенты, почувствовав смену атмосферы, последовали за мной, как утята за мамой-уткой. Только эти утята могли в любой момент начать крушить здания проклятой энергией. — Прошу прощения, — мой голос был шёлковым, пропитанным той особой интонацией, которую я использовал, когда хотел получить желаемое без применения силы. Обычно это срабатывало. Я был Сатору Годжо, в конце концов. — Кажется, вы держите мои моти. Она обернулась. И вот тут всё действительно началось. Потому что когда её голубые глаза встретились с моей чёрной повязкой, в них не было ни трепета, ни смущения, ни того обычного «ох, какой высокий мужчина в странных очках/повязке». В них было... раздражение? Нет, нечто более острое. Веселье с примесью вызова. Она медленно, очень медленно подняла упаковку на уровень своих глаз, словно изучая её, а потом перевела взгляд на меня. — Ваши? — её голос оказался ниже, чем я ожидал, с лёгким акцентом, который я не сразу смог идентифицировать. Не британский, не американский, что-то европейское, с мягкими «р» и чёткими гласными. — Странно. Я не вижу здесь вашего имени. О, так она из этих. Из тех, кто не пасует перед моим ростом, моей аурой и моей общей величественностью. Редкий экземпляр. Опасный экземпляр. Восхитительный экземпляр. Я улыбнулся — широко, обезоруживающе, той улыбкой, которая заставляла старейшин дзюдзюцу скрежетать зубами, а женщин падать в обморок. Жаль, она не могла видеть мои глаза под повязкой, но я знал, что улыбка всё равно работает. — Моё имя невидимо, как и моё терпение, когда дело касается лимитированных серий моти «Амай Юмэ», — я слегка наклонил голову. — Но если вам нужно официальное представление: я тот, кто пришёл сюда первым в своём сердце, а это важнее физического присутствия. За моей спиной Нобара издала звук, похожий на сдавленный смех, тут же превращённый в кашель. Девушка приподняла бровь — одну, идеально изогнутую, светлую бровь. Этот жест содержал в себе столько скепсиса, что им можно было бы приправлять блюда в ресторане высокой кухни. — «Пришёл первым в своём сердце», — повторила она, и в её голосе зазвучали нотки, которые я слишком хорошо знал. Сарказм. Чистейший, концентрированный сарказм. — Это самая нелепая попытка манипуляции, которую я слышала за последние... — она сделала вид, что задумалась, глядя в потолок, — ...три дня. И я работаю в международной торговле, где люди врут о сроках доставки с каменными лицами. Международная торговля? Я сделал мысленную заметку. Ложь? Возможно. Правда? Возможно. С Шестью Глазами я мог бы просканировать её на предмет проклятой энергии, но... что-то останавливало меня. Может быть, желание поиграть честно? Смешно. Я никогда не играл честно. — Нелепая? — я прижал руку к груди, изображая глубокую обиду. — Вы ранили меня прямо в сердце. К счастью, у меня их два, так что одно всё ещё функционирует. — Два сердца? — она склонила голову набок, и выбившаяся прядь скользнула по щеке. — Как у инопланетянина из плохой научной фантастики? Или вы просто метафорически бездушны наполовину? Юджи за моей спиной ахнул. Мегуми, кажется, перестал дышать. Нобара... я слышал, как она достала телефон, вероятно, чтобы записать это для потомков. Искра внутри меня — та самая, которая просыпалась только в битвах с достойными противниками или когда я находил особенно редкий десерт — разгорелась ярче. Она не просто не пасовала. Она атаковала в ответ. Стильно. Остроумно. С той лёгкостью, которая говорила о многолетней практике словесных дуэлей. — Метафорически, — признал я, делая шаг ближе. Не угрожающий шаг, а тот, что сокращал дистанцию до интимной, до той, где можно было уловить аромат её духов. Что-то цветочное, но не сладкое, с горьковатой нотой. Интригующе. — И я предпочитаю термин «эмоционально многозадачный». Что касается моти... — я указал на упаковку в её руках, — ...может быть, мы сможем договориться? Как цивилизованные люди? Она посмотрела на моти, потом на меня, потом снова на моти. В её глазах плясали чёртики — те самые, которых я не видел ни у кого с тех пор, как... нет, не будем о прошлом. — Цивилизованные люди, — она произнесла это слово так, будто оно было экзотическим фруктом, вкус которого она не могла определить. — Вы носите повязку на глазах в помещении. Это либо заявление о стиле, либо медицинская необходимость, либо... — она наклонилась чуть вперёд, и я уловил движение её губ, складывающихся в лёгкую усмешку, — ...вы просто боитесь смотреть людям в глаза, когда пытаетесь отобрать у них еду. Студенты за моей спиной дружно втянули воздух. Я слышал, как Юджи прошептал: «Она только что назвала Годжо-сенсея трусом?», а Мегуми ответил: «Кажется, да. Я не уверен, что мы должны это видеть». О, это было прекрасно. Это было великолепно. Я чувствовал, как адреналин — не тот, что перед боем с проклятием, а другой, более редкий, социальный адреналин — разливается по венам. — Повязка, — сказал я, понижая голос до конфиденциального шёпота, хотя знал, что студенты всё равно слышат, — защищает мир от ослепления моей красотой. Это благотворительность, если подумать. Я жертвую своим комфортом ради безопасности окружающих. Она моргнула. Один раз. Два раза. А потом — о чудо из чудес — уголки её губ дрогнули. Не улыбка, нет. Скорее признание удара. Фехтовальный салют перед следующей атакой. — Самопожертвование, — протянула она, и в голосе зазвучали бархатные нотки. — Как благородно. Вы, должно быть, святой. Или просто человек с раздутым эго и странным чувством моды. — И то, и другое, — я пожал плечами. — Я многогранен. Как эти моти. Кстати, о них. Вы действительно собираетесь съесть всю упаковку? Одна? Это же шесть штук. Шесть! Ваша фигура, конечно, безупречна, но даже у безупречности есть пределы потребления сахара. Я намеренно сделал комплимент, вплетённый в подкол, чтобы посмотреть на реакцию. Она даже не моргнула. — Моя фигура, — она выделила слово «моя» с особой интонацией, — справляется с сахаром лучше, чем ваш мозг с элементарной логикой. Я могу съесть шесть моти и всё равно выглядеть так, будто сошла с обложки журнала. А вы? — её взгляд скользнул по мне оценивающе, от макушки до кончиков ботинок. — Высокий, да, но кто знает, что скрывается под этим мешковатым пиджаком? Возможно, целая кондитерская, которую вы уже поглотили сегодня. Нобара за моей спиной издала звук, похожий на удушье. Юджи, кажется, молился. Мегуми... Мегуми, вероятно, уже вызывал подкрепление или продумывал пути отступления. Я рассмеялся. Искренне, от души, потому что давно — очень, очень давно — никто не осмеливался так со мной разговаривать. Даже мои студенты, при всей их дерзости, знали границы. Эта женщина не знала границ. Или знала, но сознательно их игнорировала. Что было ещё более захватывающе. — Под этим пиджаком, — я провёл рукой по лацкану, — скрывается тело, вылепленное богами и отполированное годами тренировок. Но я не хвастаюсь. Скромность — моё второе имя. — А первое, видимо, «Заблуждение», — парировала она без секундной задержки. Продавец за прилавком переводил взгляд с неё на меня и обратно, как зритель на теннисном матче. Его рука всё ещё висела в воздухе там, где он передавал моти, и я заметил, что она слегка дрожит. — Послушайте, — я решил сменить тактику и включить «разумного взрослого». Ну, насколько я вообще был способен на это. — Мы оба ценим хорошие сладости. Это уже делает нас родственными душами. Почему бы нам не разделить упаковку? Три вам, три мне. Справедливо. Мирно. Цивилизованно, как вы сказали. Она прищурилась, и её глаза — эти невероятные голубые глаза — стали похожи на две льдинки. — Разделить? — она произнесла это слово так, будто я предложил ей расчленить котёнка. — Вы хотите, чтобы я отдала вам половину МОИХ моти, которые Я взяла первой, потому что ВЫ опоздали? — Технически, — я поднял указательный палец, — вы ещё не заплатили. Так что они пока ничьи. Они в квантовом состоянии собственности. Моти Шрёдингера, если угодно. — Квантовое состояние... — она прикрыла глаза на секунду, и я увидел, как её губы беззвучно шевелятся, будто она считает до десяти. Потом она открыла глаза и одарила меня улыбкой — яркой, ослепительной и совершенно фальшивой. — Знаете что? Вы правы. Они в квантовом состоянии. И когда я проведу свою кредитную карту через терминал, они коллапсируют в состояние «мои и только мои». Она повернулась к продавцу, который вздрогнул под её взглядом. — Я беру их. Прямо сейчас. Пожалуйста. — Подождите! — я шагнул вперёд, и моя рука легла на прилавок рядом с её рукой. Мы не соприкасались, но расстояние между нашими пальцами составляло не больше сантиметра. Я чувствовал тепло, исходящее от её кожи. — Давайте не будем спешить. Вы здесь недавно? В Токио? Я могу показать вам другие места, где продают моти. Ещё лучше. Секретные места, известные только местным гурманам. Я использовал свой козырь. Знание. Доступ к эксклюзивному. Обычно это работало. Она медленно повернула голову и посмотрела на меня. Наши лица оказались на одном уровне — ну, почти, я всё ещё был выше, но она не запрокидывала голову, как большинство людей. — Вы пытаетесь подкупить меня обещанием будущих моти, чтобы получить эти моти сейчас? — её голос сочился скепсисом. — Это всё равно что предлагать человеку голубя в небе вместо синицы в руках. Или, в данном случае, моти во рту. — Синица в руках? — я ухмыльнулся. — Я бы сказал, феникс в руках. Эти моти — легендарны. Но моти, о которых говорю я... они божественны. Трансцендентны. Они заставят вас забыть об этих жалких поделках. Продавец издал оскорблённый писк. Я проигнорировал его. — Жалких поделках? — она рассмеялась, и смех этот был похож на звон хрустальных колокольчиков — красивый и острый одновременно. — Вы только что оскорбили заведение, в котором, по вашим же словам, продаются лучшие моти. Ваша логика трещит по швам, мистер Повязка. — Годжо, — поправил я. — Сатору Годжо. И моя логика безупречна. Просто она существует на уровне, недоступном для обычного понимания. — Годжо, — она попробовала мою фамилию на вкус, и от того, как её акцент смягчил звуки, у меня по спине пробежал холодок. Приятный холодок. — Что ж, Годжо-сан. Позвольте мне объяснить вам кое-что на уровне, доступном даже для вашего понимания. Она повернулась ко мне полностью, и теперь мы стояли лицом к лицу, разделённые только прилавком и той невидимой искрой, которая трещала между нами с самого начала. — Я прилетела в Токио вчера ночью, — начала она, и её голос приобрёл стальные нотки. — Мой рейс задержали на четыре часа. В отеле перепутали бронь, и мне пришлось ждать ещё два часа, пока всё уладят. Я не спала почти сутки. Я провела утреннюю встречу с японскими партнёрами, которые смотрели на меня так, будто я диковинный зверь в зоопарке, потому что я женщина, блондинка и говорю по-японски с акцентом. Потом я пошла искать это место — специально, по рекомендации коллеги, — потому что мне сказали, что здесь лучшие моти в городе. Я шла пешком полчаса под солнцем, потому что такси в этом районе не поймать. И когда я наконец нашла, заказала и уже держала в руках единственное, что могло сделать этот день терпимым... появляетесь вы. Она сделала паузу, чтобы перевести дыхание, и в этой паузе я услышал всё: усталость, раздражение, упрямство и что-то ещё — глубокую, почти отчаянную потребность в маленькой радости, которая помогала ей держаться. И в этот момент, слушая её, я понял кое-что важное. Мы были похожи. Нет, не внешне, не по статусу, не по силе. Но в том, как мы цеплялись за маленькие удовольствия, за сладости, за моменты вкуса и текстуры, которые на короткое время заглушали всё остальное. Горечь. Усталость. Одиночество. Ответственность. Бесконечную, давящую тяжесть бытия. Я знал этот взгляд. Я видел его в зеркале каждый день, за повязкой, за улыбками, за маской «сильнейшего». Мои Шесть Глаз, которые я всё это время сдерживал, подавляя желание просканировать её насквозь, вдруг уловили нечто. Не проклятую энергию — её не было, она была обычным человеком. Но ауру. Эмоциональный след. Усталость, да. Стресс. Но также... огонь. Стальной стержень внутри, который гнулся, но не ломался. И любопытство. Острое, живое любопытство, направленное на меня, несмотря на всё её раздражение. Что-то внутри меня дрогнуло. Сдвинулось с места. Маленькая трещина в вечной мерзлоте, которой я окружил своё сердце после... после всего. — Хорошо, — сказал я тихо, и улыбка исчезла с моего лица. На секунду. Только на секунду. — Вы победили. Она моргнула, явно не ожидая такой капитуляции. — Что? — Я сказал, вы победили, — я развёл руками. — Забирайте моти. Все шесть. Съешьте их. Наслаждайтесь. Вы заслужили. За моей спиной раздался коллективный вздох изумления. Кажется, Юджи прошептал: «Это конец света?», а Нобара ответила: «Если да, я хочу умереть с моти в руке». Девушка смотрела на меня с подозрением, явно ожидая подвоха. — Просто так? — её голос стал ниже, осторожнее. — Вы, который только что сравнивал себя с божеством и называл эти моти квантовыми объектами, просто сдаётесь? — Я не сдаюсь, — я покачал головой. — Я признаю превосходство вашей аргументации. Ваша история о страданиях тронула даже моё метафорически половинчатое сердце. К тому же, — я наклонился чуть ближе и понизил голос, — мне нравится ваш стиль. Вы ругаетесь как профессиональный фехтовальщик. Это редкий талант. Она изучала моё лицо — то, что было видно над повязкой, — с интенсивностью, которая могла бы смутить менее уверенного в себе человека. Но я был Сатору Годжо. Меня ничто не смущало. Почти ничто. — Вы странный, — наконец произнесла она, но в голосе не было осуждения. Скорее, удивлённое наблюдение. — Очень странный. — Спасибо, — я слегка поклонился. — Я принимаю это как комплимент. Она медленно покачала головой, и на её губах снова появилась та улыбка — на этот раз более мягкая, почти настоящая. — Знаете что, Годжо-сан? — она взяла упаковку моти и подбросила её в руке, словно взвешивая. — Вы меня утомили. Спорить с вами — всё равно что пытаться поймать ртуть голыми руками. Забирайте свои три моти. Остальные три — мои. И я даже заплачу за них сама, потому что не хочу быть вам обязанной. Она повернулась к продавцу, который выглядел так, будто стал свидетелем явления божества, и протянула ему карту. — Шесть моти, пожалуйста. Два отдельных пакета по три. Я смотрел, как её пальцы — длинные, изящные, с коротким маникюром без лака — передают кредитную карту. Движения были уверенными, точными. Руки человека, который привык делать всё сам. — Вы уверены? — спросил я, хотя внутри уже праздновал победу. — Я могу заплатить. В конце концов, я задержал вас. — Уверена, — она бросила на меня быстрый взгляд. — Считайте это инвестицией в ваше молчание. Может быть, с полным ртом вы будете меньше говорить. Нобара за моей спиной фыркнула, уже не пытаясь скрыть смех. Я оглянулся и увидел, что все трое моих студентов смотрят на происходящее с выражением лиц людей, наблюдающих за крушением поезда в замедленной съёмке. Юджи прижимал ладони к щекам, как героиня аниме. Мегуми закрыл глаза, будто медитировал. Нобара держала телефон горизонтально — определённо снимала видео. — Студенты, — обратился я к ним, — познакомьтесь с... — я запнулся, понимая, что до сих пор не знаю её имени. — Прошу прощения, я так увлёкся нашей словесной дуэлью, что забыл спросить ваше имя. Она взяла у продавца два маленьких бумажных пакета и один из них протянула мне. — Анна, — сказала она просто. — Анна Громова. Русская? Полька? Что-то восточноевропейское. Акцент теперь обрёл форму в моём сознании. — Анна, — повторил я, пробуя имя. Оно было коротким, сильным, с двумя «н», которые мягко перекатывались на языке. — Красивое имя. Подходит. — Подходит к чему? — она приподняла бровь. — К вам, — я взял пакет, и наши пальцы на мгновение соприкоснулись. Кожа к коже. Тепло. Её рука была прохладной — кондиционер в магазине работал на полную. — Анна Громова. Звучит как имя героини романа, которую все недооценивают, а она в итоге спасает мир. Она тихо рассмеялась, и на этот раз смех был настоящим — тёплым, чуть хрипловатым. — Вы неисправимы, Годжо-сан. Ваши студенты, должно быть, святые, раз терпят вас. — О, они не терпят, — я махнул рукой в сторону троицы. — Они страдают. Есть разница. Идите сюда, представлю вас. Я повернулся и жестом подозвал студентов. Они приблизились с разной степенью энтузиазма: Юджи — с широкой улыбкой и горящими глазами, Мегуми — с каменным лицом, Нобара — всё ещё держа телефон, но уже опустив его. — Итадори Юджи, — я указал на розоволосого парня. — Мой самый жизнерадостный студент. Обладает сверхчеловеческой силой и сверхчеловеческой способностью находить неприятности. — Приятно познакомиться! — Юджи поклонился с энтузиазмом. — Вы очень круто спорили с Годжо-сенсеем! Обычно люди просто соглашаются или убегают. Анна улыбнулась ему — искренне, тепло. — Спасибо, Итадори-кун. Я не из тех, кто убегает. — Фушигуро Мегуми, — продолжил я, указывая на тёмноволосого юношу. — Мрачный, талантливый, с потенциалом превзойти меня. Когда-нибудь. Может быть. Если будет усердно тренироваться лет сто. Мегуми коротко кивнул, его лицо не выражало эмоций. — Приятно познакомиться. — И Кугисаки Нобара, — я указал на девушку, которая наконец убрала телефон в карман. — Остра на язык, быстра в бою и обладает исключительным вкусом в моде. Нобара шагнула вперёд и протянула руку для западного рукопожатия, что было необычно для Японии. — Вы мне нравитесь, — заявила она. — Вы единственная, кто заставил Годжо-сенсея заткнуться больше чем на пять секунд. Пожалуйста, останьтесь в Токио навсегда. Анна пожала ей руку, и я увидел, как между ними промелькнуло что-то вроде мгновенного взаимопонимания. Женская солидарность. Опасная штука. — Я здесь по работе, — сказала Анна. — На несколько недель. Может, дольше. — Отлично, — Нобара кивнула. — У нас будет время. Я наблюдал за этой сценой и чувствовал, как внутри разливается странное тепло. Мои студенты — мои проблемные, талантливые, невыносимые студенты — принимали эту незнакомку, которая только что устроила мне словесную взбучку. Это было... мило. Непривычно. И немного пугающе. — Итак, — я поднял свой пакет с моти, — раз уж мы разрешили наш конфликт цивилизованно, может быть, выпьем чаю? Здесь на втором этаже есть отличное кафе. Они подают матча, который идеально сочетается с этими моти. Анна посмотрела на свои часы — элегантные, минималистичные, явно дорогие. — У меня через час встреча, — сказала она, но потом её взгляд упал на пакет в моей руке, потом на меня, потом на моих студентов, которые смотрели на неё с надеждой (ладно, Юджи смотрел с надеждой, Нобара с интересом, Мегуми с нейтральным выражением, но для него это уже был энтузиазм). — Но, думаю, один час у меня есть. Я улыбнулся — на этот раз по-настоящему, хотя она не могла видеть моих глаз. Но, кажется, она почувствовала, потому что уголки её губ снова дрогнули. — Тогда идёмте, — я жестом пригласил её следовать за мной к лестнице. — Позвольте мне показать вам, как правильно наслаждаться моти по-токийски. — Я знаю, как наслаждаться моти, Годжо-сан, — она пошла рядом со мной, и я отметил, что её шаг был уверенным, пружинистым, как у человека, привыкшего много ходить или... тренироваться? Интересно. — Знать и ПО-НАСТОЯЩЕМУ знать — разные вещи, — парировал я. — Это как с боями: можно знать теорию, но практика — совсем другое. — А вы, значит, эксперт в боях? — в её голосе звучала ирония. — Что-то вроде того, — я пожал плечами. — Я немного тренируюсь. Нобара за моей спиной подавилась смехом. Юджи издал странный писк. Даже Мегуми, кажется, хмыкнул. Анна заметила эту реакцию и её глаза сузились. — Ваши студенты находят это забавным. Почему? — Потому что Годжо-сенсей, — подала голос Нобара, — это... как бы сказать... он САМЫЙ сильный. В мире. Буквально. Анна перевела взгляд на меня, и я увидел, как в её глазах мелькнуло что-то — оценка, переоценка, скепсис и искра любопытства. — Самый сильный в мире, — медленно повторила она. — И вы спорите со мной из-за моти в кондитерской? — Даже у самых сильных есть слабости, — я пожал плечами. — Моя — сахар. Она рассмеялась, и этот смех эхом разнёсся по лестнице, поднимаясь вверх вместе с нами. — Вы удивительный человек, Годжо-сан. Абсолютно нелепый и удивительный. — Я принимаю это как комплимент, — сказал я, толкая дверь на второй этаж. Кафе было небольшим, уютным, с деревянными столами и мягким освещением. Пахло зелёным чаем и свежей выпечкой. Мы заняли столик у окна, откуда открывался вид на улочку внизу — на людей, спешащих по своим делам, на велосипедистов, лавирующих между прохожими, на солнечные блики, играющие на стёклах соседних зданий. Анна села напротив меня, и студенты расселись вокруг: Юджи рядом со мной, Мегуми и Нобара по бокам от Анны. Странная компания. Маг, три будущих мага и европейская бизнес-леди. Сюжет для ситкома. Официантка приняла заказ: матча для меня и Мегуми, ходзича для Анны (она выбрала его, сказав, что любит жареный привкус), какой-то фруктовый чай для Нобары и кола для Юджи (я вздохнул, но промолчал — пусть ребёнок радуется). Пока мы ждали, Анна открыла свой пакет с моти и достала один. Он был идеальной круглой формы, присыпанный рисовой мукой, с едва заметным румянцем на поверхности — признак того, что внутри пряталась начинка из юдзу и белого шоколада. — Они красивые, — сказала она тихо, почти благоговейно. — Почти жалко есть. — Почти, — согласился я, доставая свой. — Но сожаление — для слабаков. Ешьте. Она откусила маленький кусочек, и я замер, наблюдая. Это был момент истины — первая реакция на моти, которые я считал одними из лучших в Токио. Её глаза закрылись, ресницы затрепетали, и по лицу разлилось выражение чистого, незамутнённого удовольствия. Губы слегка приоткрылись, и она издала тихий, почти неслышный стон удовлетворения. Это было... завораживающе. Я забыл о своём моти. Я забыл о студентах. Я просто смотрел, как она наслаждается вкусом, и что-то в моей груди сжималось и разжималось в странном ритме. — Божественно, — выдохнула она, открывая глаза. — Это стоит всех мучений сегодняшнего дня. — Я же говорил, — мой голос прозвучал хриплее, чем я ожидал. Я прочистил горло. — Лучшие в городе. Она посмотрела на меня, и в её глазах больше не было сарказма или вызова. Только тёплая благодарность. — Спасибо, что не забрали их. Серьёзно. Мне это было нужно. — Всегда пожалуйста, — я улыбнулся. — Я рад, что смог внести маленький вклад в улучшение вашего дня. Нобара, наблюдавшая за нами с возрастающим интересом, вдруг спросила: — Анна-сан, а чем вы занимаетесь? Вы сказали, международная торговля? Анна кивнула, делая глоток чая, который только что принесла официантка. — Я консультант по культурной интеграции для европейских компаний, выходящих на азиатские рынки. В основном работаю с Японией и Южной Кореей. Помогаю избегать... недоразумений. — Недоразумений? — переспросил Юджи, его глаза горели любопытством. — Каких? — Ну, например, — Анна поставила чашку, — европейская компания хочет продавать в Японии продукт в красной упаковке, не зная, что красный здесь ассоциируется с... определёнными вещами. Или они планируют маркетинговую кампанию, которая в Европе считается смелой, а здесь — оскорбительной. Я нахожу эти точки трения и сглаживаю их. — Звучит как дипломатия, — заметил Мегуми, и в его голосе прорезался интерес. — Отчасти, — она кивнула ему. — Только вместо стран я работаю с корпоративными культурами. Иногда это похоже на разминирование. Одно неверное слово — и сделка на миллионы евро летит к чертям. — Должно быть, стрессовая работа, — сказала Нобара. — Бывает, — Анна пожала плечами. — Но мне нравится. Я люблю разгадывать людей. Понимать, что ими движет, чего они боятся, чего хотят на самом деле, а не что говорят. Я слушал её и чувствовал, как моё восприятие этой женщины меняется. Она не просто острая на язык красавица. Она умна. Очень умна. И её работа требовала тех же навыков, что и моя — чтения людей, понимания скрытых мотивов, манипуляции (в хорошем смысле) для достижения результата. — И что вы уже поняли о японцах? — спросил я, откусывая наконец свой моти. Вкус взорвался на языке — цитрусовая свежесть юдзу, сладость белого шоколада, нежная текстура рисового теста. Идеально. Анна задумалась на секунду. — Японцы... ценят гармонию больше истины. В Европе и Америке люди скорее скажут горькую правду и поссорятся, но будут знать, что честны. Здесь — скорее промолчат, сохраняя лицо и отношения. Это не плохо и не хорошо. Просто другое. Моя работа — находить мосты между этими подходами. — Мудро, — признал я. — Вы, наверное, хорошо понимаете людей. — Стараюсь, — она посмотрела на меня, и её взгляд стал острее. — Вот вы, Годжо-сан. Вы говорите много, но по существу — мало. Вы шутите, отвлекаете, меняете темы. Вы как... фасад здания, за которым скрывается что-то совсем другое. Я права? Студенты замерли. Юджи перестал жевать. Нобара отставила чашку. Даже Мегуми поднял глаза. Она попала в точку. Прямо в яблочко. С первого раза, после менее чем часа знакомства. Это было... впечатляюще. И немного пугающе. — Браво, — я медленно похлопал в ладоши. — Вы хорошо разгадываете людей, Анна-сан. Я впечатлён. — Не уходите от ответа, — она слегка улыбнулась, но глаза оставались серьёзными. — Я не прошу вас раскрывать все секреты. Просто... интересно. Что скрывается за фасадом самого сильного человека в мире, который спорит из-за моти? Вопрос повис в воздухе. Я мог отшутиться. Мог сменить тему. Мог использовать технику и просто исчезнуть, оставив их всех в недоумении. Это было бы в моём стиле. Но что-то в её глазах — этих голубых глазах, смотрящих на меня без страха, без подобострастия, с искренним человеческим любопытством — остановило меня. — Одиночество, — сказал я тихо. Слово вырвалось раньше, чем я успел его остановить. — В основном одиночество. Тишина за столом стала осязаемой. Мои студенты, которые знали меня лучше большинства людей в мире, замерли, боясь дышать. Анна не отвела взгляда. Она просто смотрела, и в её глазах я увидел не жалость — я ненавидел жалость, — а понимание. — Одиночество на вершине, — сказала она, и это был не вопрос. — Когда ты настолько выше всех, что не с кем поговорить на равных. — Что-то вроде того, — я пожал плечами, пытаясь вернуть лёгкость в голос. — Но у меня есть мои студенты. Они меня раздражают, но в хорошем смысле. — Эй! — возмутился Юджи, но в его голосе слышалось облегчение от того, что напряжение спало. — И моти, — добавил я, поднимая свой пакет. — Моти никогда не разочаровывают. Анна улыбнулась, и улыбка была тёплой, почти нежной. — Моти — это хорошо, — согласилась она. — Но люди лучше. Даже если они разочаровывают. Даже если они не понимают. Люди... они того стоят. Она говорила из опыта. Я видел это в том, как дрогнули её губы, как на мгновение потускнели глаза. У неё были свои шрамы. Свои потери. Своё одиночество. — Вы говорите как человек, который знает, о чём говорит, — заметил я. — Знаю, — она кивнула. — Но это длинная история. Не для первого знакомства. — Тогда для второго, — я улыбнулся. — Вы сказали, что будете в Токио несколько недель. Может быть, мы встретимся снова? Я покажу вам те секретные места с моти, о которых говорил. Она изучала меня долгим взглядом, и я чувствовал, как её острый ум взвешивает все «за» и «против». — Хорошо, — наконец сказала она. — Но при одном условии. — Каком? — Вы снимете повязку, — её голос был ровным, но в глазах плясали искры вызова. — Я хочу видеть глаза человека, с которым пью чай и ем моти. Студенты ахнули. Мегуми напрягся — он знал, что мои глаза не просто глаза. Нобара замерла с чашкой на полпути ко рту. Юджи смотрел на меня с выражением «сенсей, пожалуйста, не делайте глупостей». Я мог отказаться. Мог отшутиться. Мог сказать, что мои глаза — государственная тайна или что-то в этом роде. Но вместо этого я медленно поднял руку к затылку, нащупал узел повязки и потянул. Чёрная ткань соскользнула с моего лица, и мир ворвался в моё восприятие во всей своей полноте. Шесть Глаз, больше не сдерживаемые специальной тканью, впитали каждую деталь: каждую пылинку в воздухе, каждую микротрещину на деревянном столе, каждый оттенок цвета в волосах Анны, каждое биение её сердца, которое внезапно участилось. Я открыл глаза. Голубые. Бесконечно голубые. Цвета чистого неба, цвета пустоты между звёздами, цвета самой бесконечности. Они светились мягким, потусторонним светом — не ярко, но достаточно, чтобы было заметно. Анна замерла. Её собственные голубые глаза расширились, впитывая увиденное. Я видел, как её мозг пытается обработать информацию: глаза человека не могут так выглядеть, это невозможно, это не линзы, это... что это? — Годжо-сан, — выдохнула она, и её голос дрогнул впервые за всё время. — Ваши глаза... — Красивые, правда? — я улыбнулся, но улыбка вышла мягче, чем обычно. — Фамильная черта. — Они... — она запнулась, подбирая слова. — Они как... небо. Нет, больше. Как... бесконечность. — В яблочко, — я кивнул. — Вы первая, кто назвал это сходу. Она медленно протянула руку через стол, и я увидел, как её пальцы дрожат — но не от страха, а от чего-то другого. Благоговения? Любопытства? Она остановила руку в нескольких сантиметрах от моего лица, не касаясь. — Можно? — шёпотом спросила она. Я должен был сказать «нет». Мои глаза были не просто красивой особенностью. Они были оружием. Инструментом. Проклятием и благословением. Люди не должны были смотреть в них слишком долго — это дезориентировало, пугало, вызывало головокружение. Но я сказал: — Да. Её пальцы коснулись моей щеки — легко, как крылья бабочки. Она не прикасалась к глазам, только к коже рядом, но я почувствовал это прикосновение всем своим существом. Оно было тёплым. Настоящим. Человеческим. — Они прекрасны, — прошептала она. — Но в них есть что-то... грустное. Я моргнул. Никто никогда не говорил этого. Люди видели силу. Видели устрашение. Видели красоту. Но никто не видел грусть. — Вы видите слишком много, Анна-сан, — мой голос прозвучал глухо. — Это моя работа, — она убрала руку, и я почувствовал потерю тепла как физическую боль. — Видеть то, что другие упускают. Я снова надел повязку, отгораживаясь от мира, возвращая себе контроль. Но что-то изменилось. Что-то сдвинулось в фундаменте моего существа. — Значит, второе свидание? — спросил я, возвращая в голос привычную игривость. — Там, где я покажу вам секретные моти, а вы расскажете мне свою длинную историю? Она улыбнулась, и улыбка была как восход солнца после долгой ночи. — Договорились, Годжо-сан. Второе свидание. — Зовите меня Сатору, — сказал я. — Раз уж мы теперь друзья по моти. — Сатору, — повторила она, и моё имя в её устах прозвучало как музыка. — Тогда зовите меня Анна. Без «сан». — Анна, — я кивнул. — Договорились. Остаток часа пролетел незаметно. Мы говорили о еде, о путешествиях, о странных обычаях разных стран. Анна рассказывала о своей работе, о том, как однажды предотвратила международный скандал из-за неправильно понятого жеста. Я рассказывал о своих студентах (преувеличивая их подвиги и преуменьшая свои), о том, как однажды Юджи съел проклятый палец (Анна решила, что это метафора, и я не стал её разубеждать). Студенты вставляли комментарии, смеялись, спорили. Это было... нормально. По-человечески. Так редко в моей жизни случались моменты, когда я мог просто быть, а не быть «сильнейшим». Когда я мог говорить о пустяках и не думать о том, какие ужасы могут скрываться за углом. Когда пришло время уходить, Анна встала и поправила свой топ. — Мне пора на встречу, — сказала она с ноткой сожаления. — Но... вот. Она достала из сумочки визитную карточку и протянула мне. Белая, минималистичная, с золотым тиснением: «Анна Громова, консультант по межкультурным коммуникациям» и номер телефона. — Позвоните мне, — сказала она. — Или напишите. Я покажу вам, как правильно есть моти по-европейски. — По-европейски? — я приподнял бровь (под повязкой, но она, кажется, поняла). — Это угроза или обещание? — И то, и другое, — она улыбнулась, и в улыбке снова промелькнула та дерзость, с которой всё началось. — До свидания, Сатору. — До свидания, Анна. Она ушла, и её шаги затихли на лестнице. Я смотрел ей вслед Шестью Глазами, отслеживая её силуэт сквозь стены, пока она не вышла на улицу и не растворилась в толпе. — Сенсей, — голос Нобары вывел меня из транса. — У вас такое лицо... вы влюбились? — Что? — я моргнул. — Нет. С чего ты взяла? — Вы смотрели на неё, как Юджи смотрит на мясо, — сказала она. — Это было... необычно. — И вы сняли повязку, — добавил Мегуми тихо. — Вы никогда не снимаете повязку перед незнакомцами. — И вы пригласили её на свидание! — Юджи выглядел так, будто стал свидетелем чуда. — Годжо-сенсей, это же здорово! Она классная! Я посмотрел на визитку в своей руке. Анна Соколова. Девушка, которая не побоялась спорить со мной из-за моти. Которая увидела грусть в моих глазах. Которая сказала, что люди того стоят. Может быть, она права. Может быть, люди действительно того стоят. Или, может быть, я просто хочу снова увидеть, как её глаза загораются, когда она ест сладкое. В любом случае, у меня был ее номер. И это было началом чего-то. Чего-то, что я пока не мог определить. Чего-то, что пугало меня больше, чем любой враг, с которым я когда-либо сталкивался. Чего-то, что пахло юдзу, белым шоколадом и возможностью. Я убрал визитку во внутренний карман пиджака, туда, где билось моё сердце. Метафорически половинчатое, но сегодня бьющееся чуть быстрее обычного. — Пойдёмте, студенты, — сказал я, поднимаясь. — У нас ещё тренировка. И не смотрите на меня так. Я не влюбился. Я просто... ценю хороший вкус. В моти и в людях. Они не поверили. Я видел это по их лицам. Но они промолчали. И когда мы вышли из кафе в солнечный токийский день, я почувствовал, что мир стал немного ярче. Немного слаще. Немного... интереснее. Может быть, это был сахар. А может быть, это была надежда. В любом случае, я собирался позвонить ей завтра. Или сегодня вечером. Или прямо сейчас. Я достал телефон. — Сенсей, нет! — хором воскликнули студенты. — Сенсей, ДА! — ответил я и начал набирать сообщение. «Анна, это Сатору. У меня есть предложение, от которого вы не сможете отказаться. Оно связано с моти, чаем и, возможно, спасением мира. Но в основном с моти. Заинтересованы?» Я нажал «отправить» и улыбнулся. Начиналась новая глава. И она обещала быть сладкой.