1. Завтра

Let the sky fall

Пусть небо упадёт.

When it crumbles

Когда оно обрушится, We will stand tall

Мы выстоим And face it all together

И выдержим это вместе.

Adele — Skyfall

За неделю Максим приходил ещё трижды. Больше не попадался Кривицкому на глаза — всё подгадывал подходящий момент, когда тот уходил на свои пары, звонил, стучал в дверь, разрываясь между показной вежливостью и плохо скрываемым нетерпением. Всякий раз извлекал из ниоткуда бумаги, требующие немедленного ознакомления, а в последний раз сопроводил те букетом ромашек. Свежих, пахнущих весной — которую Павлова больше не чувствовала, не могла. Рассмеялась помощничку в лицо, совсем как сумасшедшая, и вытолкала прочь, а ромашки зачем-то оставила. Позлить мужа. Пока ещё — мужа. Они почти не разговаривали: две недели назад, когда её назначили главной, окончательно потеряли взаимопонимание и небезразличие, что-то сломалось, и хотя развешенные по новой квартире зеркала всё ещё ловили блеск обручальных колец, тот словно угасал. Прерывался, как пропадающий сигнал. Гена вернулся к вечеру и даже не взглянул на цветы — редкое светлое пятно в привычном полумраке их дома. Не поцеловал её в щёку, которую она не подставила, не погладил её по спине хотя бы по старой привычке. Она копалась в электронных таблицах, тайком держа открытой вкладку с записью своего позорного не-выступления на конференции. Сбилась со счёта, сколько раз включала это видео заново. Анна Петровна посоветовала бы не зацикливаться на плохом, но Анна Петровна осталась в Склифе, тогда как её пациентка отправилась в вынужденный мини-отпуск. Таблетки действовали всё хуже. Через несколько дней была назначена встреча в министерстве, по итогам которой её точно уволят. Она начинала впадать в панику от одной мысли, что неконтролируемая паническая атака случится с ней в любой момент. Вдобавок ко всему, «серьёзный разговор» навис над ними с Кривицким дамокловым мечом. Они собирались провести его вчера, и позавчера, но, похоже, сегодня бежать стало некуда. — Ты правда хочешь пожить отдельно? — не стал тот ходить вокруг да около. Сел напротив — и захлопнул её ноутбук. Словно имел на это какое-то право. Но в этом жесте не осталось никакой заботы, ничего, кроме раздражения. Когда это успело стать главным, если не единственным, что они друг к другу чувствовали? — Я работала. — Ты постоянно работаешь. Поговори со мной хотя бы минуту. — Ладно. Да. Да, я хочу, — это был её честный ответ, и Гена его заслужил. Гена заслужил выслушать всё, что она сейчас скажет, потому что довёл её до такого состояния, потому что стал той самой последней соломинкой, переломившей хребет. Потому что всё равно что предал её своей ложью, своей операцией вопреки запрету. — Я хочу пожить одна, без тебя, и я не знаю, как долго, но я так не могу. Я не могу видеть в тебе человека, с которым была счастлива. Которому доверяла. Не могу притворяться, что я тебя люблю. Гена вздрогнул, весь, словно его больное сердце совершило нехороший кульбит прямо к новому приступу. Наверное, это были жестокие слова, но ей наконец-то стало легче. Она гипнотизировала взглядом ромашки, будто те несли в себе какой-то скрытый смысл помимо полнейшего идиотизма их дарителя. — Хорошо, — вот и всё, что сказал ей Кривицкий. Никакого признания, сопротивления, никаких вопросов. Ничего. — Я не буду с тобой спорить. Уеду в ближайшее время. Но ты должна рассказать мне, как долго у тебя панические атаки и что их провоцирует. — Я ничего тебе не должна, дорогой мой, — рассмеялась и снова открыла ноутбук, чтобы отгородиться. Вернуться к работе, которую у неё уже вот-вот отнимут. И тогда… ничего не останется. Нестерпимо хотелось напиться. Как раньше. Как годы назад, в тот кошмарный период разлада с Кривицким, когда в её жизни появился Алеников. Почему-то Максим навевал давно похороненные мысли о нём, хотя между ними двумя было мало общего. — Дорохов предложил мне выйти к нему пластическим хирургом. На любых условиях. Операция аспирантки прошла очень хорошо, и он… — Хочешь меня довести? — не сдержалась она. Разъехаться было единственным правильным решением, она не могла нормально работать, не могла ни на чём сосредоточиться, когда Гена вот так сидел рядом, постукивал по столу пальцами и с медленной неизбежностью толкал её к нервному срыву. — Ну, что ты ещё собираешься мне рассказать? Нет, она уже знала. Она была катастрофически не готова это услышать, но знала, потому что «уеду» от Гены могло значить только одно. То, как он поступил с ней уже дважды. Будто прочтя несказанное в её глазах, тот кивнул: — Я уеду в Америку. К Маше. На месяц. Честно говоря, она звала меня ещё перед отъездом. — И что же тебя остановило? — она не могла и не хотела сдерживать сарказм. — Я бы не опозорилась на конференции, не потеряла бы свою должность, если бы не ты. — Так, ну всё, — Кривицкий ударил по столу ладонью и поднялся. Переменился в лице. — Я услышал тебя, Ира. Я уезжаю. Буду звонить, в конце концов, я ещё твой муж… Но, видимо, Маша была права. И ты права. Мы пока не справляемся. Хлопнула дверь. Джорджик жалостливо тявкнул. Настала тишина, в которой так легко было заснуть, погрузиться в работу или потеряться в себе. Но — спасибо тебе, муж, за чудесный, совсем не испорченный вечер — теперь та давила на плечи, на голову, словно весила тонну. Теперь в ней можно было увязнуть и не выбраться. В ушах едва слышно звенело — верный признак приближающейся панической атаки. Она не ответила Гене, что их провоцировало, потому что и сама толком не знала. Опасность? Душевная боль? Страх, но не за себя? Вся её жизнь состояла из этого, одно обязательно сменялось другим; просто раньше она могла взять себя в руки, даже став причиной чьей-то смерти, и не теряла сознания, отгоняя смерть от самого родного человека на свете. Она забывала то время. Не помнила, как быть нормальной. Максим принёс ей ромашки. Гена собирался бросить её, потому что она сама об этом попросила. Мир сходил с ума, и, положа руку на сердце, ей всё меньше хотелось в нём просыпаться. Она механически проглотила пару таблеток и рано легла. Не пожелала спокойной ночи и не дождалась этих слов от него. В последние дни, когда они спали в разных комнатах, это стало в порядке вещей.

***

— Да, билет у меня… Паспорт, виза, да, все документы. С работой что? К счастью, вошли в положение… Я заменился. Приеду к экзаменам. Ну, мне придётся, Маш, что ты такое… Конечно. Я тоже. И очень жду встречи. Пока-пока. Павлова перестала делать вид, что не слушает, когда столкнулась с Геной взглядом. Тот устало вздохнул, прошёл мимо неё в коридор, к шкафу. — За чемоданом? Она усмехнулась, запустив обратный отсчёт до своей маленькой — мелочной, может быть, — мести. Ещё две секунды, одна… Грохот. Упс. И его возмущённое: — Чтоб тебя… Ира! Скажи мне, пожалуйста… Вот он примчался обратно в комнату на всех парах, даже запыхался. В одной руке, на весу, держал её чемодан. Полуразобранный, словно только что вернувшийся в эту квартиру из Нижнего Новгорода, а не пробывший в шкафу, в неустойчивом положении сверху на его чемодане, больше недели. Мятая блузка уже выскользнула на пол; за ней, наверное, вот-вот последует и нижнее бельё, потому что именно это станет пиком абсурда развернувшейся сцены, не правда ли? Павлова расхохоталась. Так же, как смеялась две недели назад, запертая в тёмных стенах неуютного кабинета, потерявшая ориентацию в пространстве и времени, измученная, с прогрессирующим психическим расстройством. До слёз. Гена их не заметил, слишком занятый своим праведным гневом: — …что он всё это время там делал? — Что? — непонимающе. — Только не строй из себя… Ира, твой чемодан, который я той ночью разобрал, насколько смог, который ты бог весть как втиснула в шкаф, сейчас вывалился на меня оттуда. Это могла быть самая глупая бытовая травма. — Так мне посочувствовать? Или порадоваться? Что ты хочешь, Кривицкий? Ответов? Он бросил злосчастный чемодан на пол. Зажмурился, провёл по лицу рукой, словно имел хоть какое-то право вот так выставлять себя пострадавшей стороной. После всего, что случилось. — Ответов хотелось бы, да. — Тогда слушай внимательно, — говорить с ним, не скрывая своих немногих оставшихся чувств, не скрывая яда, горечи, обиды и злости, не представляло никакого труда. — Я не разобрала чемодан до конца, потому что моей болезни свойственны депрессивные эпизоды. Ты же врач, ты прекрасно знаешь, что это сбои в работе мозга, но если их подкрепляют внешние обстоятельства, они только усиливаются. Это по твоей милости я сорвала конференцию. Потому что узнала, что ты мне наврал и тайком провёл операцию, за минуту до своего выступления. Вот почему я сейчас в таком состоянии, а чемодан — ну прости, Гена, так получилось. Я не буду оправдываться. Ей не нужно было на него смотреть, не нужно было его слушать, она просто хотела побыть одна. Просто. Одна. Разве она просила так многого? Да, донёсся мгновенный ответ: телефон завибрировал. Она всем нутром чувствовала, что это был Максим. Желание швырнуть телефон в стену разбилось о реальность завтрашней встречи. — Вы что-то хотели? — она ушла в свою спальню. Закрылась. Гена мог собирать вещи в своё удовольствие и уезжать, когда захочет. — Ирина Алексеевна, как вы? Конечно, тот задал ей самый невыносимый вопрос. Как вы пережили те полмесяца комы вашего мужа? Как вы справляетесь с мыслями, что всё повторится? Как вы смогли вырвать из сердца то, что вас уничтожало, вместе с этим человеком? Как вы можете так жить? — Как вы себя чувствуете? Я знаю, что завтра важный и непростой для вас день, я могу чем-нибудь… — Вы общались с Гончаровой? Вот так неформально, знаете, тет-а-тет, — фыркнула она, мигом оборвав этот отвратительный лепет на другом конце линии. — Не подскажете, есть ли мне смысл вообще туда ехать? Может, с должностью всё решено? Тот ещё мгновение молчал, подбирая слова. — Нет, вы что. Я не в курсе, но… Ваше состояние на конференции можно объяснить как угодно. Тогда я сказал, что вам стало дурно, поднялось давление. С каждым может случиться. Мой доклад не вызвал у них нареканий, я ответил на все заданные вопросы и выслал вам отчёт. А потом принёс лично, как помните. Вдруг вы не увидели на почте. Не волнуйтесь, Ирина Алексеевна, сейчас я перешлю вам тезисы, которыми пользовался сам, если в министерстве захотят вас послушать. Но я правда не думаю, что вас планируют снять только из-за… — Но вы это знаете, правда же? Вы знаете, что я посещаю психолога. Что моя психика… — определение «разрушена» стало бы самым подходящим. — Что у меня не всё в порядке. Вы ведь такой наблюдательный. И ещё одна пауза. Пауза-признание. Чем дольше она об этом думала, тем сильнее укреплялась в мысли, что Гончарова знала, куда бить. Даже если Максим вот так вдруг, за четыре дня, переметнулся… а может, до сих пор вёл свою игру… — Я… — вздохнул тот и начал сначала: — Да, я виноват перед вами. В каких-то вещах. Но вы можете на меня положиться, я вам гарантирую. Я хочу, чтобы вы сохранили свою должность, Ирина Алексеевна. Если хотите, я встречу вас завтра. Вернее, я точно вас встречу, вы не должны быть одна… Телефон вдруг выскользнул из рук. Её опять разобрал нервный смех. Когда жизнь успела превратиться в эту низкопробную трагикомедию? — …ина Алексее… — беспокойно орала трубка. Она подняла ту и оборвала звонок только потому, что иначе этот невообразимый человек в четвёртый раз окажется у неё под дверью, а она не хотела даже представлять себе реакцию Гены, не то что видеть воочию. Гена, возможно, уже выносил чемодан за порог. Она выглянула в коридор, с трудом подавив желание лечь в кровать, укрыться с головой и очнуться послезавтра. Нет. Мерил шагами гостиную, баюкая собаку. Бормотал что-то в пушистое белое ухо. Как мило. — Так когда ты улетаешь? — она без сожаления вклинилась в эту семейную идиллию. — Прости, что прерываю ваше прощание. Ответом стал очередной хмурый взгляд, брошенный в её сторону. Как если бы она одна была во всём виновата. — Я же должна это знать, правда? Что ты молчишь? Завтра? — Завтра. Конечно. Опять это чёртово завтра. Она уже заранее его ненавидела. Она ненавидела ромашки, министерство, Америку, все чемоданы в этой квартире. — Уже всё оформил, да? Не тратил времени зря. — То, что меня здесь не будет, прежде всего твоё желание, — тихо, без единой эмоции сказал Кривицкий. — Не переводи стрелки. Если хочешь, чтобы я никуда не летел, я останусь с тобой. Как твой муж. А не где-то на съёмной квартире, где всё равно не смогу тебя видеть. — А вдруг мне станет плохо, — само собой сорвалось с губ. Вдруг тебе станет плохо? — болезненно застыло в глазах. — Думаю, за тобой будет кому присмотреть, — усмехнулся тот, открыто намекая на Максима, и ей стало тошно находиться с ним в одной комнате. Она добралась до ближайшего окна, распахнула его настежь. В дом тут же хлынул ветер. Небо было серым и низким, собирались тучи, весь день моросил дождь, и, по прогнозам, завтра ничего не изменится. Отвратительная для конца апреля погода, отвратительная весна, а ведь год назад, когда Гена восстанавливался, она считала, что хуже не придумаешь. Но кто бы ни писал сценарий её жизни, он не то издевался над ней и получал от этого искреннее наслаждение, не то был последним дураком. Гена встал у неё за спиной — она почувствовала это до того, как услышала. — Я не хочу так прощаться, Ир. Вот так всё оставлять. Но когда я вернусь, станет лучше. У нас с тобой. Я в это верю. — Всегда можно пасть ещё ниже, — под рёбрами, в горле застряла истерика. Может, ещё одна паническая атака. Она беспомощно обняла себя, дрожа от холода. Дождь усиливался, небо опускалось, темнело. Кривицкий на долю секунды прижался губами к её волосам. Отступил. Она не шевелилась. Не знала, что с собой делать. До завтра оставалось чуть меньше четырёх часов.