Часть 1

— Крошка моя, я по тебе скучаю! Я от тебя письма не получаю! —  голосили девчонки сбившись в кружок у открытой двери чёрной пыльной Daewoo Nexia, откуда орал динамик магнитофона. — Ты далеко, и даже не скучаешь! Вторили они Сереже Жукову и прыгали на своих каблуках в такт. Темные и светлые кудри выплясывали вместе с ними. Лера, Вика и Ирка делали так всегда, когда их компания собиралась на пятачке у круглосуточного ларька «Эдем». Как только наступало тепло, а в Ростове оно приходило уже в конце апреля, Кабан и другие пацаны пригоняли сюда свои подержаные иномарки, брали девчонок и, как говорил Лысый «культурно проводили досуг». Девчонки в основном пели, светя короткими юбками, пацаны — пили.  Кабан открутил баклаху и налил пиво в три пластиковых стакана. Поправил потрескавшуюся кожанку. И крикнул поверх музыки: — Лерк! — Он свистнул. — Иди сюда! Та перестала скакать и обернулась. Он протянул ей пол-литровый стакан разливного «Дона». — Я те че, — скривила она губы густо накрашенные кирпичного цвета помадой, — быдло разливное пить?! — Не хочет, дай я, — вклинился Лысый и уже потянул костлявую руку к стакану. — Иди нах, — рявкнул Кабан, убирая от него стакан подальше, и, обращаясь к Лере, мягче добавил: — стаканы́ для дам.  Лера закатила глаза и картинно переложила жвачку за щеку: — Кабан… — Ой, блять, — он вытащил из кармана батиных штанов две помятые купюры. — На, только отвянь. Лера выхватила деньги наманикюренными пальчиками и, стуча каблуками, потрусила через парковку в сторону «Эдема». Прямо на нее из темноты вывернул свет фар — жёлтый, яркий. Лера затормозила. Машина остановилась в нескольких метрах. Вишнёвая девятка. Водитель махнул рукой мол «проходи». Она переложила жевачку ещё раз и торопливо пробежала перед машиной к ларьку.  Быстро стукнула в закрытое окошко, на ощупь, как делала не раз. А сама наблюдала: машина объехала компанию и припарковалась поодаль. Чистая для ростовской пыльной весны. Из водительской двери вышел парень: с темными волосами, в коричневом костюме адидас. Он мягко прикрыл дверь, скользнул по Лере взглядом и не задержался, и направился к пацанам. «Не с района», – подумала она. Не видела его раньше.  — Че, уснула?! — недовольный голос бабки из окна «Эдема» заставил Леру вздрогнуть. — Говорю-говорю, а она рот раззявила! Лерка недовольно повернулась к окошку и перестала следить за тем как неместный здоровается с Лысым, Серегой, с её Кабаном. — Балтику в банке, — она просунула деньги в окошко. Внутри было тепло, ее пальцы обдало приятной волной жара радиатора. Продавщица выдала банку, звякнула мелочь на блюдце, а потом послышался скрип и окошко захлопнулось, отрезая Леру от «райского сада». Она пошла обратно к своим, вскрывая банку на ходу. Девчонки стояли потягивая пиво из пластиковых стаканов и о чем-то переговаривались.  — Ирк, что это за хрен с горы? – перебила их Лера.  — Какой?  — Вон тот, — Лера кивнула на парня в спортивном костюме адидас. Вернее «Абибас» — именно так было написано на его олимпийке сзади, прямо под тремя знаменитыми белыми полосками. — Да это ж Чирик! — захихикала та. — Кореец местный, с соседнего района. — Че, правда? — Угу. Ну, смотри какой узкоглазый. Лера нашла его взглядом: они с Кабаном отошли в сторонку и о чем-то базарили. Говорил Кабан, мотнул остриженой головой в сторону своей «дэу». А этот Чирик слушал молча, кивал редко, смотрел не на Кабана, а куда-то поверх его плеча — в сторону их машин. Его глаза бегали по пустой парковке ни за что не цепляясь, но будто что-то ища.  Лера смотрела: ну да, вроде глаза узкие, но не то чтобы очень. Вот щеки большие, детские — это да. И губы — полные, как девки рисуют карандашом. А у него — свои. — …и мать у него — корейка, — продолжала Ира. — На центральном рынке с палаткой шмотья стоит. Откуда-то оттуда челночит. Мамка у ней халат покупала.  – Хороший? – спросила Лера. – Кто ж его знает, – пожала плечами Ира. – Он же не местный. Мы так, пару раз пересекались. Но не общались.  – Я про халат, дура. – Лера закатила густо накрашенные глаза.  – А. Хороший, – кивнула Ира. – Мамка носит. Пока не выстирался даже. Не то, что местное производство.  — Говорят, в Корее собак едят, — влезла Вика, кутаясь в пиджак с подплечниками.  — Фу! Гадость какая! — скривилась Лера и даже отпрянула от нее. А потом опять посмотрела на корейца. Ну не похож он на того кто ест собак — глаза не злые. — А че он Чирик-то?  — Может имя такое корейское, — Ирка выпятила губу. — А может болеет? Ну, в смысле чирь под глазом. Вон какие маленькие глазки-то. Точно часто болеет.  — Да ну…. — А может у него голос девчачий? Ну такой: ЧИРИК-ЧИРИК! — заголосила Вика, перекрывая стенания музыки. — Ты дура?! — зашипела на нее Лера. – Сейчас услышит же… Тем временем Чирик мазнул по ним взглядом, кивнул Кабану, пожал руку и, сев в машину, уехал.  Музыка из машины Кабана долбила «Люби меня люби жарким огнем, ночью и днем…». Довольный Кабан шёл к Лере раскинув руки и пританцовывая. Она знала что будет дальше: он попытается неуклюже затанцевать ее, наступит на ноги своими туфлями-ластами, а потом попытается засунуть свой язык ей аж в глотку.  *** Лера стояла на остановке у ДК и материла Кабана. Шёпотом. Потому что вслух — страшно, да и некому слушать. Единственный фонарь над покосившимся козырьком то ли жил, то ли умирал: мигал с противным электрическим треском, выхватывая из ночной темноты облупленную крышу остановки, ржавую урну, её саму — в короткой юбке и джинсовой куртке, накинутой на голые плечи.  Апрель в Ростове — он такой. Днём солнце жарит, как в мае, а к вечеру с Дона тянет сыростью, и холод забирается под куртку, под юбку, под самую кожу. Лера переминалась с ноги на ногу уже битый час, пытаясь согреться, и в сотый раз прокручивала в голове их последний разговор. «Заеду, Лерк, зуб даю. Только машину надо забрать из ремонта. К девяти будь у ДК». Зуб он давал. Урод. И не приехал. Фонарь мигнул и погас. На пару секунд наступила полная, непроглядная темнота. Лера замерла, поежилась. В такой тьме даже звуки становятся другими — громче, ближе. Шорох шин по асфальту она услышала раньше, чем увидела свет фар. Машина вынырнула из-за угла ДК и покатила прямо к остановке сбрасывая скорость. Лера внутренне похолодела. Не узнала. Номера незнакомые. Сердце бухнуло в рёбра: снимут. Вот прямо сейчас. Дверь откроется, и оттуда… Она машинально отступила на шаг назад, за остановку, приспустила юбку — насколько та вообще поддавалась, — ссутулилась, втянула голову в плечи, убирая светлые волосы под ворот куртки. Сумку прижала к боку, как самое ценное. Машина остановилась. Стекло со стороны пассажира поползло вниз. «Ну вот, так и думала. Может просто сережки отдать? Золотые же», – пронеслась лихорадочная мысль в голове Леры.  Из тёмного нутра салона донёсся голос — мужской, молодой, но какая разница… все равно незнакомый, без местной хрипотцы: — Тебя подвезти? Лера не ответила. Даже не шевельнулась, стоя за остановкой. Только пальцы крепче сжали сумку. Она знала это правило: не отвечаешь — не существуешь. Может, уедут. А если нет, тогда уже и серьги…  Машина не уезжала. Вместо этого хлопнула водительская дверь. Лера выглянула из своего укрытия: над машиной, попав в мутный свет ожившего фонаря, показался… кореец. Чирик. В том же коричневом «Абибасе», в котором она видела его и в прошлый раз. Он махнул ей рукой — коротко, по-деловому: — Садись. Автобуса уже может не быть. Лера выдохнула. И только сейчас поняла, что всё это время не дышала. Осмотрелась по сторонам — пусто, темно, только ветер гоняет прошлогодний тополиный пух пополам с пылью. «Они же с Кабаном базарили тогда», – подумала она. – «Если что – Кабан его найдет и закопает».  И села. В машине пахло. Не бензином или прокуренным дерматином, как у Кабана. Пахло чем-то сладковатым, тёплым — не то вишнёвым освежителем, не то просто чистотой. Лера даже замерла на секунду, втягивая носом этот чужой, непривычный уют. — Куда? — спросил Чирик, берясь за руль. — Красноармейская, двадцать четыре, — машинально отчеканила она, как в маршрутке. Он кивнул и тронулся. Мягко, без рывка. Лера покосилась на его руки на руле. Широкие ладони, длинные пальцы. Чирик вёл аккуратно, но не медленно. Сосредоточенно смотрел на дорогу. В жёлтом свете встречных фонарей его лицо на секунду высвечивалось: нос — маленькая кнопка, губы — полные, щёки — как у ребёнка.  «Потому что кореец, наверное», — подумала Лера и тут же устыдилась своей мысли. Глупость какая-то. Молчание затягивалось, становилось неловким. Чирик, видимо, тоже это почувствовал. Он потянулся к магнитоле, нажал кнопку. Из динамиков полился почти родной голос Сережи Жукова. — «Руки Вверх» подойдёт? — спросил Чирик, чуть повернув голову. — Ага, — кивнула Лера и даже чуть расслабила плечи, опустила сумку, которую все это время сжимала под мышкой, на колени. «Студент» играл. Она машинально начала подпевать про себя, но тут же одёрнула — не дома, не с девчонками. Чирик не пел. Он просто вёл машину. — Я Лера, — вдруг сказала она, решив, что надо как-то обозначиться. — Я знаю, — ответил он, не отрывая взгляда от дороги. Лера хмыкнула. Повернулась к нему всем корпусом, чуть улыбнулась — та самая улыбка, которой она обычно начинала флиртовать. Срабатывало безотказно. — Откуда? Следишь за мной, что ли? — Кабан говорил, — спокойно ответил Чирик, и вся её игривость разбилась об этот ровный тон. — А-а, — протянула она, откидываясь обратно на спинку кресла. — У вас дела какие-то с Кабаном? — Машину его чинил. — А ты че? Механик? — Подрабатываю. — И как? Починил? — М-м, — коротко кивнул он и включил поворотник. Щелчки поворотника звучали громко в тишине салона. — Позавчера отдал. Внутри у Леры что-то оборвалось и тут же вспыхнуло злостью. — Вот же ж сука… — вырвалось у неё сквозь зубы. Чирик смешно поднял одну бровь — широкую, прямую — и на секунду перевёл на неё взгляд. Буквально на мгновение. Но Лера успела заметить в этом взгляде не осуждение, а скорее любопытство. — На уши лапшу мне навешал, — пояснила она, закипая. — Сказал, что из мастерской машину только сегодня заберёт. Я из-за него на остановке торчала, как дура. Гандон рваный. Чирик фыркнул. Негромко, но искренне. Уголок его губ дрогнул, но он тут же спрятал улыбку, сделав вид, что смотрит в боковое зеркало. Лера заметила и это. — А я — Чонсу, — вдруг сказал он, когда молчание снова стало затягиваться. Лера не поняла. Нахмурилась. — Чего? Ты же Чирик. — Но это ж не имя… — Он бросил на нее короткий взгляд с укоризной. Лера уставилась на него так, будто он сморозил несусветную глупость. — Чем не имя? Кабана все Кабаном зовут. Кто вспомнит, что он Володька? Дети у него родятся, и те будут Кабановичи по документам. И нормально. Чирик хохотнул мягко, тепло, как-то по-мальчишески, даже головой покачал. И сжал руль крепче.  — Не боишься своих детей на такую судьбу обрекать? — Пха! Ещё чего! Рожать от таких! Лучше сразу удавиться. Вырвалось резче, чем хотела. Она тут же смутилась, почувствовала, как жар приливает к щекам. Чирик снова глянул на неё — теперь чуть дольше. В его глазах мелькнуло что-то, чего она не поняла. — Не, ну Владимировичами, конечно, запишем, — добавила она тише, поведя плечами. — Если доживём. Она отвернулась к окну. За стеклом проплывали тёмные дворы, редкие освещённые окна, вывеска «Продукты» — блеклая, с облупленной краской. Лера вдруг почувствовала, как сильно она устала. И как сильно хочет есть. Живот выдал её с головой. Заурчал громко, протяжно, на всю машину. Лера сжалась в комок, втянула голову в плечи и сделала вид, что очень внимательно слушает песню. Даже замычала что-то себе под нос. Чирик не повёл и бровью. Только сказал: — Конфету хочешь? Лера замерла. Потом осторожно покосилась на него. — Какую? — «Каракум». Открой бардачок, там были. Она потянулась к бардачку, нажала на кнопку. Внутри лежали конфеты — штук пять, россыпью, и ещё какие-то мелочи: фонарик, перочинный нож, кассета без коробки. Лера замерла, глядя на конфеты, как на сокровище. Дома сладкое бывало редко, по праздникам. Да и на диете она вроде как — капустной, от неё сиськи растут. Так девчонки говорили. А может, и не диета вовсе, а просто денег нет. Кто его разберёт.  — Можно? — спросила она зачем-то. — Угощайся. Она взяла одну «Каракум». Развернула. Конфета оказалась свежая, мягкая, шоколад таял на языке, а внутри хрустела вафля. Лера съела её быстро, почти не заметив. И тут же поймала себя на том, что смотрит на открытый бардачок. Там оставались ещё несколько штук. — Возьми ещё, если хочешь, — сказал Чирик, не глядя на неё. — Да ну, сладкое — вредно, — отмахнулась Лера. Выдержала паузу. — Ну ладно. Только одну. Взяла вторую, зажала в кулаке. Машина плавно сбросила ход и остановилась у знакомого до боли подъезда с покосившейся дверью, обклеенной бумажными объявлениями в два слоя. — Это здесь? — спросил Чирик, вглядываясь в темноту. Лера вздохнула, глядя на панельку. Серая, в трещинах, которые коммунальщики замазывали чёрной, жирной массой, похожей на гудрон. Весь дом был исполосован этими чёрными шрамами, как старый зэк. — Чистилище, — тихо сказала она. — Узнаю и с закрытыми глазами. Чирик промолчал. — Спасибо, что подвёз, — она открыла дверь и быстро выскользнула наружу. Пока не предъявил счет за поездку. И конфеты. Холодный воздух тут же обжёг ноги. Лера захлопнула дверцу и резвым шагом, почти бегом, направилась к железной двери подъезда. Уже у самого входа она обернулась. Вишнёвая девятка всё ещё стояла. Но Чирик на неё не смотрел. Он смотрел прямо перед собой, на дорогу, и руки его лежали на руле — спокойно, ровно. Будто ждал, пока она зайдёт. — Странный какой, — пробормотала Лера и потянула на себя тяжёлую дверь. Внутри пахло кошками и сырой штукатуркой. Она поднялась на пару ступенек и только тогда услышала, как на улице мягко заурчал мотор и вишнёвая девятка уехала в ночь. Лера выдохнула, разжала кулак. На ладони лежала конфета «Каракум», чуть подтаявшая от тепла. Она сунула её в рот. И блаженно улыбнулась. *** Дверь подъезда шарахнулась о стену. Изнутри вылетел Кабан. За ним Лера в сарафане и съехавшей с тонких плеч кофте, и одном шлепанце. Второй она уже занесла для удара: — Что?! Нечего сказать? Я тебя до десяти ждала! Скотина ты паршивая! — Лера попыталась ударить его в спину но тот увернулся.  Бабки на лавке у подъезда замерли. Перестали лузгать семечки.  — Отвали психичка! — кричал Кабан. — …У ДК. Ты сказал — в девять. — Дела у меня были! — Кабан шагнул к своей машине, припаркованной у подъезда. — Я тебе что, отчитываться должен? Ты кто вообще такая?! — Я-то?! — Лера повысила голос. — Я дура, которая верит, когда мужик говорит «заеду»! — Я сказал может быть! Если машину заберу!  — Да кому ты пиздишь! Ты машину два дня как забрал. — И Лера наконец запустила в него тапком со всей злости.  Кабан на секунду застыл обескураженный. А потом зло, но не так громко сказал: — Да иди ты нахуй, в мои дела лезть! Он резко дернул ручку двери своей пыльной дэу. Сел, хлопнув дверью так, что эхо пошло по всем пятиэтажкам. И газанул, срываясь с места. — А что ж ты приехал?! — все еще кричала ему вслед Лера. — Сам. Сам!  Раз я лезу-то, а?! Как в трусы руки совать, так он первый, а как… Бабки за её спиной одобрительно закивали и проводили машину взглядами, и тут же зашушукались. — Явился, хамло, — донеслось от Валентины Петровны. — А она-то хороша, — подхватила Зинаида Михайловна. — Юбка — срам один. И чего мать смотрит? Лера развернулась, поправила перекосившийся желтый сарафан и зло зыркнула в сторону бабок. — Ой, вас вот не спросили! — донесся каркающий голос откуда-то сверху. Бабки подняли взгляд к третьему этажу, где облокотившись на покоцанные перила балкона стояла лерина мать с лопаткой для картошки и перекинутым через плечо засаленным полотенцем.  — А я тебе говорила, — она возмущенно подняла «перманентные» брови. — Опять орете на весь двор? — Мам… — Связалась с этим… Тьфу. Что у него есть-то? Машина и та битая, бабки то густо, то пусто… А ты кто ему? Жена? Дочь? Никто. А он командует. — Ой, все, мам! — Лера махнула рукой и поправила вязанную кофту, слезшую с плеча вновь. И пошла вдоль окон к соседнему подъезду. Постучала по железному откосу подоконника. Через несколько секунд, отодвинув занавеску в окно высунулась Вика. Увидев нахмуренное лицо Леры, она кивнула и скрылась за занавеской. Через минуту хлопнула дверь подъезда. Качели скрипели. Старые, облезлые, с облупившейся зелёной краской, они стояли на площадке за домом, рядом с покосившимся грибком-песочницей и ржавой горкой, с которой уже лет пять никто не катался, потому что днище проржавело и отваливалось.  Лера и Вика раскачивались — вяло, по инерции, как будто обеим было не до детских забав. — Он чё, совсем козел? — Вика покрутила пальцем у виска. — Ага, — согласилась Лера. — Ну и козёл. — протянула Вика. — И че, ты пешком шла что ли впотьмах? — Меня кореец довез. — Кто? — Ну этот, помнишь приезжал на пятачок недавно. Чирик, — уголок губ Леры приподнялся. — А-а-а, этот кореец, с рынка, — Вика хмыкнула, вытащила из кармана пачку сигарет, закурила. — А он там че? Че хотел? — Откуда я знаю, — Лера пожала плечами. — Может случайно проезжал. Вот и довез. Ещё и подождал пока я в подъезд зайду. Не то что некоторые… Вика присвистнула. — Ого. Джентльмен хренов. Или на жопу пялился. А ты че? — А че я? — Лера посмотрела на нее с вызовом. Вика только пожала плечами.  — Я за Кабаном, — грубо сказала Лера и вытянула длинные ноги, упираясь пятками в землю. — Не, ну в щечку-то можно… он считай спас тебя. А то б ты че, сама по курмышам? Там же через весь соцгород чеплыжить…  — Он же кореец… – В щечку можно, — заключила Вика, выпуская сигаретный дым и стряхивая пепел. Лера хотела засмеяться вспомнив те детские щеки, но вдруг замолчала. Перед глазами всплыло: вишнёвая девятка, чистый салон, запах не то вишни, не то просто свежести. И этот парень. С длинными пальцами на руле. С его вкусными конфетами «Каракум» в бардачке. И с пухлыми как у девчонки губами.  — Джентльмен, — протянула Лера чуть улыбнувшись. — Приличный. Сразу видно. — А приличные, они скучные, — Вика затушила сигарету о стойку качели. — С ними ж не поорёшь, не помиришься. Никакой страсти. Лера кивнула, но внутри что-то слабо царапнуло. «Скучные». А разве вчера в машине ей было скучно? Она вспомнила, как он смешно поднял бровь, как фыркнул от её «гандон рваный», пряча улыбку. И в машине у него «Руки вверх», а не «Голуби гадят на головы». Нет. Не скучно. По-другому. Непонятно. — Он, наверное, просто знал, что Кабан ему вломит, если узнает, — сказала она вслух, пробуя эту мысль на вкус. — Поэтому и не приставал. — Ну да, — согласилась Вика. — Кому охота по морде? Лера оттолкнулась ногами от земли, качели взлетели выше. Она вдруг поймала себя на странной, тёплой мысли: ей нравилось, когда её ревнуют. Когда из-за неё готовы вломить. Это значит — нужна. Значит — ценная. Кабан вломит Чирику — значит, она чего-то стоит. Может, и надо было ему сказать. Только вот Чирик ничего такого не делал. Даже, скорее всего, на жопу её не пялился, когда она шла до подъезда. Лера раздосадовано вздохнула. Даже обидно как-то. Ну не мог он быть таким шёлковым просто так. Не принц же, в конце концов. Хотя из Кабана тоже такой себе принц. Соврал про машину. Не мог сразу сказать, что не заберет? Она бы тогда не ждала на остановке полтора часа. Нет в этом мире принцев. Наверное. Лера опять вздохнула и оттолкнулась посильнее — качели взмыли в воздух. Раз нет в Ростове принцев, можно было просто… помечтать. О том, как он смотрит, как ждёт у подъезда, как угощает конфетами. И сознание, помимо воли, опять подкинуло картинку: Чонсу. Не Чирик. Чонсу. С его милыми детскими щеками, с глазами — не злыми, нет, внимательными. И с чёрными волосами, которые он не остригал под ноль, как Кабан или Лысый, как все пацаны вокруг. У него волосы падали на лоб двумя мягкими волнами, и он носил прямой пробор — аккуратный, чёткий, как по линейке. Это было… красиво. Не по-пацански. По-своему. — Лерк, ты чё зависла? — Вика помахала рукой перед её лицом. — А? — Лера моргнула. — Да так. Мечтаю. — О чём? — О принце. — Она улыбнулась и снова оттолкнулась от земли. Качели заскрипели. Где-то вдалеке лаяла собака. Над панельками плыли серые ватные облака. Лера качалась и думала, что принцы, наверное, всё-таки существуют. Где-то. Может, даже не такие уж заморские. *** На дворе стоял жаркий конец мая. Ростов плавился. Асфальт дышал жаром, пыль висела в воздухе, и даже воробьи обленились — сидели в тени ларьков, разинув клювы. Лера и мать отправились на Центральный рынок за едой и за обновкой для Леры. Кабан дал денег на платье — просто сунул несколько мятых купюр и буркнул: «Купи себе чего-нибудь». Не «красивое», не «чтобы тебе шло». Просто «чего-нибудь». Лера деньги взяла. Не присмотрит себе платье какое, так хоть кусок говядины купит.  Они шли по рядам с одеждой уже с пакетами — картошка, лук, пучок петрушки, — и глазели по сторонам. Мать кивала то в одну палатку, то в другую: — Вот это платье ничего так. И вот то. Смотри, с люрексом. — Мам, это для старух, — морщилась Лера. — Я тебе дам «для старух»! — Мать шлёпнула её пакетом по заднице, но не зло. — А зачем деньги взяла, раз не знаешь, что брать? — А че, отказываться что ли? Кто его знает, когда ещё даст. Мать только вздохнула. Они остановились у прилавка с трикотажем. Лера зацепилась взглядом за красное платье на пуговицах — висело на плечиках, такое яркое, почти морковное, на солнце. И рукава-фонарики, и фасон летний. Мать уже щупала какие-то кофты для себя, прикладывала к груди, морщилась. Лера краем глаза заметила движение в соседней палатке. И залипла. Высокий парень. Спина. Плечи широкие, талия узкая — не как у Кабана, мешок мешком, а ладный, складный. Майка мокрая от пота липла к позвоночнику, обрисовывая каждую мышцу. Он вытер лоб рукой в хэбэшной перчатке, чуть повернулся — в три четверти, — что-то записывая в измусоленном блокноте. Лера узнала его – Чирик. «Ну да, его мать же тут работает», – подумала она.  — Лер, ты чего застыла? — Мать дёрнула её за рукав. — Иди мерь платье. Чего стоишь как неродная? Лера мотнула головой, отгоняя наваждение, и пошла за шторку. В палатке отчего-то пахло салом и новой одеждой. Картонка, прикрытая ситцевой занавеской, зеркало с трещиной в углу. Лера стянула старую футболку, потянулась к платью — и вдруг услышала сдавленный «ах». Замерла. Повернула голову. В брезентовой палатке, на уровне её задницы, зияла дыра. И в той дыре, в соседней палатке, что-то быстро мелькнуло. Лера прищурилась — и увидела знакомый затылок с чёрными волосами и прямым пробором. Чирик. Стоял отвернувшись от дыры, упирая руки в боки, рассматривая ряд джинсов, висевших у противоположной стены его прилавка.  Лера хмыкнула. Надела платье. Красное, из крепдешина, с белыми перламутровыми пуговицами спереди — село как влитое. Она вышла из-за шторки, покрутилась перед матерью. — Ну как? — Ох, Лерка! — мать всплеснула руками. — Идёт! Прям твоё. Берём? — Берём. И пойду в нём. Мать пошла торговаться, а Лера, хитро улыбаясь, подхватила свой пакет с едой и направилась к соседней палатке. Чирик стоял спиной в самом углу и перебирал футболки — слишком сосредоточенно, будто от этого зависела его жизнь. — И давно у вас тут кинотеатр открыли? — спросила Лера, скрестив руки на груди. Он замер. Широкие плечи напряглись. Медленно, как под гипнозом, обернулся. Щёки красные. Глаза бегают. Руки теребят ни в чём не повинную футболку. — Я не... Там дырка. Я не смотрел. — Ага. Слышала я, как ты не смотрел. Ага. — Я испугался. — Он неловко потёр затылок. — Я заклею. Лера фыркнула. Она не злилась. Ей даже... было приятно? Он не пялился нагло, не отпускал сальных шуток. Он испугался. Как мальчик. Как нормальный человек, который случайно увидел то, что видеть не должен был, и не знает, куда деваться от стыда. — Ладно, Чирик. Живи. — Она благосклонно закатила глаза. — Платье-то хоть нормальное? Он посмотрел на неё. Быстро, оценивающе. И отвел глаза. Кивнул: — Красивое. Тебе идёт. Лера улыбнулась, чувствуя, как горят собственные щёки. От жары, само собой. «Красивое». Сказал как отрезал. Не «ничё так», не «жопа что надо». Просто — красивое. Мать всё ещё торговалась. Лера не уходила. Стояла, покачиваясь в старых шлепках и новом платье, смотрела, как Чирик раскладывает вещи. Пакет с картошкой оттягивал руку. — А я? — вырвалось у неё. И она сама замерла от собственной смелости. Чонсу посмотрел перед собой — не на неё, а куда-то в пространство. И опять кивнул: — М-м. И ты. Лера расправила плечи. Улыбка стала шире. Спроси такое Кабана — тот бы быканул: «Я ж сказал уже про платье, чё тебе ещё надо». Или вообще не оторвал бы взгляд от тарелки и выплюнул сквозь котлету: «Сойдет». А этот... Этот сказал. И, кажется, не соврал. Они стояли, молчали. Лера смотрела на него, он — куда угодно, только не на неё. — И чё, берёшь? — не выдержал он первым. Повернулся, взялся за какую-то блузку, сложил аккуратно. — Ага. А ты чего тут? Работаешь? Пакет совсем больно врезался в пальцы – Лера переложила его в другую руку. Чирик опустил взгляд — на пакет, на её пальцы, сжавшие ручки. Ничего не сказал. Просто посмотрел. И отвёл глаза. — Работаю, — сказал он просто. — А я думала, ты машины чинишь. — И это тоже. Когда время есть. Он подошёл ближе — не специально, просто потянулся за следующей вещью. Лера почувствовала запах тела, но какой-то приятный, и ещё — чуть-чуть бензина. Наверное, от перчаток. — Типа хобби? — любопытничала она. — Просто нравится. — М-м-м, — довольно протянула Лера. — А я готовить люблю. Мой вишнёвый пирог самый вкусный, закачаешься. Сама рецепт придумала. Чонсу чуть приподнял бровь — на секунду, едва заметно. Но не стал ничего говорить, хотя взгляд его на мгновение стал теплее. — Круто, — сказал он и хотел добавить что-то ещё, но не успел. — Лер, ну ты чего там застряла-то? Мать заглянула в палатку и уставилась на молодого человека. Осмотрела с головы до ног — быстро, цепко, как прокурор. Чонсу перевёл взгляд на неё, кротко сказал: — Здрасьте. И из вежливости отвёл глаза. Чтобы не смотреть в упор на чужую мать, которая смотрит на него как на вора. — Здрасьте, — каркнула мать с претензией, будто Чонсу должен был ей денег. И потеряла к нему всякий интерес, переключившись на дочь: — Чего стоишь? Нам ещё курицу купить надо. Мать ушла. Лера переложила пакет в другую руку ещё раз — картошка всё-таки тяжёлая. Чонсу поймал взглядом это движение, приоткрыл рот, будто хотел что-то сказать. Но Лера уже улыбалась: — Ну, бывай, Чирик. — И, взмахнув волосами, кокетливо добавила: — Ой, Чонсу. Она развернулась и пошла вслед за матерью.  — Кто это? — спросила мать. — А, — повела Лера плечом, — друг Кабана. Она шла и чувствовала, как новое платье приятно облегает бёдра. И виляла ими — самую чуточку. А вдруг он всё-таки смотрит? Картошка вдруг стала не такой уж и тяжёлой.