Свинное рыло

Серые окраины города. Десятки заводов, как ржавые ребра, торчащие в небо. Ржавая теплотрасса, облезшие деревья. Воздух здесь не просто грязный — он пахнет гнилью с мясокомбината, пропитывая одежду и кожу. Пейзаж — вечно дымящие трубы. И даже дома не было ничего красивого: вздувшийся деревянный пол в старой пятиэтажке, ядовито-зеленые стены подъезда, дверь, которая захлопывалась с таким грохотом, словно с платформы рухнул комбайн. Пошлые надписи на стенах, запах плесени и старости, сочившийся из каждой щели. Детская площадка? Наверное, так это называлось в документах. На деле — ржавые качели и лужа грязи, которая на моей памяти не высыхала никогда. В ней проводили лето соседские дети, и я вместе с ними. Мы сидели в этом месиве по уши: строили куличики из жижи, играли в войнушку. По утрам мы видели, как из нее доставали алкашей, которые ночью не дошли пару метров до лавки и просто уснули в грязи. Помню, как с балкона орала бабка. Она пила столько, что я не помню дня, когда она была трезвой. Кажется, она была матерью моей матери. Или отца? Неважно. Она тоже мало что помнила обо мне. Вместо имени она всегда кричала: «Свиное рыло!». Ей не нравился мой вздернутый нос, а вспоминать, как меня назвали при рождении, было слишком сложно для ее проспиртованного мозга. Так я и стал Свином раньше, чем научился завязывать шнурки. О матери я почти ничего не знал. Бабка ворчала, что она — «сука неблагодарная», выскочила за иностранца и уехала «жрать омаров». Слышал от соседок, что у нее там еще трое детей, мои братья и сестра. Но я их никогда не видел. Нас не знакомили. И, что странно, меня это совсем не обижало. Интересно, почему? С отцом, впрочем, дела обстояли не лучше. Я не знал его. О нем не упоминали ни бабушка, ни соседи, дома фотографий тоже не было. Почему? Не знаю, не помню. Странно, почему бы это? Хотя в детстве я об этом не задумывался — алкашки-бабушки мне хватало с головой. Все, что вспоминаю: где-то в семидесятом году меня отправили в детский сад. Видимо, бабке надоело заталкивать меня в ванную после той лужи во дворе. Двадцать детей, все одногодки, внешне мы были чем-то даже похожи, хотя я все равно выделялся. Я был белобрысым, и мой "пятачок" торчал вверх, тогда как остальные дети были темноволосыми. Воспитательница, женщина лет сорока, была доброй, иногда. Она часто называла нас "поросятами", но других — лишь когда они упадут в лужу или где-нибудь испачкаются. А меня? Меня опять называли так из-за вздернутого носа. Тоже мне, честь. На этот период жизни я не жалуюсь. В школе было не лучше. И хотя из каждого чайника я слышал: «Школьные годы самые лучшие!», едва ли. Там я получал по щам чаще, чем дома. Одноклассники мне попались интересные: все чистенькие, опрятные, пахнущие хлоркой. А кто-то — и вовсе зарубежными «ароматами парфюма», особенно девчонки, чьи папаши владели теми самыми заводами, на которые я смотрел каждое утро в окно. Кстати, слышали эту фразу: «Дети бывают жестоки»? Это факт, особенно если у них нет тормозов. Хотя о чём это я? У меня их тоже не было. Впрочем, не то чтобы они появились сейчас. Но, пожалуй, тогда я был похуже, и в драки иногда влезал специально. Так я и познакомился с Олегом, своим другом. Он классный парень. Вот только из-за того, что этот гений стал со мной общаться, к нему приклеилось прозвище "Снифф". Не только из-за этого, конечно, ведь внешне он был обычным, девочки даже говорили, симпатичным. Свин и Снифф — забавно, не так ли? То ли ещё будет. Олег, кстати, не оценил, когда его так назвали. Он тогда из носа того "шутника" сделал такую кашу, что даже я оторопел. Но я не ушёл, пришлось драться вместе с ним. Но Олег действительно оказался классным. То, как он играл на гитаре, меня восхищало. Дома у него было уютно: просторная двушка, своя комната. Родителей, правда, никогда не было дома – горбатились на мясокомбинате. Но у них на улице почти не воняло гнилью, поэтому почти все школьные годы мы провели в его дворе. Общаться мы продолжили и после школы. Олег пошёл в ПТУ — на слесаря или токаря, не помню точно. Надо бы как-нибудь глянуть его диплом. Наши одноклассники тоже разошлись: кто в ПТУ, а кто метил в институты. Кстати, метили туда именно те, с парфюмом и папочками, которые сливали деньги на "светлое будущее" своих зажравшихся чад. И вот вопрос: кто из нас после этого ещё "Свин"? Я, кстати, пролетел мимо институтов. Как только закончил школу, мне почти в тот же день прилетела повестка. Не то чтобы я был против. Классно это — уважение от соседей сразу появилось. Бабки, правда, причитали, что убьют меня там, но деды и дядьки-алкаши подбадривали. Мол: «Мужик, вот отслужишь — и все двери перед тобой открыты будут». Кстати, не советую верить этим словам. Может, для тех, кто мечтает об армии или работе в органах, это и классно. Вот только я — никто. Хотя почему никто? Я — Свин. Кстати, не представился. Меня Макс зовут. Ну, или Свин. Как вам приятнее будет. И что думаете? Я действительно встал в строй — воевать за Родину. Странно это, конечно, но вариантов других не было, да и дядьки с дедами всё же дали своеобразную мотивацию. Первое время служить было легко, а потом стало тяжелее. Стало чаще прилетать: за косяки, потом за форму, за стойку, короче, за всё. По тупости подставился под пару пуль. Из-под огня меня на своей спине вытаскивал Димасик — здоровый такой кабан. Не шучу: ростом почти два метра, плечи — сажень. Он потом и навещал меня в лазарете, историями из жизни делился. И понемногу начал пропитываться лазаретным запахом спирта и хлорки вместе со мной. Оказалось, мы в одном городе росли, только в разных районах. Вид из окон у нас был одинаковый, только у него — из детского дома. Дима боксером был, но забросил, стал на барабанах играть. Ему директор детдома предложил: «Надо, мол, и в творчестве развиваться». Не прогадал — Димасик оказался талантливым. Ритм чувствовал как никто другой, да и сам был не против. Видели бы вы, как он на кастрюлях в армии играл! Правда, потом от старшины прилетало за грохот, но было весело. Везде свои плюсы. Димасик, кстати, когда смеется — хрюкать начинает. Его сначала «Кабаном» называли — за смех и габариты. А когда он со мной общаться начал, приклеили прозвище «Снафф». Ему зашло. Не то что Олегу, который так и остался для всех «Сниффом». Из армии мы вернулись и, мягко говоря, не обрадовались. Началась Перестройка. Не то чтобы я понимал, что это такое, но потом ощутил на своей шкуре. Димасика и Олега я, кстати, познакомил, и они сразу нашли общий язык, особенно когда рассказали друг другу о своих прозвищах. Классно получилось. Нашли пару подработок: Олег на заводе слесарем за копейки, Димасик в автомастерской, тоже за копейки. Я недалеко ушел — разнорабочим устроился. Но из приятного: пока вместе держались, решили снять квартиру на троих. Идея была неплохая, и всё сложилось удачно — подальше от заводов, от запаха гнили, который остался даже после того, как мясокомбинат закрылся. Почти в самом центре города! Только проблема с деньгами никуда нахрен не ушла. Пока однажды Олег не припёрся домой с одной «прекрасной» идеей и каким-то своим «знакомым». Надо было видеть, как Димасик орал на Олега, что не будет он «желудями» торговать. Я тоже сначала был не в восторге, видел, что происходит с людьми, особенно хорошо прочувствовал это во дворе, где вырос. Но Олег уломал. Показал деньги, которые мы могли заработать. Его знакомый чёрт оказался языкастым, быстро придумал, где, как и что делать. Потом я уже понял его замысел. Поздно или нет, но мы даже переспали с этой мыслью. На собрании в нашей квартире, где Димасик сидел злой как чёрт, в долгах по уши; где Олег — с фонарём под глазом после разборок с Димасиком; где я, уставший от постоянных бегов то на один склад, то на другой, тоже по самый «пятачок» в долгах. Решение принималось долго. Олег давил на наши долги, Димасик предупреждал о последствиях, я не мог спокойно усидеть на диване, метаясь от одной мысли к другой. Но в итоге я встал и решил. Решил за нас всех. Мы согласились...