Здесь не подают молоко, Майор

Ей нравится придумывать истории, похожие на те, что крутят в её кинотеатре. Иногда она проводит время за книгой, а в лёгкой послеобеденной тишине с интересом наблюдает за окружающими. Шошанна потягивает вино и обводит взглядом зал. В глубине сидит пара, почти слившаяся воедино и всецело поглощённая друг другом. Ногти молодого человека немного длинноваты, на её вкус. В нём чувствуется этот особый парижский шарм — ухоженный, вылизанный, почти неестественный, словно у аккуратного, холёного зверька. Его девушка (а может и жена) льнёт к нему, как дикая кошка. Губы её ярко накрашены, а язычок нетерпеливо скользит из стороны в сторону. В их близости есть непринуждённость, которая Шошанне чужда. Она невольно задумывается, каково это — так легко и беззаботно предаваться ласкам. Даже на мгновение воображает себя на их месте, однако это вызывает у неё лишь слабую скуку. Вероятно потому, что альтернатива страшит куда сильнее. Она делает ещё одну затяжку и мысленно переносится в будущее, где они с Марселем живут в небольшой квартире в задней части дома, вдали от уличного шума. Запах домашнего хлеба наполняет воздух мягким теплом, занавески слегка колышутся от сквозняка, едва заметно оживляя комнату, а там, на столе, стоят подсолнухи — чуть засохшие, потому что не всегда есть возможность покупать новые — но в этой простоте есть особый уют, напоминающий ей о ферме её детства. Шошанна отводит взгляд, пытаясь снова погрузиться в чтение. Больше не на кого смотреть. Затем, неожиданно она замечает его на противоположной стороне кафе. Майор Дитер Хельштром. Он выбрал место в углу, почти сливаясь со стеной, и потому оставался незамеченным. Это мгновенно заставило её насторожиться. По спине пробежал едва уловимый холодок, а в душе зародилось тревожное предчувствие. Он, как и следовало ожидать, был в форме и всё это время держался пугающе близко, не поднимая головы от страниц, в которые был полностью поглощён. Она не могла не задаться вопросом: «Заметил ли он её вообще?» Она привыкла к тому, что Цоллер ходит за ней по пятам, как влюблённый щенок, хватаясь за любую возможность встречи. Похоже, мальчик был из тех, чья любезность и добродушность держится на тонкой грани с жестокостью. Избалованный до мозга костей прилипала. Ей хотелось сказать ему об этом, и в какой-то момент мысль становится почти осязаемой. Неодолимо тянет сорваться и выкрикнуть правду прямо в лицо. Нет, даже шёпота было бы достаточно, чтобы сбросить этого напыщенного солдата с безопасной высоты его «вороньего гнезда». Шошанна быстро захлопывает книгу, тушит сигарету и уходит. Она не намерена больше там задерживаться, рискуя оказаться под пристальным взглядом немецкого офицера. Он не выходит вслед за ней, и это немного успокаивает её. Возможно, он действительно её не заметил. *** Спустя несколько дней она возвращается туда. Привязанность к этому месту оказывается сильнее осторожности, да и намеренное избегание выглядело бы подозрительно. Она убеждает себя, что его там, вероятно, не окажется. В конце концов в Париже бесчисленное множество заведений, с чего бы ему выбирать именно это? И всё же сомнение не исчезает. Если бы ему поручили следить за ней, разве не так это выглядело бы? Она остаётся мишенью вне зависимости от того, где находится. И потому это липкое, затаившееся чувство держит её, не давая вырваться. Немецкие глаза, пристально впивающиеся в её спину; мужские глаза. Переходя улицу, она невольно поднимает взгляд к небу; тучи сгущаются, обещая скорый дождь. И только сейчас она вспоминает, что вышла без зонта. Шошанна возвращается к привычному распорядку дня. Она садится за тот же столик и заказывает то же самое. Медленно листает книгу, заставляя себя прочитать несколько страниц, прежде чем осмелиться поднять глаза и осмотреть зал. Её догадка подтверждается. Он сидит на прежнем месте с книгой в руке, время от времени отпивая пиво. Шошанна вздрагивает, когда за окном прокатывается глухой раскат грома, возвещающий о приближении дождя. Всё это слишком напоминает сцену из фильма, где нарастающая тьма и злодей, сопровождаемый мрачной погодой, задают тон происходящему. Ей не нравилось к чему всё это вело. Чтобы не дать страху овладеть собой, она решает придумать о нём какую-нибудь историю, надеясь таким образом обезаружить его. Лишить той силы, которую он над ней имел. В конце концов, он всего лишь человек; такой же уязвимый, как и все остальные. Так пусть будет не угрозой, а персонажем. Персонажей всегда можно контролировать. Она не может забыть тот день, когда он подъехал к её кинотеатру, велел ей сесть в машину, и не оставляя выбора почти силой усадил её внутрь, прежде чем занять место рядом. В тесном и душном салоне Шошанна сидела сжав колени, стараясь не касаться его, и навсегда запомнила запах табака и блеск его безупречного кожаного плаща. Стоило им выйти, он последовал за ней почти вплотную, положив руку ей на поясницу и направляя её к ресторану, словно верная и зловещая тень, ведущая её к виселице. Сцены эти застыли в ней, как неотвратимые кадры, где каждое движение обречено повторяться, а исход уже предрешён. В памяти всплывали образы немецких экспрессионистских фильмов двадцатых годов. Трудно было сказать, что именно производило это впечатление: вызывающе алая повязка на его руке или безупречный внешний вид с идеально сидящей формой, тщательно сложенной и туго заправленной, будто каждая деталь была продумана заранее. В её воображении этот образ легко приобретал сверхъестественные черты. Кто знает, в сущности, он вполне мог бы оказаться вампиром. Она выпустила дым, наблюдая, как он мягко искажает очертания, и позволила уголкам губ чуть заметно дрогнуть. Шутка, которую лучше оставить при себе. Ей потребовалась лишняя секунда, чтобы заметить, что его взгляд оторвался от книги и остановился прямо на ней. Она поспешно отвела глаза, но было уже слишком поздно. Дождь яростно хлестал по окнам в такт её участившемуся сердцебиению. Она заставила себя снова уставиться в книгу, но слова расплывались, превращаясь в бессмысленную кашу, а чернила стекали вниз, словно чья-то невинная кровь смываемая дождём. Шошанна вытирает нос и в спешке собирает свои вещи, стараясь выглядеть как можно спокойнее и непринуждённее, когда выходит за дверь. Но уже на пороге замирает: в такую погоду она наверняка промокнет до нитки. Не вызовет ли это ещё больше подозрений, выйди она сейчас прямо навстречу буре? В последнее время ей всё чаще кажется, что жизнь превратилась в непрерывную борьбу со стихией. Странно, но даже внутри торнадо можно удержаться, если двигаться вместе с его разрушительным ходом, не выходя за границы, и позволяя ветру унести себя прочь. Над её головой раскрывается простой чёрный зонт. Майор Хельштром держит его над ней, вытянув руку. Пальто подчёркивает его выверенную осанку, а под другой рукой зажата тонкая книга. - «Я подумал, что могу быть вам полезен, мадмуазель», тянет он с ленивой уверенностью, будто это уже решённый вопрос. - «Я забыла свой зонтик», отвечает она после короткой паузы. Это первое, что приходит ей в голову, и слова звучат как неуклюжая импровизация, за которую она тут же себя корит. - «В таком случае позвольте вас проводить», настаивает он, чуть склоняя голову. Она понимает, что это не просто вежливое предложение. С ним никогда ничего не бывает просто так. - «Это очень любезно с вашей стороны», отвечает Шошанна сдержанно, затем тихо добавляет - «Спасибо», стараясь не выдать внутреннего напряжения. Он протягивает ей руку, и она принимает её, вынужденная подойти ближе, чем ей хотелось бы, чтобы уместиться с ним под зонтом. - «Пошли?» бросает он с едва заметной улыбкой, напоминая довольного лягушонка, поймавшего большую сочную муху. Она лишь надеется, что она не та самая муха. Шошанна направляется домой, держась под руку с офицером. Идёт осторожно, не ускоряя шаг и не замедляя его, лишь едва касаясь его руки — пальцы лежат свободно, почти без давления, как призрачное прикосновение. Она и сама ощущает себя чем-то бесплотным, едва удерживающимся в этом мире. Надо же, вампир и призрак, блуждающие по парижским улицам — в этом есть что-то почти поэтическое, словно строки, которые мог бы написать Бодлер. Несколько шагов они идут молча, и только затем Хельштром, будто между прочим, нарушает тишину: - «Как идут дела в вашем кинотеатре?», спрашивает он с видом человека, которому уже известен ответ. - «Очень хорошо» - «А у вас?» - «Тоже хорошо» Он переводит на неё внимательный взгляд - «Вы всегда так кратко отвечаете на вопросы?» голос его остаётся ровным, почти равнодушным, но под ним чувствуется осторожная попытка прощупать почву. Она чуть пожимает плечами - «Полагаю, что да», выражая таким образом свой тихий бунт. - «Удивительно» Шошанна всё-таки смотрит на него — медленно, будто заранее ожидая, что ей не понравится ответ: «Что удивительного?» - «Не думал, что у Цоллера такие… интровертные предпочтения. Вы ведь его девушка, верно?"» интересуется он, чуть прищурившись, и в голосе его скользит едва уловимая насмешка. - «Нет», её губы едва заметно кривятся, а в хмуром взгляде читается раздражение, словно само предположение её задевает. Он делает паузу — короткую, но ощутимую — прежде чем, чуть склонившись к ней, произнести: «Может, вам тогда стоит почаще открывать рот и говорить ему об этом?» - «Я не раз пыталась ему объяснить. Но бесполезно говорить, когда тебя не слушают», выдыхает она с усталой обречённостью. Несколько секунд майор просто смотрит на неё, не моргая. - «Верно. Похоже, в вас ещё есть огонь», тихо замечает он, и в этих словах слышится не одобрение, а предупреждение, смысл которого он оставляет недосказанным. Они все воспринимают это как игру — большую, затянувшуюся шутку. Её отказ кажется им частью представления. Скрытая ярость, тлеющая в её глазах — частью очарования. Для них это не опасность, а украшение. Повод для интереса. У неё не остаётся иного выбора, кроме как принять правила и играть свою роль маленькой белокурой птички, которую они без колебаний съедят на завтрак по пути к разрушению мира. Лёгкая закуска для их испорченных душ. Они доходят до кинотеатра. Кафе оказывается совсем неподалёку, и в этот момент она вдруг понимает, что он оказался там не случайно: он выбрал это место как удобную точку обзора, чтобы наблюдать за ней и не терять её из виду. «Ещё раз спасибо, что сопроводили меня», говорит она, как и полагается. - «Конечно. Вы не будете возражать, если я выкурю последнюю сигарету, наслаждаясь вашей приятной компанией, прежде чем уйду?» Слова могли бы показаться лестью, если бы их произнёс кто то другой, но ему она не верит: он не говорит искренне, а лишь повторяет заученные фразы, пытаясь выглядеть как обычный человек. Он протягивает ей зонтик, освобождая руки, и закуривает. Она обращает внимание на его коротко подстриженные ногти и невольно следует его примеру. Он подносит огонь к её сигарете, и вскоре зонтик вновь оказывается между ними, переходя из рук в руки, словно факел. - «А теперь, развлеките меня, если хотите», произносит он, стряхивая пепел и медленно выпуская дым. - «Какое у вас сложилось обо мне впечатление? Я весь во внимании». Она не торопится с ответом, делает ещё одну затяжку, позволяя паузе повиснуть между ними. Так нужно. Она знает свою роль. - «Я думаю, что вы похожи на вампира». Он коротко смеётся, с той же насмешливой интонацией, как у Ланды. Неудивительно. Все они из одного теста: сплошные зубы и жестокость. И, как бы он ни отнёсся к этому сравнению, она не так уж далека от истины. - «Вампира? Как Носферату?», спрашивает он, всё ещё широко улыбаясь, словно это самая забавная вещь, которую он когда-либо слышал. «Вам стоит как нибудь показать этот фильм в своём кинотеатре» Шошанна чуть наклоняет голову, внимательно его изучая. - «А что вы обо мне думаете?» вопрос срывается раньше, чем она успевает его удержать. Она понимает, что позволяет себе лишнее, но, возможно ответ прояснит его намерения и подскажет, чего ожидать и стоит ли этого вообще опасаться. Его брови приподнимаются. Впервые с их возвращения она замечает на его лице живую, не скрытую эмоцию. Это хоть что-то. Иногда даже она устает от необходимости притворяться. - «Мое впечатление о вас?» он повторяет вопрос, обдумывая его, прежде чем ответить. Несколько секунд тишины заполняет только размеренный стук дождя. Он отбрасывает сигарету, прежде чем ответить, будто выдерживая паузу ради эффекта, «Я думаю, что вы безжалостны, мадемуазель Мимьё. Как немка». Она невольно задумывается, прав ли он и не было ли в его словах скрытого оскорбления. - «Что заставляет вас так думать?» - «Назовём это своего рода аурой», он сопровождает слова неопределённым взмахом руки, «Я полагаю, что, когда придёт время, вы будете… безжалостны», он замолкает, словно решив не озвучивать то, в чём уже не сомневается. - «Впрочем, мне уже пора прощаться с вами. Au revoir, мадемуазель». Она не успевает осмыслить услышанное, как он уже склоняет голову в прощальном жесте и отворачивается. Шошанна провожает взглядом его зонт, пока тот постепенно не исчезает из виду в серой пелене дождя. *** Они устроились на заднем сиденье, вплотную прижавшись друг к другу — на том самом месте, которое он всегда выбирает. Со стороны они ничем не отличаются от прочих пар, за которыми ей доводилось наблюдать здесь годами. - «Думаю, я возьму…» тянет он, задумчиво скользя взглядом по меню, в то время как его пальцы небрежно обхватывают её колено. Шошанна больше не пытается отстраниться. Они сидят, сплетённые в тесный узел, как крендель. Сравнение комичное, но удивительно точное. - «Молоко!» восклицает он, не сводя с неё пристального взгляда. - «Здесь не подают молоко, Майор», отвечает она, не проявляя никакой реакции. Его пальцы медленно скользят под её колено, где кожа липнет от пота. Он одобрительно хмыкает, будто подтверждая собственную мысль, и медленно приподнимается. - «Тогда, быть может, вы угостите меня молоком?», тихо произносит он, чуть растягивая слова. Он поднимает руки, и не спеша принимается расстёгивать пуговицы её блузки. Его движения точны и сосредоточенны, как у человека, исполняющего чей-то приказ. Ткань поддаётся и мягко соскальзывает с плеча, оставляя одну грудь обнажённой. Розовый сосок, чуть припудренный светом, выделяется на фоне бледной, почти жемчужной кожи. Несколько мелких родинок рассыпаны по мягкому изгибу, украшая шелковистый холмик. Хельштром смотрит на нее так, что она невольно начинает ёрзать на стуле. В его взгляде чувствуется напряжение, которое он старается скрыть под привычной маской невозмутимости. Он наклоняется ближе, касаясь языком её соска, прежде чем полностью обхватить его губами. Шошанна делает глубокий вдох, пытаясь сдерживать любой звук. Она уже давно научилась этому — исчезать внутри себя, прятаться за собственной кожей, как за тонкой, но спасительной преградой. Стыд поднимается в ней волной жара. Кожа вспыхивает, грудь покрывается пятнистым румянцем, а лицо пылает, словно у раскрытой печи. Шошанна приподнимается, отталкивая от себя его голову, и его рот выпускает её с влажным, хлюпающим звуком. Его руки тут же обхватывают её лицо, не позволяя отстраниться, а губы неторопливо скользят по шее, увлекая за собой поцелуи, которые тянутся всё ниже, к ключицам. - «нет, нет, нет», безумно шепчет он, - «не раньше, чем я получу то, что хочу». - «Вы требуете слишком многого, майор», в её голосе звучит настойчивость. Она могла бы его остановить, если бы только решилась стать беспощадной и жестокой. Если бы наконец позволила себе перейти ту черту, к которой так отчаянно приближается. - «А ты даёшь слишком мало, Шошанна». Когда её имя срывается с его губ, страх прорастает мгновенно. Ощущение оседает глубоко внутри, стягивая живот тугим узлом. Оно звучит неправильно в его устах, словно сама природа не предназначала его для этого звука. И всё же он каким-то образом произносит это с пугающим изяществом. Он сново прижимается ртом к её груди, сосок удобно зажат между его зубами, — слишком осторожно, чтобы ранить, но достаточно настойчиво, чтобы тревожить — он лижет и посасывает его, пока наслаждение резко не уступает боли. С её губ срывается прерывистый выдох, и на мгновение кажется, будто тело перестаёт ей подчиняться. Легче поверить, что её удерживают, и прижимают к земле, однако правда скрыта в её собственном жесте: пальцы, вплетённые в его волосы, сами тянут ближе, не позволяя отстраниться. Сильнее всего она жаждет облегчения. И оно наконец приходит вместе с мягкой тяжестью в груди, из которой начинает течь тёплое молоко. Он подаётся вперёд, прижимаясь крепче, губы медленно раскрываются, и из них вырывается приглушённый стон, когда первый глоток божественной жидкости касается его языка. Он не даёт себе передышки, жадно поглощая всё без остатка, словно боится упустить хоть каплю. Но поток оказывается слишком щедрым, и вскоре жидкость начинает стекать из уголков его приоткрытого рта. Он пытается перехватить её, разрываясь между стремлением выпить всё до последней капли и нежеланием отрываться от источника. Шошанна больше не чувствует себя пустой оболочкой. Жизнь возвращается к ней с новой силой, наполняя её жаждой, теплом и неукротимой тягой к наслаждению. Она тихонько всхлипывает. Его зубы безжалостно вгрызаются в её грудь, прокусывая нежную кожу, и тонкая линия крови проступает, сразу же смешиваясь с молоком. Цвет густеет, становится насыщенным, почти винным, и эта странная, кощунственная смесь переливается через край его губ. Он пьёт её, захлёбываясь, словно ведомый древним, неутолимым голодом. Тяжёлые капли стекают вниз, скользят по её телу, собираются на коленях и ниже, заполняя впадину между бёдрами. Она остаётся сидеть в этой вязкой луже, будто застыв внутри распадающегося мира, где под ней хрустят обломки костей и оседают прахом воспоминания, а липкие следы медленно пропитывают старые, потемневшие доски пола. Его форма пропитана кровью девочек, которых слишком рано оторвали от материнской груди. И это зрелище охватывает её холодным, пронизывающим трепетом, в котором страх переплетается с чем-то более глубоким и необъяснимым. *** Порой её фантазии обретают собственную жизнь и воображение уносит туда, куда она не решилась бы вступить сама. Шошанна возвращается в своё любимое кафе, явно стремясь доказать себе, что больше не боится. Но майора там уже нет. В этом кафе она больше никогда его не видит.