Часть 1

Вспышки фотокамер сливались в единую, слепящую белую полосу, режущую глаза даже сквозь темные линзы софитов. Вопросы журналистов сыпались на Элизу свинцовым градом, перекрывая друг друга и сливаясь в неразборчивый гул светского улья. — Мисс Вебб, в чем секрет вашего феноменального успеха? — Ваша новая коллекция дышит готичной роскошью и в то же время невероятной свободой... Чем вы вдохновлялись? Какая эпоха стала вашей музой? Она механически улыбалась, привычно держа осанку,  ту самую, которую вбили в неё многочасовые уроки дворцового этикета. Элиза научилась носить этот этикет как броню не только там, но и здесь, в своем родном мире. Вдохновение? Если бы она сказала правду, её бы немедленно отправили в клинику. Как объяснить им, что её музой стал мир, пахнущий старыми интригами, порохом и магией? Что каждый сложный крой, каждый узор на этих шелковых тканях — это отголосок лилово-золотой вязи, когда-то расцветавшей на её собственной коже под чуткими пальцами? Стоило ей только моргнуть, как в отражении блестящих объективов и зеркальных колонн зала ей снова мерещились пронзительные золотые глаза. Господин Никто. Безымянный бог. Десмонд. Тот, кому она вернула имя. Тот, кому она обещала ждать, даже если это ожидание сводило её с ума. Тени прошлого шептали, голоса привычного Безумия, которые она с таким трудом научилась глушить в уединении, вновь скреблись на подкорке:  «Его не существует. Это всё лишь плод твоей измученной фантазии. Книга захлопнулась, Элиза».  — Мисс Вебб, а что насчет вашей личной жизни? — звонкий голос молодой репортерши прорезался сквозь шум. — В ваших работах столько скрытой, надрывной страсти. В вашем сердце есть место для любви? Этот вопрос прозвучал как выстрел в упор. Элиза замерла, словно наткнувшись на невидимую стену. Ступор ледяными тисками сковал её легкие. Любовь? Что она должна была ответить? Сказать, что дерзкая, прагматичная Элиза, всегда просчитывающая жизнь на десять ходов вперед словно партию в шахматы, проиграла всё призраку из книги? Что она верно ждет того, кого, возможно, никогда не существовало за пределами типографской краски и её собственных галлюцинаций? Она уже набрала в грудь воздуха, готовясь нацепить маску привычного здорового цинизма и выдать колкую фразу, чтобы раз и навсегда отсечь эту тему, как вдруг… Среди мельтешения нарядов моделей, черных костюмов охраны и пестрой толпы просителей скользнул отблеск. Всполох ослепительно-белых волос. Точно таких же, какие она тысячу раз пропускала сквозь свои дрожащие пальцы. Сердце, до этого мерно отстукивающее ритм, пропустило один удар. Затем второй. — Интервью откладывается. Простите, — голос Элизы прозвучал глухо, но с той непререкаемой твердостью, которая не терпела никаких возражений. В одно мгновение суетливый мир вокруг выцвел. Голоса журналистов, недовольный гул, щелчки затворов — всё это стало плоским, бесшумным, неосязаемым. По коже пробежал ледяной табун мурашек, волоски на руках встали дыбом. Элиза сорвалась с места, совершенно забыв о статусе, репутации и камерах. Она расталкивала плечами опешивших гостей, прорываясь сквозь плотную толпу моделей и репортеров, словно ведомая невидимой, но прочной магической нитью. Элиза шла следом за мелькнувшим силуэтом, переходя на бег, не замечая, как каблуки предательски скользят по гладкому мрамору. Дыхание сбилось, но она лишь упрямо шла вперед, не сводя глаз с того места, где исчезли белые пряди. «Пожалуйста… — билась в висках одна-единственная, исступленная мольба, заглушая даже гул толпы. — Пожалуйста, лишь бы это был он. Пусть я буду сумасшедшей, но только пусть это будет он». Элиза рванулась вперед, и её дрожащие пальцы, наконец, коснулись дорогой ткани чужого пиджака. — Десмонд! — сорвалось с её губ имя, которое она так долго берегла в самой глубине сердца, словно запретное заклинание. Мужчина обернулся. В одно мгновение мир, который так отчаянно пыталась выстроить заново, рухнул. На неё смотрел совершенно незнакомый человек. У него были обычные карие глаза, обычное, ничем не примечательное лицо, лишенное той хищной, аристократичной грации, которую помнила каждой клеткой своего тела. Элиза почувствовала, как кровь прилила к лицу. Неловкость, острая и колючая, как битое стекло, сдавила горло. — О... простите. Я... я обозналась, — выдавила из себя вежливую, но совершенно безжизненную улыбку, отступая на шаг. Внутри неё всё выгорало дотла. Разочарование было настолько тяжелым, что к горлу подкатил горький ком. В этот момент девушка окончательно сдалась. Галлюцинация. Просто побочный эффект травмы, плод переутомленного разума, сотворившего себе кумира из книжных страниц, чтобы не сойти с ума от серой реальности. Всё это  было лишь красивым бредом. — Вышло довольно неловко. Не так ли? Этот голос разрезал шум толпы, словно отточенный клинок. Насмешливый, бархатный, с теми самыми интонациями, которые заставляли её сердце замирать в другом мире. Элиза застыла. Она боялась обернуться, боясь, что этот звук лишь последняя шутка её окончательно помутившегося рассудка. Но в ту же секунду серое разочарование внутри неё сменилось всполохом тысяч красок. Она резко развернулась. Там, небрежно прислонившись к мраморной колонне, стоял он. Её Колдун. Её Десмонд. Белые волосы, выбивающиеся из-под безупречной укладки, и золотые глаза, в которых сейчас плясали искры неприкрытого превосходства. — Ты! — выдохнула, чувствуя, как в груди закипает безумный коктейль из ярости, облегчения и дикой, неконтролируемой радости. — Значит, это была не галлюцинация? Всё это... всё было взаправду? В её взгляде метались молнии. Ей хотелось одновременно ударить его и прижаться так крепко, чтобы больше не отпускать. — Никто и никогда не говорил, что это не так, — Десмонд едва заметно улыбнулся и насмешливо отсалютовал ей бокалом шампанского, словно он всю жизнь только и делал, что посещал модные показы в её мире. Элиза сделала шаг к нему, её кулаки сжались. — Как же я ненавижу тебя! — выпалила, чувствуя, как на глазах закипают злые, счастливые слезы. — Как же я рада тебя видеть, чертов обманщик. Девушка стояла перед ним, тяжело дыша, и весь этот блестящий, пафосный зал со всеми его камерами перестал существовать. Остались только они двое, те самые люди, что когда-то делили одно дыхание под толщей магической воды. В следующую секунду Элиза, наплевав на приличия и камеры, сорвалась с места. Буквально врезалась в него, обвивая руками его шею, пряча лицо в изгибе плеча. Её плечи мелко дрожали от всхлипов, которые она больше не пыталась сдерживать. — Я считала, что выдумала тебя… — шептала ему в шею, впитывая его запах, странный, будоражащий, напоминающий холодный блеск далеких звезд и терпкость магии. — Влюбилась, как дура, в собственную фантазию. Десмонд медленно поставил бокал на проходящий мимо столик и обнял её в ответ, так крепко, собственнически, словно закрепляя свои права на неё в этом мире. — Я тоже скучал, — негромко произнес он, и этот бархатный голос заставил её сердце пропустить удар.  Он коснулся губами её макушки, и этот простой жест стал последней каплей. Элиза разрыдалась, прижимаясь к нему всем своим существом, чувствуя, как годовое напряжение наконец-то покидает её тело. Она была готова рассыпаться на части, но его руки надежно держали её, не давая упасть. — Ну-ну, я больше никуда не денусь, — успокаивающе прошептал он. Элиза чуть отстранилась, глядя на него заплаканными, сияющими глазами. Макияж, над которым визажисты трудились три часа, был безжалостно испорчен, но ей было всё равно. — Значит, ты нашел ответ на мой вопрос? — затаила дыхание, ожидая ответа, который мог изменить всё. Десмонд смотрел на неё так, словно не мог налюбоваться, словно Элиза  была самым ценным сокровищем во всех известных ему мирах. Он коротко кивнул. — На самом деле я нашел ответ очень давно. Мне просто требовалось время, чтобы его принять. — Так чего же ты хочешь? — Элиза сглотнула, чувствуя, как сердце пускается вскачь. — Тебя, милая. Я хочу тебя. Твою улыбку, — он осторожно, почти невесомо стер слезу с её щеки большим пальцем, — И твои слезы. Твое сердце и каждый день твоей жизни. В его голосе не осталось и тени прежней насмешки. Никогда ещё он не был так честен — ни перед ней, ни перед самим собой. Обнажать душу в этом холодном, чужом мире было головокружительно и страшно, но он не отвел взгляда. — Хочу провести с тобой вечность и еще немного дольше. Элиза перестала дышать. Слова, о которых она грезила долгими бессонными ночами, наконец прозвучали в реальности. — Так значит ты… — начала девушка, но он не дал ей договорить. — Я люблю тебя, — перебил её Десмонд. И прежде чем она успела ответить, он сделал то, о чем Элиза мечтала весь этот бесконечный, тяжелый год. Он поцеловал её. Сам, без игр и подводных камней, вкладывая в этот поцелуй всю свою тоску, всю мощь своих чувств и всю ту истину, которую они наконец-то обрели. Когда Элиза отстранилась, чтобы глотнуть воздуха, её пальцы мертвой хваткой вцепились в лацканы его пиджака. — Я больше не отпущу тебя, понимаешь? Прикручу к батарее, если понадобится.  — Твои фантазии становятся всё более неистовыми. Мне нравится. — Десмонд издал тихий, искренний смешок. — Но не переживай — скорее ты попытаешься от меня убежать. Но я не позволю. Элиза сама потянулась к его губам, жадно целуя его, словно путник, добравшийся до живительного источника в пустыне. Впитывала каждое мгновение, не желая тратить время на лишних свидетелей. — Пошли домой, — решительно взяла его за руку, увлекая в сторону выхода и не оборачиваясь на изумленные возгласы журналистов. — Я скучала не только по поцелуям.  Мир на мгновение подернулся серебристой рябью, а воздух наполнился звоном разбитого хрусталя и тонким ароматом озона. Элиза даже не моргнула, когда вспышки камер и гул толпы сменились оглушительной, густой тишиной её собственной квартиры. Ей было плевать на законы физики и магические перемещения — сейчас для неё существовала лишь точка соприкосновения их тел. Десмонд, словно изголодавшийся зверь, наконец добравшийся до своей добычи, не дал ей времени даже коснуться ногами пола. Он впечатал её в стену рядом с зеркалом, через которое они только что прошли, и впился в её губы властным поцелуем. Его ладони с безумной силой смяли дорогую ткань платья на её талии, притягивая к себе так близко, что между ними не осталось места даже для вздоха. Элиза ответила с не меньшей яростью. Её пальцы лихорадочно задели края его пиджака, стягивая его с широких плеч и бездумно отбрасывая куда-то на пол. Она жаждала чувствовать его кожу, его живое тепло, за которое готова была продать душу. Одним резким движением колдун подхватил её под бедра. Элиза инстинктивно обхватила его талию ногами, вжимаясь всем телом, и вцепилась руками в его шею, едва удерживая равновесие в этом хаосе ощущений. Она целовала его глубоко, до металлического привкуса на языке, покусывая его губы в попытке утолить жажду, которая мучила её долгие месяцы. Десмонд отозвался низким, гортанным рыком. Его пальцы  впились в её бедра. Даже сквозь тяжелый атлас платья Элиза чувствовала, как кожа в местах его касаний начинает буквально гореть. Его магия, всегда такая холодная и отстраненная, сейчас пульсировала обжигающим жаром, прошивая её насквозь.  Внутри всё переворачивалось от этой желанной, почти болезненной близости. В этом зеркальном безмолвии квартиры они больше не были злодейкой и безымянным богом — они были двумя частями одного целого, которые наконец-то столкнулись, высекая ослепительные искры. Десмонд сделал шаг в обволакивающую темноту коридора, безошибочно ориентируясь в пространстве, словно его вела не память, а само притяжение её существа.  Он на мгновение разорвал поцелуй, но лишь для того, чтобы запечатлеть властное, собственническое клеймо на её шее. Его зубы остро впились в чувствительную кожу, вызывая у Элизы новый всплеск дрожи. Она цеплялась за его плечи, запрокинув голову и тихо постанывая. Окружающая реальность перестала  существовать. Дверь ванной распахнулась от глухого толчка, и они оказались в замкнутом пространстве, где запах дорогого парфюма Элизы смешивался с озоновым шлейфом магии Десмонда.  Спина девушки коснулась прохладного стекла душевой кабины, ведомая жаждой коснуться его настоящего, без преград, запустила пальцы в его белые волосы. Она ловко потянула за ленту, расплетая его безупречный хвост, и тяжелые шелковистые пряди рассыпались по его плечам, щекоча её ладони.  Притянув колдуна к себе за затылок, вновь вовлекла его в исступленный поцелуй, в то время как её вторая рука лихорадочно скользила вниз по его груди. Пальцы не слушались, путаясь в петлях рубашки, и Элиза, потеряв терпение, просто рванула ткань. Пуговицы с сухим треском посыпались на кафель, словно град, пока их языки сплетались в яростном, требовательном танце. В порыве борьбы за близость, не замечая ничего, кроме друг друга, пара задела рычаг смесителя. Тяжелый, прохладный поток воды обрушился на них сверху, мгновенно превращая одежду в тяжелую, липкую вторую кожу. Вода заливала глаза, струилась по лицам, но этот холод лишь сильнее разжигал внутренний пожар. Десмонд медленно поставил Элизу на ноги. Её колени подогнулись от избытка чувств и тяжести намокшего атласа, но его сильные руки не дали ей упасть, удерживая в кольце своих объятий. — Ты слишком одет, колдун… — прошептала Элиза, стаскивая мокрую, отяжелевшую рубашку с его широких плеч. Её дыхание было рваным, а взгляд — затуманенным страстью. Десмонд тихо, гортанно усмехнулся. Его руки поднялись, и он медленно, дразняще провел кончиками пальцев по её груди. Сквозь полупрозрачный от воды шелк платья отчетливо проступили напряженные, чувствительные горошины, реагирующие на каждое его прикосновение. Он поддел тонкую лямку, впиваясь взглядом в её лицо. — Красивое платье, — его голос вибрировал от скрытого напряжения, — будет жаль пускать его на лоскутки. Его рука скользнула к застежке на спине и одним резким, уверенным движением дернула замок вниз. Мокрый атлас послушно соскользнул с её плеч, тяжелой волной опадая к её ногам, оставляя её беззащитной и прекрасной в свете луны, пробивающемся сквозь маленькое окно. — Но без него ты еще прекраснее, — выдохнул он, прижимаясь своим обнаженным торсом к её груди. Элиза не собиралась уступать в этой игре. Её пальцы, всё еще подрагивая, нащупали пряжку его ремня. Металлический щелчок прозвучал в тишине ванной как финальный аккорд их долгой разлуки.  Она освободила его от последней преграды, жадно ощущая тепло его кожи, избавленной от оков одежды. Теперь между ними не осталось ничего. Только шум падающей воды и два сердца, бьющихся в унисон, наконец-то обретших свой дом. Элиза подняла на него свои потемневшие от желания глаза. Сквозь оглушительный шум бьющей по кафелю воды и гул собственной крови в ушах она отчетливо чувствовала, как его твердое, пульсирующее возбуждение упирается ей в живот. Каждая клеточка её тела отзывалась на эту близость тягучим, горячим спазмом. Вода струилась по её лицу, смывая остатки косметики и прежней жизни, но она лишь медленно, провокационно облизнула пересохшие губы, словно безмолвно бросая ему вызов и одновременно умоляя не останавливаться. Десмонд не заставил себя долго ждать. Он накрыл её губы в обманчиво легком, почти невесомом поцелуе, дразня, но тут же скользнул ниже. Его губы обожгли влажную кожу на её шее, пока он властно, одним движением толкал её к холодной стеклянной стене душевой кабины.  Этот резкий контраст ледяной преграды за спиной и первобытного жара его тела спереди вышиб из неё остатки дыхания. Одна его рука по-хозяйски легла на её грудь, с силой сжимая упругую плоть. Большой палец грубовато, но сводяще с ума провел по отвердевшему от влаги и возбуждения соску, вырывая из горла Элизы тихий, беспомощный стон, потерявшийся в шуме воды. В это же время его губы опустились ко второй груди. Колдун безжалостно захватил зубами чувствительную горошину, слегка прикусывая и оттягивая её, посылая разряды чистого электричества прямо в низ её живота. Вторая его рука, скользя по мокрой коже, уверенно прошлась по внутренней стороне её бедра, поднимаясь всё выше, к самому эпицентру её желания. Элиза извивалась в его руках, зажатая между стеной и его непреодолимой силой.  Напряжение внутри неё закручивалось в тугую спираль, разгоралось невыносимым пожаром, слепо требуя немедленно выйти на свободу. — Дес… Десмонд, — моляще, почти плача от переизбытка чувств, простонала она, окончательно теряя связь с реальностью. — Пожалуйста… Услышав эту отчаянную мольбу, он нехотя оторвался от её истерзанной груди. Его сильные руки перехватили девушку под ягодицы и легко приподняли, вновь заставляя её инстинктивно обхватить его бедра ногами. Теперь её центр тяжести полностью зависел от него. Его горячая плоть вплотную упиралась во влажный вход, дразняще скользя, но колдун, верный своей жестокой, доводящей до исступления игре, не спешил входить. — Назови мое имя, милая. Свое желание, — хрипло потребовал он, не отрывая от неё горящего золотом взгляда. Его горячий язык медленно, властно провел по её приоткрытым губам, слизывая капли воды и её собственное сбивчивое дыхание. Элиза, изнывая от звенящей пустоты внутри, попыталась двинуться навстречу, насадиться на него сама, но он держал её мертвой хваткой, контролируя каждое движение. От отчаяния она до полумесяцев впилась ногтями в его мокрые плечи. — Десмонд, я… — судорожно выдохнула Элиза, и её голос тут же сорвался на высокий, протяжный стон, когда он позволил своей плоти войти в неё буквально на один жалкий миллиметр, обжигая чувствительные нервные окончания. — Хочу… тебя… Этого признания, этого абсолютного словесного подчинения было достаточно. Золото в его глазах полыхнуло диким торжеством. Десмонд больше не сдерживался. Он начал невыносимо медленно опускать её на себя, дюйм за дюймом раздвигая собой её податливые, узкие стенки, заставляя их растягиваться и принимать его целиком.  Колдун проникал неумолимо глубоко, до самого основания, заполняя её так плотно, что казалось, между ними не осталось даже молекулы воздуха. Девушка отчаянно вцепилась в него, мертвой хваткой обнимая руками его шею, и громко, забыв о самоконтроле и правилах, простонала, с головой отдаваясь этому всепоглощающему, выжигающему разум чувству абсолютной наполненности. Десмонд задал мучительно медленный, почти изнуряющий темп. Каждый его толчок был выверенным и глубоким, заставляя влажную спину Элизы с тихим шорохом проезжаться по холодному стеклу душевой кабины. Этот контраст, эта ледяная поверхность позади и обжигающее, живое присутствие Колдуна впереди,  выкручивал её чувства до предела.  Когда он почти полностью выходил, нутро девушки, изголодавшееся по этой тяжести, протестующе и судорожно сжималось, не желая отпускать его ни на миллиметр, стремясь удержать в себе это единственное доказательство реальности. Элиза стонала, и её сорванный голос дробился о кафельные стены, тонул в шуме падающей воды, превращаясь в бессвязную симфонию страсти. Она прижималась к нему, шептала в его губы слова любви, которые целый год жгли ей горло, признавалась, как умирала от тоски, и умоляла его двигаться быстрее, прекратить эту сладкую пытку.  Но Десмонд наслаждался каждым мгновением её беззащитности. Его пальцы впивались в её бедра, оставляя отметины, которые завтра наверняка расцветут темными синяками.  Его личными клеймами на её теле. Он покрывал её шею и плечи жадными поцелуями, прикусывая кожу, стремясь оставить на возлюбленной как можно больше меток, словно запечатывая её для самого себя. Почувствовав, что Элиза находится на самом пороге, что её тело уже натянуто, как струна, готовая лопнуть от экстаза, Колдун внезапно остановился. Он полностью вышел из неё, оставляя вход пульсировать от невыносимого, острого неудовлетворения. — Не так быстро, моя милая злодейка, — его голос, низкий и вибрирующий от сдерживаемой страсти, прозвучал над самым её ухом. — Я ещё не насытился тобой. Он осторожно поставил Элизу на ноги, разворачивая её спиной к себе. Надавив ладонью на поясницу, заставил её прогнуться под тяжестью своей руки, упереться ладонями в мокрое стекло. Элиза послушно развела ноги, подставляясь под его взгляд, полностью отдавая себя на его «суд» и признавая его право распоряжаться её телом и душой.  Десмонд придвинулся вплотную, дразняще упираясь в неё своей горячей плотью, но не спеша дарить ей желанное избавление. Бережно откинул её мокрые волосы на бок, обнажая изгиб шеи, и запечатлел долгий поцелуй на её плече. — Я собираюсь полностью забрать свой трофей, милая, — с хищной, темной усмешкой прошептал он. В следующее мгновение  вошел в неё одним мощным, слитым толчком на всю длину, сразу задавая яростный, быстрый темп. Его движения стали резкими, почти грубыми, лишенными прежней осторожности. Это был напор стихии, не знающей преград.  Элиза окончательно потеряла связь с миром. Слишком долго она ждала этого момента, слишком много боли и одиночества скопилось в ней за этот год. Она не выдержала, тугой узел внизу живота взорвался ослепительным сверхновым разрядом. Девушка закричала, выкрикивая его имя, пока волны оргазма сотрясали её тело. Сжимала его внутри себя так сильно, с такой отчаянной страстью, что Десмонд, вбив свою плоть до самого основания, замер. Он заполнил её собой целиком и полностью, отдавая всё накопленное за время разлуки напряжение, пока их общая разрядка затапливала разум. Они стояли так несколько минут, не разрывая объятий, пытаясь просто научиться дышать заново. Вода продолжала смывать с них следы борьбы и страсти, но жар внутри не остывал.  Наконец Колдун осторожно развернул её к себе, подхватывая на руки, как самую хрупкую и драгоценную ношу. Легкий щелчок пальцев, и пространство вокруг них снова дрогнуло. Мгновение и они уже не в тесной ванной, а в мягком полумраке спальни.  Десмонд опустился на край кровати, усаживая Элизу к себе на колени. Она была всё ещё податливой, сонной от пережитого наслаждения, её дыхание прерывисто щекотало его кожу. Девушка прижалась своим лбом к его, чувствуя, как его сердце бьется в том же сумасшедшем ритме, что и её. — Я люблю тебя, Десмонд, — прохрипела Элиза прямо в его губы, окончательно и бесповоротно признавая своё поражение перед этим чувством. Элиза лежала на его груди, вслушиваясь в мерный, сильный ритм его сердца. Каждый удар отзывался в её теле тихой вибрацией, становясь тем самым долгожданным якорем, который наконец-то удерживал её в реальности. Она чувствовала себя окончательно вымотанной, каждая мышца приятно ныла, напоминая о недавней вспышке страсти, но эта усталость была целительной. Впервые за бесконечно долгий год она ощущала себя по-настоящему живой. Туман сомнений, отравлявший её разум, наконец рассеялся: она не сошла с ума, её Колдун здесь, он выбрал её, прорвав границы миров. Но тишина спальни и тепло его кожи невольно заставили её мысли соскользнуть назад, в ту серую бездну, из которой она только что выбралась. Элиза до сих пор помнила леденящий холод того дня, когда всё закончилось. Пыльный пол книжной лавки, запах старой бумаги и дешевого воска. Когда Элиза открыла глаза, вместо пронзительного золота глаз Десмонда её встретил недоуменный, равнодушный взгляд старика.  В её руках была зажата книга с пожелтевшими страницами, лишенная малейшего намека на то сияние, которое ещё мгновение назад обжигало ей пальцы. Магия исчезла, испарилась, словно её никогда и не было, оставив после себя лишь оглушающую пустоту в груди. Реальность обрушилась  всей своей тяжестью. Болезнь матери требовала внимания, бесконечные счета — оплаты, а внезапно вернувшийся отец стал лишь ещё одной заботой, упавшей на её плечи, как мокрый снег.  Элиза жила на автопилоте, надевая маску сильной женщины, но стоило ей только остаться наедине с собой в тесной, душной комнате, как наступало время настоящей пытки. Каждую ночь, едва смыкала веки, прошлое возвращалось. Кошмары были настолько яркими, что грань между сном и явью стиралась. Она снова и снова видела тот портал, чувствовала, как её пальцы, вопреки воле самого сердца, медленно разжимаются, выпуская руку Десмонда. Во сне она видела его лицо в момент их разлуки, и этот образ резал её без ножа. Девушка просыпалась в холодном поту, с беззвучным криком на губах, хватаясь за простыни, которые никогда не были такими теплыми, как его объятия. Именно тогда Элиза начала творить. Рисование и шитье стали её единственным способом не сойти с ума. Она изматывала себя до изнеможения, вонзая иглу в ткань так, словно пыталась сшить края собственной разорванной души. Каждый эскиз, каждая линия кроя были попыткой запечатлеть его черты, поймать тень лилово-золотой магии в переплетениях шелка и кружева.  Девушка работала до рассвета, до рези в глазах, только бы не видеть тех снов, где она уходит от него в серую пустоту. Её успех, о котором сегодня кричали все репортеры, был выстроен на фундаменте этой отчаянной, надрывной тоски. — Ты слишком громко думаешь.  Элиза прижалась к Десмонду, словно боясь, что воспоминания могут вновь утянуть её назад. Она провела пальцами по его плечу, убеждаясь, что под подушечками чувствуется живая кожа, а не бумага эскиза. — Знаешь, — прошептала в тишину комнаты, не поднимая головы, — я столько раз за этот год проклинала ту книгу. За то, что она дала мне всё, а потом забрала самое важное. Я думала, что сотворила тебя из своего горя, чтобы было ради чего просыпаться по утрам. Замолчала на мгновение, вдыхая его запах, который теперь окончательно вытеснил запах книжной пыли из её памяти. — Я больше не хочу закрывать глаза и видеть, как я отпускаю твою руку. Больше никогда. Колдун оставил легкий, едва ощутимый поцелуй на ее лбу, в этом жесте было больше обещаний, чем во всех заклинаниях, которые он когда-либо произносил. Элиза прикрыла глаза, позволяя себе окончательно раствориться в его тепле, но память, словно капризная нить, продолжала вытягивать из прошлого самые болезненные узлы.  Она вспоминала те дни, когда её жизнь, казалось бы, наконец-то вошла в ровную колею. Мать пошла на поправку, и страх потери больше не сжимал горло ледяными пальцами. Долги, которые раньше казались неподъемными скалами, были выплачены до последнего цента, её имя гремело в модных кругах, а коллекции раскупались еще до официальных показов. Девушка получила всё, о чем мечтала, когда только вернулась: независимость, покой, собственную квартиру с панорамными окнами, где можно было встречать рассветы в одиночестве. Элиза надеялась, что успех станет её исцелением, что кошмары отступят под натиском реальности. Но тишина её нового, идеального дома оказалась самой изощренной пыткой. В тишине её разум начал давать трещины. Мир превратился в бесконечную череду миражей. Стоило ей выйти на улицу, как в каждом высоком мужчине в толпе ей мерещился знакомый разворот плеч, каждый случайный блик солнца на витрине казался вспышкой его золотых глаз. Она оборачивалась на звук шагов, замирая с замирающим сердцем, но встречала лишь равнодушные лица прохожих. А дома, когда шум города стихал, ей чудился его бархатистый, насмешливый смех, доносящийся из пустой прихожей, или едва уловимый запах озона, предвещающий его появление. Элиза начала сомневаться: не была ли её победа над «сюжетом» книги на самом деле проигрышем? Не оставила ли она свою душу там, в лилово-золотом мареве чужого мира? Чтобы окончательно не потерять связь с действительностью, когда ни шитье, ни рисование уже не могли заглушить внутренний крик, Элиза начала писать.  Это не были дневники — это были письма. Исповеди, адресованные «Золотоглазому Колдуну», «Господину Никто», мужчине, которого, как казалось, никогда не существовало. Она писала о том, как прошел её день, о новых тканях, которые напомнили ей его магию, о том, как ей не хватает его колких замечаний и тяжелых объятий. Доверяла бумаге то, что никогда не решилась бы произнести вслух: свою слабость, свою одержимость, свою вечную, неизбывную любовь. Эти листки, исписанные мелким, лихорадочным почерком, складывала в резную шкатулку и прятала в самый темный угол шкафа, за стопки шелка. Письма в никуда. Послания к призраку, которые никогда не найдут своего адресата. Элиза чуть сильнее сжала пальцами кожу на его груди. — Я писала тебе... — прохрипела, не открывая глаз. — В той шкатулке десятки писем. Я рассказывала тебе, как ненавижу этот мир без тебя. Как я злилась на портал, который закрылся слишком быстро. Я думала, что со временем чернила выцветут, и мои чувства вместе с ними. Но становилось только больнее. Каждое слово в тех письмах было как попытка дотянуться до тебя сквозь вечность. Замолчала, чувствуя, как его рука медленно и успокаивающе поглаживает её по волосам. — Теперь мне кажется, что я писала их не в пустоту, — добавила, и в  голосе впервые за долгое время прозвучал покой. — Будто каждое мое слово было тонкой нитью, по которой ты смог найти дорогу обратно. Десмонд молчал, но его дыхание на мгновение сбилось. Он прижал её к себе почти до боли, и Элиза почувствовала, как по его коже пробежала короткая, едва заметная золотистая искра — тихий ответ магии на её признание.