Отражение I. Джейме Ланнистер a.k.a Цареубийца

Он видел комнату.  Утёс Кастерли, его старая спальня. Серые каменные стены, тёсаные, с едва заметными прожилками кварца, казавшиеся в детстве застывшими молниями. Тяжёлые шторы из тёмно-бордового бархата, по краям потёртые — он помнил, как Серсея в детстве раскачивалась на них, пока одна не рухнула вместе с карнизом. Широкий подоконник из дуба, отполированный до блеска локтями — они сидели там часами, смотрели на море и спорили, кто кого переспорит. Половицы тёмные, кое-где скрипучие, к примеру, та, что у двери — он знал её лет с пяти и всегда перешагивал. В углу стоял его старый деревянный меч, с потрепанной рукоятью, и нацарапанным корявыми буквами лозунгом «ЛЕВ» на клинке. Рядом на кровати валялась кукла Серсеи. Дорогая когда-то, с фарфоровым лицом и настоящими волосами, но с оторванной головой, которая держалась на добром слове. Серсея всегда ломала то, что ей дарили, если вещь ей не нравилась, как эта кукла, до невозможности похожая на их мать. Над кроватью висел гобелен с вышитым львом — работа их матери, которую она закончила за месяц до смерти. В углу комнаты стоял сундук из потемневшего дуба с коваными углами. Внутри — их сокровища: краденые сладости и письма, которые нельзя было показывать отцу и вообще никому во всем этом мире. На стене рядом с дверью висело маленькое круглое зеркало в резной раме — в нём Серсея поправляла волосы перед выходом, а он смотрел на неё и уже тогда чувствовал что-то, чему не мог дать имени. В помещении пахло солью, старым деревом и лавандой. Служанки вешали мешочки с сухой травой в шкафы, чтобы моль не ела шерсть. За окном шумело море, мерно, как дышит спящий зверь. Посреди этой комнаты сидел на кровати он сам. Молодой гвардеец, в белом плаще с обеими руками на месте. Чуть позади на разбитых коленках расположилась Серсея, которая пыталась заплести его непослушные волосы в косу. Ей пятнадцать, и она его точная копия: те же золотые волосы, тот же разрез зелёных глаз, те же губы с чуть приподнятым левым уголком. Были, конечно, и различия: платье вместо камзола, обозначившаяся грудь под тонкой тканью и взгляд, глубже, чем у мальчишки ее лет. Её пальцы двигались медленно, она не дёргала и никуда не торопилась. И когда она наклонялась ближе, её дыхание касалось его шеи. Он замирал на секунду, а потом выдыхал — тихо, почти неслышно, но она все равно слышала и улыбалась. — Сиди смирно, — приказала она. Голос звонкий, почти детский, но в нём уже появилась та низкая нотка, которая позже будет сводить его с ума в Королевской Гавани, — Косу заплету. Джейме в отражении закрыл глаза и улыбнулся. И тут она поцеловала его в макушку. Просто так, между делом, будто это было самое обычное дело. И когда её губы коснулись его волос, он почувствовал, как по спине прошёл тот самый ток, который он научился распознавать только спустя годы. — Ты мой, — прошептала она ему в волосы, констатируя очевидный факт, — Только мой. — Твой, — ответил он, и в его голосе не было ни капли сомнения. Настоящий Джейме смотрел на это и чувствовал, как у него немеют пальцы на оставшейся руке. Он не просто вспомнил, как это было на самом деле, он прожил. Как она шептала ему те же слова — «ты мой, только мой» — когда они уже были взрослыми и когда каждое их прикосновение было грехом, тайной и единственной правдой в их фальшивой жизни. Как она использовала его любовь как оружие, а он позволял, потому что без неё уже не мог дышать. Но пришли и другие воспоминания. Вспомнил, как умерла мать. Как отец смотрел на него только тогда, когда он держал меч. Как он надел белый плащ в пятнадцать, думая, что это честь, а оказался сторожем у дверей Безумного короля. Как убил Эйериса и навесил на себя ярлык «Цареубийцы» на всю жизнь. Как Серсея из сестры превратилась одновременно в его болезнь, его проклятие, его единственное лекарство. И как он ненавидел себя за то, что не мог её разлюбить, даже когда понял, что она никогда не любила его так, как он хотел. В отражении Серсея закончила плести, завязала ленту и хлопнула брата по плечу. — Готово. Теперь ты почти такой же красивый, как я. — Почти? — Джейме в зеркале усмехнулся, — Это невозможно. Она рассмеялась. Тем смехом, которым они смеялись детьми, когда обливали слуг водой из окна или воровали пирожные. И когда он протянул руку, чтобы поправить выбившуюся прядь у неё из причёски, она перехватила его пальцы и принялась целовать их, каждый по очереди, медленно, глядя ему прямо в глаза. — Я тебя никогда не отпущу, — прошептала она, — Никуда. Ты понял? — Понял, — ответил он и улыбнулся той самой самоуверенной и наглой улыбкой.  Она обняла его сзади, прижалась щекой к его макушке, и они замерли так навечно. Джейме стоял перед зеркалом и не мог оторвать взгляда от себя — молодого, не запятнанного кровью и предательством, с двумя руками, с Серсеей, которая ещё не стала королевой-стервой, а была просто девчонкой, выбравшая его из всех мужчин мира. И он знал, что тот парень на кровати — это потерянный из-за времени или обстоятельств он.  Джейме протянул руку к стеклу и коснулся его кончиками пальцев. Там, внутри, его юная копия не заметила этого. И всё, что ему теперь оставалось — просто стоять и смотреть, как отражение живёт своей жизнью. Как юный Джейме тянет Серсею на кровать, как они смеются и падают на покрывало, как её волосы рассыпаются по подушке. И он знал, что так пройдет вечность. Зеркало будет показывать это всегда — то, чего никогда не случится вновь, но то, что он желал больше всего на свете.