Часть 1

Рука то и дело тянулась поправить очки, Юри вспоминал, что оставил их дома и от этого чувствовал себя ещё беспомощнее. Предметы теряли четкость контуров уже на расстоянии вытянутой руки, он щурился, слушая врача, и механически кивал. Потом врач ушел, а Виктор погладил пальцы Юри своими и сказал: — Вот видишь, ничего страшного. — А ты разве понял что-то? Виктор очень продвинулся в японском за последний год, но Юри сомневался, что он уделял внимание теме медицины. — Я по себе понял. Говорю же, царапина, такие пустяки, можно идти домой, но формальности, я понимаю. Правила есть правила. Он был бледный, под глазами проступили страшные синяки, и пальцы были не приятно прохладные, как обычно, а ледяные, и Юри всё стискивал их в ладони, пытаясь согреть, и всё не получалось. Царапина, да. Врач тоже сказал, не страшно, а накладывать швы всё равно пришлось. Виктор то и дело задремывал накоротко, и первый раз Юри испугался и побежал за помощью, но ему мягко объяснили, что это действие успокоительного, результат стресса, да и вообще-то стоит глубокая ночь. — Ляжешь ко мне? — спросил Виктор, проснувшись в очередной раз, Юри так и сидел на стуле рядышком. Он покачал головой. Нет, спи, пожалуйста. Виктор принялся настаивать, но скоро опять провалился в дрему. Может, подумал Юри, это и хорошо, просто спать, а утром будет уже не так страшно. Они приехали погостить в Хасецу несколько дней назад. Очень повезло с погодой, и Виктор со смехом вспоминал, как в день его первого приезда всё замело снегом, точно он привез с собой кусочек морозной России, а вместо медведя — собаку. Да, говорил Юри, собака была большой неожиданностью. В этот раз они мало тренировались, хотя и заглядывали на каток. Юко страшно радовалась каждый раз, а тройняшки так подросли за год, что Юри опять их перепутал, и пришлось учиться различать заново. Много гуляли по городу и по пляжу, и сегодня, а вернее уже вчера, вернулись с прогулки по магазинам — Виктор купил два огромных пакета сувениров для тех друзей и родных, кто обиделся, что в прошлый раз он им ничего не привез, — и Юри хотел отдохнуть перед ужином, а Виктор сказал, что раз они окончательно вернулись домой, то он, пожалуй, сразу выгуляет Маккачина. Юри же лег и сам не заметил, как провалился в сон. Его разбудил звонок. Юри, не глядя, приложил телефон к уху и пробормотал, что Виктор, наверное, ушел выгуливать собаку в Петербург. Телефон же вдруг заговорил чужим голосом и сообщил, что на Виктора напали на мосту. По приезду в больницу и выяснилось, что Юри забыл очки, куртку и завязать шнурки. Он складывал петли, скручивал бантиком и отстраненно думал, как не наступил, хотя бежал же по лестнице. А Виктор не бежал, не ехал на велосипеде, не смотрел, очевидно, по сторонам. Просто шел и получил ножом в бок. — Ничего не получил, — морщился Виктор, натягивая больничное одеяло под самый подбородок. — Я могу постоять за себя. Да, да, думал Юри, я помню. В Петербурге Виктор специально водил его от автобусной остановки до дома родителей и рассказывал в красках, как вот тут, из-за угла, выскочили двое и хотели отнять сумку с коньками. Дороже, смеялся он, у нас и не было ничего, девяностые, коньки берег не потому даже, что родные и разношенные, а потому, что других не купили бы. И похоже, Виктор был прав и защититься сумел. А если бы нет… Юри согнулся, взялся пальцами за переносицу, стиснул до боли. Мирный Хасецу. Сколько раз Юри сам ходил по этому мосту, и никто на него не нападал и не пытался ограбить. Немудрено. Виктор хорошо одет, невозможно подумать, что у него при себе нет приличной суммы или хотя бы чего-то, ради чего стоит рискнуть напасть на высокого и не хрупкого на вид мужчину — часы, украшение. Юри нащупал кольцо на руке Виктора. Кольцо было уже теплое, а пальцы всё ещё нет. Юри поежился и сам. В приоткрытую дверь заглянула Мари, позвала его шепотом, и Юри встал. Она протянула ему футляр с очками, Юри тут же надел их, и мир обрел четкость контуров. Мари поманила его за собой. В коридоре их ждал офицер полиции, он поинтересовался, может ли Юри поехать с ним, и Юри с беспокойством оглянулся на дверь палаты. Зачем? Он же ничего не знает, и Виктор здесь. — Я посижу, — сказала Мари и погладила его по плечу. В участке Юри долго не мог взять в толк, что от него хотят. — Вам знакомо имя Масаби Хироши? Имя в Юри ничем не отозвалось, он перебрал в памяти знакомых, бывших одноклассников, соперников, но ничего не вспомнил. Это он напал на Виктора? Нет, Юри его не знает. — Вы уверены? — спросил офицер, и положил перед Юри фото. Юри поправил очки, наклонился над столом, потом спросил можно ли и взял фотографию в руки. Внутри было странно. Непонятно от чего. От испуга, от того, что спал всего полчаса, а уже почти утро, от сосущего чувства в желудке, они ведь так и не ужинали. — Не знаю, — выдохнул он в итоге. — Кажется, что лицо смутно знакомое, но не могу вспомнить… Или незнакомое, а просто на кого-то похож. Я не уверен. — Подумайте ещё, Кацуки-сан. Юри закрыл рот ладонью, посмотрел на фотографию снова. Обычный мужчина, каких тысячи. Темные волосы, короткая стрижка, чуть улыбается. Может быть, он приходил на источники? Много людей проходит через Ю-топию, разве кто-то вглядывается в лица? Фанат? Это возвращение в Японию было совсем не то же, что в прошлом году, когда его встретила одна только Минако-сан. Их с Виктором ждали с шариками и плакатами, и пришлось потратить почти час на то, чтобы все желающие сфотографировались с серебряным призером Гран-при и его тренером. Было очень неловко, хотя и радостно, а Виктор смеялся и говорил привыкать, улыбался то одной камере, то другой. Такой радостный. — Нет, я не знаю, кто это. Офицер, он представился, но имя в ту же секунду вылетело у Юри из головы, положил перед ним новые фото и пояснил: — Это найдено в доме задержанного. Там все стены в этом. Не похоже, что вы совсем не знакомы, подумайте, пожалуйста, ещё. Юри придвинул стопку и сначала даже не понял, что это. Шутка? Самое время шутить. На верхнем снимке был он сам, но не теперешний и даже не прошлогодний, а подросток лет тринадцати, в тренировочном костюме. Он завязывал шнурки, уперев пятку в парапет на мосту, а дальше море и облака. Хорошее фото, хотя и любительское. На следующем Юри сидел на скамейке около храма, на другом шел по пляжу. И много-много его самого, в самых разных возрастах. Вот здесь ему лет шестнадцать, он выиграл свои первые национальные. А здесь около двадцати. В конце стопки было несколько вырезок из журналов с его интервью, а ещё парочка распечатанных фото с соревнований, и большое — с последнего Гран-при. — Здесь далеко не всё. Юри поднял глаза. Офицер сидел напротив, сложив руки на стол, и не улыбался, не хмурился, просто ждал реакции. Юри поднял очки и потер глаза. — Как это можно понять? — Как то, — сказал офицер, — что этот человек давно следил за вами. Посмотрите ещё, не может быть, чтобы вы ни разу его не видели. Человек с фотографии смотрел с легким прищуром. Как от солнца. А если?.. Юри приложил палец к его голове, чуть отвел руку. Если так. Крик вырвался из груди, как освобожденная из клетки птица. Юри отшвырнул фото, вскочил, сел, извиняясь, обратно, прижал руку к сердцу. Сердце колотилось. — Узнали? — Нет. То есть, я не знаю его, это правда, но он… Я могу ошибаться, не уверен, но кажется, он рыбачит на мосту возле источников. Я… Я бегаю, то есть бегал раньше, по утрам, по мосту. Слюна стала противной на вкус и вязкой, Юри с благодарностью принял стакан воды. Он был, как элемент пейзажа. Как если бы там, у перил, стоял памятник или урна, что-то, что есть там всегда, и глаз уже не цепляется. Он стоял там утром, стоял вечером, когда Юри ни оказался бы на мосту. Зимой и летом, в солнце и дождь. Господи, да он бы всю рыбу из моря выловил за это время! — Вы арестовали его? Он напал на Виктора. Почему на Виктора? Юри тысячу раз проходил там один, почему не на него? Чего он хотел? Если не ограбить, то что? Что? В груди стало холодно, Юри прижал раскрытую ладонь под ключицами. Начало мелко потряхивать. — Да, — ответил офицер, — арестовали около его дома, сейчас он под стражей, так что вам нечего бояться. Вы можете смело сказать всё, что знаете. А что я знаю, подумал Юри? Что был всё это время в опасности? Что подвергнул опасности Виктора. Что? — А что сказал он сам? Офицер стиснул руки и сказал коротко: — Что это смысл его жизни. Юри охнул. — Вероятно, он следил за вами доступными ему методами. — Но я же, — воздух казался спертым, Юри перевел дыхание, — я не жил здесь, я тренируюсь в России. Мы приехали совсем ненадолго. Я не понимаю. Почему Виктор?.. Офицер пожал плечом. — Трудно сказать. Возможно, позавидовал ему, всё-таки он ваш… тренер, вы с ним близки, а может быть дело совершенно в другом. Он заговаривал с вами когда-нибудь, может быть, пытался познакомиться? Комментировал погоду или что-то вроде? Пытался взять автограф? Юри сцепил руки, чтобы они не так явно дрожали, помотал головой: нет, никогда ничего. Если бы спросить его хотя бы вчера утром: кто это стоит на мосту, он смело ответил бы, что какой-нибудь сосед или просто горожанин, который любит тишину и рыбалку. Просто человек с удочкой. — Нож, — сказал офицер, — которым он ударил пострадавшего, предназначался для чистки рыбы, небольшой, — он развел указательные пальцы, показал, Юри сглотнул. — Повезло. Да, кивнул Юри, очень. Когда разрешили идти, он с минуту топтался на крыльце участка, кутаясь в куртку и мысленно благодаря Мари, прежде чем сообразил позвонить ей. — Виктор спит, — сказала она, — ему укололи успокоительное, но сказали, что когда проснется, можно идти домой. — Я сейчас приду к вам. Здесь совсем недалеко. До дома тоже, он как раз между больницей и домом. Маленький город, их Хасецу, не то, что Петербург, где Юри поначалу боялся ходить один, да и потом не уходил далеко от дома и не сворачивал со знакомых маршрутов. Он сунул свободную руку в карман, смял обертку от леденца. Виктор проснется, и они поедут домой через мост, другого пути и нет, и там у парапета никто не будет стоять. Полицейский сказал, что этого человека не выпустят до суда. Нападение на человека — не шутки, он, к тому же, оказал сопротивление при задержании. Как, интересно, они так быстро его нашли? Полиция. У них свои методы. Хорошо, конечно же, что так быстро и можно не бояться. В смысле, можно с полным правом говорить себе, что бояться нечего. И как Юри годы не замечал ничего и не боялся? — Юри, — позвала Мари, — ты в порядке, слышишь меня? Мама сказала, что Маккачин не пришел домой. Виктор думал, он сам прибежит, а мама говорит, нет. Маккачин обожает мосты. Бежать и бежать прямо, уши по ветру, вечно приходится его окрикивать. — Я поищу его, — сказал Юри в трубку. — Я позвоню. Холодный воздух раннего утра не мог забраться под куртку, поэтому кусал открытую шею и лицо. Юри достал нагретую руку из кармана, приложил к щеке. Щеку закололо, точно под кожей оттаивали снежинки. Юри ступил на мост, как на замерзшее озеро, опасаясь, что камень, как лед, вот-вот пойдет трещинами и рухнет, погребя его под собой. Вдохнул, как перед прыжком, и сделал решительный шаг. Навстречу с лаем бросился Маккачин, напрыгнул, положил лапы Юри на грудь, прижался, отскочил, повернулся вокруг себя и уперся лапами снова. Глаза, как черные пуговицы, нашитые на кудрявый плюш. Юри присел и позволил уложить лапы себе на плечи, дал обнять. Пес был теплый и такой живой, что под веками стало горячо. — Я знаю, знаю. Нет, ты совсем не виноват. Ты добрый пес. С Виктором всё хорошо, правда. Ты веришь? Маккачин тыкался мокрым носом и поскуливал, Юри взял его за ошейник, оторвал от себя, поднялся. — Идем, отведу тебя домой. Поводков Виктор не признавал, пристегивал только в крайнем случае. Говорил, что Маккачин самая дружелюбная собака на свете, к тому же он уже старый, кому он может навредить? И оказался прав — никому. Даже почти убийце. Юри содрогнулся. Потер плечи ладонями. От голода и недосыпа тошнило. Ломило виски. — Идем, — сказал он, — идем, Маккачин. Скоро полетим домой, ты хочешь домой? Я хочу. Обратно в Россию, в Петербург, там тоже много мостов, сплошные мосты, они выгуливают на них Маккачина и Юрио. И Виктор так счастлив там. И Юри счастлив от всего этого, несмотря ни на что. Он привык жить далеко от Хасецу, но никогда ещё это не было так радостно. Вся жизнь до вчерашнего вечера была какая-то сплошная радость, которая, как трава сквозь асфальт, пробивалась через всё: усталость, трудности адаптации, особенности жизни с Виктором. И вдруг в одночасье мир стал, как на старых черно-белых фото, которые Виктор ему показывал: своих бабушек, родителей, пейзажи с черными деревьями и белым небом. Или просто ещё не окончательно рассвело. Юри встал около фонаря, оперся на перила, сложил на них локти. Маккачин нетерпеливо крутился рядом, наконец, сел, ткнулся носом ему в бедро. Вик-чан делал так же. Они бегали вместе по утрам, и он приветствовал лаем каждого встречного. Юри сглотнул. В памяти один за другим проступали кадры. Вот Вик-чан подбегает к рыбаку, вот тот склоняется и треплет смешные вислые уши, вот Юри зовет: Вик-чан, идем, не приставай к человеку, простите, пожалуйста. Вот человек поднимает глаза. Виктор как-то сказал: этот парень, наверное, хочет поймать русалку, иначе он бы тут не торчал. Не водится у вас тут русалок, а, Юри? Нет, ответил Юри, одни фигуристы. Они посмеялись. Ему не надоедало, подумал Юри, стоять здесь, и смотреть, как я бегаю. Как мне не надоедало следить за Виктором. Он знал, кто я, он следил за мной, ему это нравилось? Он не стоял здесь, когда Юри жил далеко? Юри вернулся однажды, и думал, что навсегда, а потом приехал Виктор, и он снова уехал. Тот человек думал, что если не будет Виктора, то Юри вернется? И снова будет бегать через мост каждое утро и каждый вечер. И всё будет как раньше? Ничто не было бы, как раньше, но тот человек не мог знать этого. И надо ли ему было знать? Чего вообще мог хотеть человек, который пошел на такое? Вся моя жизнь, подумал Юри, была у него на виду, у чужого незнакомого человека, а вчера этот незнакомец мог и отнять жизнь. Жизнь того, кто ни в чем не виноват. Это я виноват? Маккачин опять потыкался носом и жалобно заскулил. — Да, — сказал Юри, — да, понимаю, я не мог знать, но Виктор пострадал из-за этого, из-за того, что я не знал. Маккачин склонил голову вбок, посмотрел на Юри, как на тарелку рисовых булочек. — Ты прав. Ты замерз, голодный? Идем домой. Полицейский сказал, что Юри ещё позвонят. Они всё выяснят, думал он, шагая по пустому мосту, уже совсем рассвело и фонари один за другим погасли. Воздух всё ещё был холодный, но дышалось легко. Может быть, дело совсем в другом, может быть, всё не так, как Юри себе напридумывал. В конце концов, он ведь совсем не из тех, у кого бывает свой личный маньяк. Он, по большому счету, и сам просто личный маньяк Виктора Никифорова.