Часть 1

Мужчина стоял посреди комнаты, нервно потирая вспотевшие ладони. Петли скрипнули, и он заметил в широком проеме удивленный лик, — такой очаровательный в падающем свете луны. Девушка прикрыла дверь, и обвела камердинера взглядом полного сомнения и едва различимого раздражения: как же этот наглец мог явится к ней ночью после того дневного позора? Ее вздернутые брови медленно опустились, стараясь не выдать легкий страх перед этим мужчиной. Александр прочищает горло и смущенно поправляет ворот — слишком обыденно и не естественно, конечно. Рене дернула бровью, сложила руки на груди, показывая все свое негодование и возмущение внезапным приходом после неприятного инцидента — обычно он не ценил ее чувства, всегда топтал каждую попытку вызвать у него стыд и бесцеремонно отстранялся как можно дальше. И вот сейчас она, держась непринужденно и почти смело, пыталась вывести его на разговор с извинениями своей внушающей позой, видя его неловкость и сгорбленный стан — слабость, несвойственную в этот необычайно невыносимый день этому необычайно невыносимому человеку. Именно из-за него все с самого начало пошло не по плану. Он делает шаг вперед. Его лицо темнеет, растворяется в заговоре полуночи и нарушает свободу девушки. Это выражение тут же помрачнело, словно, оказавшись в своей стихии, приобрело родные черты. Все таки он был шпионом Короля Солнца — ее не должно удивлять, что незаметность ему по душе. Рене заробела, ее руки опустились и будто бы непринужденно начали поправлять складки платья, чтобы скрыть внезапное волнение. Он следил за ней хищно, пристально, как обычно любил делать — с ожиданием и любопытством. Она глянула на него невинно, почти извиняясь за свою смелость, — он нахмурился. — Вы были огорчены сегодняшним... разговором? Девушка едва слышно хмыкнула тому, что позор на всеобщее обозрение он подразумевал под «разговором». — Не думаю, что мне положено радоваться. Это было оскорбительно... — тихо и робко окончила она, словно наблюдая в этом факте что-то смущающее. Все же стыдить человека с таким статусом и манерой было ей чуждо. Он промолчал, опустил задумчивый взгляд. Похоже, ему было до сих пор сложно принять решение, над которым раздумывал все пребывание здесь. — И все же... — было видно, как тяжело ему это дается. — Простите меня. Рене не стала скрывать удивление и легкое недомогание, вырвавшиеся в тихом вздохе. Она расслышала каждый слог, произнесенный низким полутоном, даже уловила искренность, но этого было мало. — Что? — прикрывая открытый рот ладошкой, имитировав зевок. — Я сожалею о своем необдуманном поступке, которым посмел вас обидеть, — удерживая ее взгляд в своих оковах, Александр вновь прочистил горло, не давая хрипу завладеть его голосом. Она знала, что была не профессионалом в актерском мастерстве, знала, что ее намерения удовлетворить свой слух в этих словах еще раз были уловимы. Поэтому мужчина, скорее, продолжил свою мысль, нежели уступил ей такую наглость. Рене кивнула и непринужденно обошла темный силуэт, зажигая свечу, которая содрогалась в полумраке. Она села за стол, поправляя полы удушающего платья, взяла перо и нависла им над незаконченным письмом отцу. Даже не макнув в чернила, девушка водила кончиком по бумаге, создавая пишущий эффект. Александр развернулся, не стал подходить. Их молчание такое долгое; ей хочется обернуться, посмотреть в ответ на этот холодный взор, но она боялась, окажись он прямо рядом с ней. По спине пробежали мурашки: он оглядывал ее тонкие плечи, ровный стан, аккуратную прическу — всю, заставляя содрогнуться от этих невидимых прикосновений. — И что? Вы ничего не скажите? — тихо, деспотично, как он это умел. — Разве вы не увидели мое одобрение? Нужно что-то еще для принятия извинений? Послышались шаги — громкие, резкие, заставляющие Рене закрыть глаза, словно ее могли ударить. Пальцы дрогнули, сжали перо, которое готово было вот-вот хрустнуть под бледным напряжением. Чужие ладони не прикасаясь прошли по женским достоинствам от изгиба шеи до очертания плеч. — Пишите, мадмуазель. Она приложила усилия, чтобы сделать вдох, но перо так и не двинулось с места. — Чего вы ждете? Ваш отец так скучает... Выгнутый перьевой конец задрожал. Она отложила принадлежность, все так же держа кисти на столе. Тепло от его рук, которое было еле ощутимо, стало жгучим: мужчина прошелся обратно, остановился на полпути; ушко обожгло, и ее телом вновь завладела волна из тысячи иголок, заставляя чувствовать судорогу в районе затылка. — Чего вы хотите от меня, Рене? Как мне искупить свою вину? Не похоже, что вы собираетесь меня прощать, — его шепот грубый, властный, но держащий в себе необычайно ласковые нотки. В этом тоне можно заметить угрозу, от которой девушка вздрогнула. Она услышала, как раздался смешок, чувствовала, как губы расплылись в непримечательной, удовлетворенной улыбке. Ему всегда было в сладость знать, что он имеет склонность заставлять свою подопечную дрожать под ним, как осенний лист. Рене уловила запахи застоявшегося черного чая, корицы и кардамона, которые тут же растворились во мраке. Александр опустил руки, но все так же терпеливо наблюдал за ее едва освещаемым силуэтом, за недоступным ему лицом, по которому нежно скользят отсветы, — представлял, как тени пляшут по нему, как пухлые губы дрожат. Рене встала, поворачивая к нему голову и не находя ничего лучше для ответа: — Вы можете помочь мне со шнуровкой. Я не знаю, куда пропала моя служанка. Александр усмехнулся, провел пальцами по висящим на ее спине шнуркам. — Я камердинер, а не фрейлина. — Несомненно. Его пальцы прошлись по платью, медленно развязывая узелки. Девушка, подавляя улыбку от его покорности, не стала удерживать тяжелые ткани. Корсет последовал примеру платья — с глухим шершавым стуком шлепнулся на пол, — заставляя открыться перед мужчиной виду почти нагого женского стана, оставляя Рене в одной белой сорочке. Она поворачивается, не ожидая его присутствие к себе настолько близко: тяжелое, горячее дыхание касается кончика носа, кончиков губ; гру́ди, большие и упругие, прижимаются к нему. Александр проводит по ним беспристрастным взглядом, который оставлять долго таким не получается, и возвращает его к ней — к прижатой к столу женщине. Теперь в зрачках пылает огонек свечи, подобный страсти дьявола. Казалось, на его щеках гуляет легкий румянец, но в этот момент Рене была уверена, что на ее — распускаются красные розы. Мужчина не отстранялся, не делал первые шаги, лишь с интересом наблюдал, оглядывая каждый дюйм глянцевой кожи. Смущение быстро настигло ее: она ощущала себя полностью открытой, извращенной, хотя в этом пристальном взоре не было похоти. — Теперь вы довольны, госпожа? — его голос низкий, обрамленный хрипотцой, которую теперь решает не стесняться. Этот рык придает странную сексуальность, тяжесть внизу живота, учащенное сердцебиение. — Спасибо вам, Александр, — шепотом, таким неуловимым и робеющим. — Вы сейчас похожи на мышь: такая маленькая, беззащитная, тихая, проворная — никто не знает наверняка, как вы обойдете мышеловки, не попав в лапы голодающего животного. Она выставила руки назад, до того почившие на груди и прикрывающие два ярких розовых пятна, которые выглядывали под тонкой тканью сорочки. Раз Александр прижался ближе, не давая создать пути обхода его ловушки, то это стало менее необходимым. — Вы сравниваете себя с голодающим животным? — она попыталась улыбнуться, но выражение вышло слишком неловким. — Скорее, заинтересованным. Очарованным. Желающим и познающим охотником. — Брать женщин в свои руки без особых усилий — познание уже выученное. Вы прекрасно с этим справились, когда увезли меня с отчего дома. Мужчина сощурился, прошелся взглядом от подбородка обратно до невинных глаз. Его думы были краткими: он решил не говорить всю правду о своих сомнительных чувствах, которые наполняли все его нутро, заставляли проживать сотни бессонных ночей, подначивали ненавидеть эту персону за ее красоту и умение покорить чужое сердце, каким-то образом разбивая твердую окаменелость его невозмутимости. Она дрожала — в комнате было прохладно, но не достаточно, чтобы замерзнуть только что раздевшейся женщине. Его горячие ладони легли на ее плечи, сжали до красных пятен, однако Рене не подала виду боли. Ему показалось, что ей это даже нравится. Шепот ветра за окном, одновременно нарастающее возбуждение, их тихое неуловимое дыхание друг друга — все это казалось таким ненужным, второплановым. Она чувствовала его желание, которое он пытался скрыть, сжимая ее руки до боли. Чувствовала, как сама начинала таять, как жар в груди становился отчетливее, а вставшие соски зудели от долгого прикосновения к его груди. Ей хотелось отвернуться, зарыться под одеяло от этого хладного изучающего взора. Александр довольно дернул веками, как бы не договаривая: «и мне это нравится». Ее губы раскрылись, чтобы озвучить недовольство, но их порывисто накрыли обжигающим и сухим теплом. Рене уперлась руками в чужую грудь, готовая вырваться из крепких оков. Плечи заныли, рыдающая вместо нее боль больше не сковывала. Мужские пальцы прошлись по затылку, зарылись в волосы, нежно сжимая и оттягивая назад. Девушка откинула голову, шумно вдохнула, когда мокрые поцелуи скользили по ее шее к груди, когда другая ладонь была готова сорвать с нее это незакрывающее тряпье, желанно сжимая ее упругое достоинство. Поцелуй вновь перехватил стон, который рвался показаться в комнате так громко, чтобы нависнуть над ними двумя эхом, оставляя свой след в сознании. Она прижалась к нему, ведомая той же страстью, внезапно одолевшая ее. Между ног нетерпеливо заболело при касании к тому же внушительному доказательству покровителя, который довольно замычал, создавая впечатление низкого рыка. Он начал движение медленно — она поддавалась неуверенно. Их одежды терлись, шуршали, убирая ноющую боль и позволяя тихим стонам обволочь вокруг них купол. Рене сжалась, обхватила его плечо, вцепилась в него, как за спасательный круг, продолжая двигаться не в такт. Она обхватила одной ногой его бедро, которую он стал охотно поддерживать. Александр посадил ее дальше, чуть не свалив со стола чернильницу и не помяв исцарапанный лист. Теперь девушка прижимала его ногами к себе, словно меж ними было огромное расстояние, которое нужно скорее сократить. Теперь движения резвые, нетерпеливые, жаждущие кульминации, которая вот-вот настигнет их. Живот закрутило, бусина удовольствия приятно завибрировала, подводя их наслаждение к истерическому концу. Мужчина хотел отстраниться, извиниться еще раз и забыть их совместную оплошность, к которой они подошли случайно, необдуманно, но уже был не в силах оттолкнуть эту беззащитную мышь, так нуждающе вцепившаяся в него. С ее уст сорвался сиплый стон его имени, который никогда не хотелось забывать. Он чувствовал влажность ее нижнего белья, чувствовал, как она тянется к нему все сильнее и отчаяннее. Рене вздрогнула, содрогнулась от накатывающей яркой вспышки, не скрывая удовольствие в голосе. Несколько толчков — и Александр глухо простонал в ее шею, проводя ладонью от ее колена до бедра и заворачивая ненужный кусок ткани, словно желая увидеть ее укругленные бедра в своих руках. Тяжелые судорожные вздохи долго обжигали кожу. Рене повернулась к нему, зарываясь пальцами в жесткие волосы, видя легкий румянец и подавляя радостную улыбку. Напряжение ушло, но она чувствовала, что одного раза ему недостаточно. С огромным усилием он отпустил ее, отвернулся, неловко поправляя одежду — никто из них не ожидал, что привычная обида может зайти настолько далеко и приятно. Рене поправила задравшуюся сорочку, спустила босые ноги на пол, стыдливо заправила мокрые выбившиеся локоны и досадливо закусила губу. Она знала, что оба хотели продолжение, но не понимала, почему ее снова отталкивают. — Простите меня, Рене. Я не совсем понимаю, что на меня нашло, — по полуповороту было понятно, что он собирался уходить. — Почему вы извиняетесь? — Потому что знаю, что ключ к вашему сердцу я не в силах сохранить. Он продолжал стоять, не находя причины задержаться здесь дольше. Девушка, понимая его намерения, шагнула вперед. — Я не хочу казаться настойчивой, уговаривая вас остаться. Но, похоже, другой с вами быть нельзя. Александр замер, едва повернув голову в ее сторону. — Вы... — Останьтесь, Александр. Я привяжу нить, чтобы ключ не выпал из ваших рук.