Ретро

Париж, 1985       Осень в Париже пахнет жареными каштанами и сырным фондю. А ещё — карамелью, ванилью, кофе и корицей. Алан Стоунер знал это, потому что приезжал сюда каждый год, словно сверяя часы, заведённые когда-то раз и навсегда.       Сегодня он сидел в уличном кафе на левом берегу Сены, там, где платаны уже начинали ронять листья, но солнце ещё держалось за них с нежной настойчивостью. На столике перед ним стояла пустая чашка с кофейной гущей на дне и лежал раскрытый третий том «В поисках утраченного времени» Пруста. Алан перечитывал его с упрямством человека, который знает, что некоторые вещи надо переваривать медленно, даже если они отдают горечью.       Его окликнули как раз в тот момент, когда тень от его головы падала на абзац о герцогине Германтской :       — Месье Алéн Стоунэ́р?       Прозвучало именно так, как произносят только французы: ударение на последнем слоге и мягкое, почти ласкающее округление гласных.       Алан поднял глаза от страницы.       Перед ним стоял молодой человек, и первое, что бросилось в глаза, — его утончённая красота. Светлые волосы, почти льняные, вились у висков и небрежно падали на лоб, словно он только что бежал. Глаза были такого синего цвета, который в природе встречается редко, — не небесного, не василькового, а того особенного, глубокого, какой бывает у льда, если смотреть на него против света. На молодом человеке был тёмно-синий пиджак, белая рубашка без галстука, и весь он выглядел так, будто только что сошёл с фотографии Брассая — но не чёрно-белой, а цветной — живой и слегка растрёпанной.       А ещё этот юноша показался Алану смутно знакомым. Так бывает, когда человек, наделённый хорошей зрительной и образной памятью, выделяет кого-то в толпе, чтобы надолго запечатлеть в памяти его образ, но не всегда может припомнить, где и при каких обстоятельствах состоялась эта мимолетная встреча.       — Я был в галерее на улице Амлó, — сказал юноша по-английски. Акцент чувствовался в каждом «л» и «р», но слова он выбирал правильно. — Мне сказали, я найду вас здесь. Что каждый день после трёх вы пьёте кофе в этом кафе.       Корешок порядком потрепанного томика тихо хрустнул, когда Алан отложил книгу. Он указал на плетёный стул напротив.       — Присядьте… — Алан сделал паузу, ожидая, что юноша представится, и тот сразу же воспользовался этим негласным предложением:       — Ренé Делонэ́.       — Очень приятно, Рене. Зачем вы меня искали? — Алан заинтересованно подался вперёд. — Я люблю тайны, но предпочитаю не затягивать с их разгадками.       Рене грациозно сел. Спина его при этом осталась прямой, а плечи — свободными. Так сидят только пианисты и фехтовальщики, подумал Алан. Или же балетные. Стул под ним жалобно скрипнул — так скрипят все парижские стулья уличных кафе, словно извиняясь за то, что на них садятся.       Рене положил на стол сложенную газету, провёл по ней пальцами, очерчивая сгиб, и, прежде чем заговорить, обернулся к официантке:       — Un espresso, s’il vous plaît .       Потом снова посмотрел на Алана и с некой долей игривости в голосе спросил:       — Есть тайны, которые вы легко можете разгадать?       — Безусловно. Одну из них я скажу вам прямо сейчас, — ответил Алан с той загадочной интонацией, с которой фокусник призывает зрителей внимательно следить за его руками, чтобы не пропустить момент настоящей магии. — Вы музыкант, Рене.       Рене удивлённо поднял безукоризненные дуги своих ухоженных светлых бровей.       — Как вы догадались? — спросил он. — Вы monsieur Шерлóк Холмс?       В ответ Алану оставалось лишь усмехнуться. Кто-то из знакомых всерьёз сравнивал его способность легко «читать» людей с дедуктивным методом его знаменитого на весь мир вымышленного литературного соотечественника, но на самом деле всё было до банальности просто — Алан был фотографом, и профессия научила его подмечать любые мелкие детали.       — Ваши пальцы — длинные, с чуть утолщёнными подушечками, — ответил он. — И то, как вы сели на стул. На фехтовальщика вы точно не похожи. Поэтому…       — Пианист, — подтвердил Рене с лёгким смешком. — И у меня есть для вас ещё одна загадка, Ален.       Он развернул газету, которую принёс. Это был вчерашний номер «France-Soir», ещё пахнущий типографской краской и той особенной дешёвой бумагой, на которой печатают новости, чтобы они прожили ровно столько, сколько времени им достанется между тиражами. Рене открыл страницу культурной хроники и повернул её к Алану.       — Эта фотография. Не та, на которой вы, — уточнил он. — Та, что… rétro, на фоне.       Алан внимательно взглянул на фотографию. Да, это был он, снятый несколько дней назад на открытии своей парижской выставки. Он стоял вполоборота к объективу фотоаппарата хроникёра, в руке бокал с шампанским, лицо в тени, а на стене за его спиной — крупно и неожиданно контрастно — другой снимок.       Так вот почему лицо Рене показалось ему знакомым!       Несмотря на то, что его новый знакомый был во сто крат привлекательнее изображенного на фото мужчины, их сходство было очевидным. Словно этих людей из разных эпох связывало по меньшей мере дальнее родство.       Чёрно-белая фотография, запечатлевшая миг из прошлого, словно кадр из французского фильма пятидесятых годов. В центре парижский почтальон с переполненной кожаной сумкой через плечо — само воплощение суеты и ответственности: строгий костюм и фуражка с эмблемой, хаотичная стопка писем в руках и обрывок бечевки, торчащий из кармана.       За его спиной — узкая улочка старого Парижа. Фасады домов, украшенные балконами и лепниной, хранят следы времени. Припаркованный автомобиль с округлыми формами дополняет атмосферу эпохи. Асфальт под ногами кажется чуть влажным, а воздух — наполненным запахом французского багета и далёких кофеен.       Почтальон замер на мгновение, словно пойманный врасплох. С лукавой улыбкой и приподнятыми густыми бровями над светлыми, почти прозрачными глазами он подносит к такому типично французскому длинному носу конверт, вдыхая его аромат. Письмо, без сомнений, любовное. И он словно мимолётно прикасается к чьей-то тайной страсти, не имея возможности узнать подробности этого романа. В этом, кажется, все французы — ведь любовь течёт по их венам вместе с кровью.       Этот снимок всегда казался Алану странным — слишком интимным для постановочной съёмки и слишком выразительным для документальной или же случайного кадра.       — Человек на этом фото, — сказал Рене, глядя не на Алана, а на снимок, — возможно, мой дедушка.       — Возможно? — переспросил Алан, приподняв бровь.       — Не тот, который вырастил и воспитал моего отца. Другой, — ответил Рене.       Он вёл свой рассказ медленно, иногда замолкая, чтобы отпить эспрессо, который принесла официантка — чёрный, густой, с пенкой, оседающей на стенках чашки как коричневый бархат.       Его grand-mère , Элéн Дюбуá, была в молодости продавщицей в цветочном магазине на Rue du Bac . Ей нравился один человек — почтальон, который каждое утро проходил мимо её витрины. Он махал ей рукой, она улыбалась ему сквозь стекло витрины, на которой стояли самые свежие гладиолусы и розы. Однажды он зашёл к ней. Потом ещё раз. Они гуляли вместе по набережным, целовались у всех на виду и собирались пожениться. Она ждала от него ребёнка, но ещё не знала об этом. Но потом — Рене не знал подробностей, бабушка никогда не рассказывала их до конца, только обрывала на полуслове, — они поссорились, глупо и непоправимо. Она была упрямой, он — гордым. Они разошлись, чтобы никогда больше не встретиться. Следы того человека потерялись в Париже, в этом городе-лабиринте, где можно прожить всю жизнь в двух кварталах друг от друга и никогда не узнать об этом. Вскоре она вышла за другого — за жандарма, старше годами и спокойнее нравом, который принял её сына, отца Рене, как своего собственного.       — Mamie et papi прожили вместе хорошую жизнь, не думаю, что она когда-либо вспоминала о нём с тоской, ведь даже имени никогда нам не называла, — произнёс Рене, закончив свой необычный рассказ. — Но вчера, она увидела в газете cette photo … И так растрогалась, что я всерьёз забеспокоился, не вызвать ли ей врача. Спустя столько лет вновь увидеть того человека… Немыслимо!       Алан промолчал. Сколько раз он сам в задумчивости смотрел на этот снимок, на почтальона, который застыл навсегда с письмом у лица, и думал о том, как странно устроено время и человеческая жизнь. Этот человек, может быть, давно умер. Или до сих пор живёт где-нибудь в пригороде Парижа, дышит тем же воздухом, что и его внук, и даже не знает о его существовании.       — Toucher , месье Делонэ, — сказал Алан, беспомощно подняв руки в капитулирующем жесте. — Перед этой тайной я вынужден признать полное своё поражение. Эту фотографию вместе с несколькими другими я купил на антикварном рынке Портобелло в Ноттинг-Хилле. Мне неизвестно, кто их снимал — один и тот же человек или же все они принадлежат разным фотографам. Эти снимки просто показались мне довольно интересными, ведь на них очень ярко запечатлён дух Парижа тридцатилетней давности. Я решил, что непременно должен выставить их отдельной экспозицией в Париже. Возможно, кто-то узнал бы на них своих знакомых или родных. Так и вышло, как видите.       Алан вопросительно глянул на Рене, ожидая что тот расстроится. Но Рене лишь слегка пожал своими изящными плечами.       — C’est la viе , Ален, — произнёс он философски. — Видимо, не всем тайнам на свете суждено быть разгаданными.       — Если вы хотите, я могу съездить на Портобелло-роуд, когда вернусь в Лондон, и расспросить продавца, — сказал Алан. Ему вдруг ужасно захотелось продлить общения с Рене как можно дольше. — Он человек пожилой, но помнит всё, что прошло через его руки. Быть может, у него остались какие-то записи.       Рене посмотрел на него так, словно Алан предложил ему не просто помощь, а нечто большее — какую-то странную, хрупкую надежду.       — Вы бы это сделали? — спросил он тихо. — Всё же мне бы очень хотелось приоткрыть завесу этой маленькой семейной тайны. Лично pour moi .       — Думаю, вы имеете на это полное право, Рене, — ответил ему Алан. — Фотографии — странные вещи. Они сохраняют не только лица или предметы, но и связи. Если этот снимок попал ко мне, значит, сама судьба хотела, чтобы кто-то его увидел. Может быть, именно вы.       Они помолчали. За соседним столиком кто-то заказал круассаны, и воздух наполнился аппетитным масляным запахом свежей выпечки.       — Расскажите о себе, — предложил вдруг Рене. Он поставил на стол свои острые локти, опёрся подбородком на сложенные в замок кисти изящных рук и пытливо взглянул на Алана. — Я поведал вам свою семейную историю. А вы? Вы всегда хотели быть фотографом?       — Да, — усмехнулся в ответ Алан. — Но должен был стать адвокатом. Мой отец, успешный солиситор в Ливерпуле, готовил меня к тому, чтобы я продолжил его дело. В шестнадцать лет я знал наизусть все Statutes . А в восемнадцать сбежал в Лондон со старенькой камерой Reid III , купленной на сэкономленные карманные деньги. Отец сказал, что я сошёл с ума. Они с матерью до сих пор не примирились с моим выбором. Наверняка в отличие от меня вы, Рене, — гордость семьи.       Рене на это лишь звонко рассмеялся.       — О, нет! — воскликнул он. — Музыкант в семье, где все мужчины — отец, дяди, кузены — военные или жандармы. Я самый настоящий разрушитель, — он на секунду замялся, подбирая нужное слово на английском, — нарушитель семейных традиций!       — Как же вы это выдерживаете? — спросил Алан и тоже рассмеялся искренне, от души.       Он почувствовал, как что-то тёплое и лёгкое шевельнулось в груди — какое-то новое и необычное чувство, которое ему очень понравилось. Так же, как всё больше и больше с каждой минутой нравился сидевший напротив синеглазый пианист с длинными пальцами, звонким смехом и ласкавшим слух французским акцентом.       — Шопен, — просто ответил Рене. — И Равель. Когда я играю, всё вокруг исчезает. Остаётся только звук и гармония.       — Отличная философия, — сказал Алан.       Он полез во внутренний карман пиджака и вытащил приглашение — плотный картон серебристого цвета, надпись на котором была вытиснена витиеватым шрифтом, выполненном в лучших каллиграфических традициях прошлых столетий.       — Моя выставка будет работать ещё около двух недель. Приходите в любой день, Рене. Я покажу вам всю серию — там есть и другие интересные снимки из парижской коллекции. И мои фотографии тоже.       Рене взял из его пальцев приглашение и смущенно повертел его в руках. Вдруг его лицо осветилось улыбкой, которая на мгновение затмила в глазах Алана по-осеннему яркий свет солнца.       — А вы придёте на мой концерт? — спросил Рене. — В следующую субботу, Salle Cortot . Я играю Равеля, сонатину и «Игру воды».       Алан посмотрел на него — на светлые волосы и синие глаза, на руки, которые сейчас лежали на столе спокойно, но которые, он был уверен, умели говорить на языке, недоступном ни одному фотографу. «Отличный способ продлить знакомство», — подумал он. И сказал:       — Я обязательно приду, Рене. Честно говоря, мне очень хочется вас сфотографировать.       — Тогда после концерта, — ответил Рене, лукаво улыбаясь, — я буду весь ваш.       Солнце, наконец, перевалило через платан и легло на столик между ними — тёплое, октябрьское, уже не жаркое, но всё ещё щедрое. Оно осветило газету с фотографией почтальона, который и не подозревал, что его будущий внук будет сидеть однажды в этом парижском кафе и смотреть на него через время.       Алан заказал ещё два кофе, и они с Рене остались сидеть, говоря о загадках и тайнах, о музыке, которая становится смыслом жизни, и о том, как объектив ловит то, что подчас недоступно человеческому глазу. Париж восьмидесятых обнимал их со всех сторон своим неповторимым шармом, и оба знали, что эти мгновения — лишь начало чего-то большего.