вернуться в ад.

Воздух в Диспаре никогда не был чистым, но сегодня он вонял особенно мерзко, хотя и Юнги допускал, что дело лишь в том, что он давненько не был на самом адском дне и позабыл, как отвратительно здесь пахнет палёной плотью и кислым страхом. Стоя на краю обсидианового уступа и глядя вниз, на город, который когда-то называл домом, он чувствовал, что само его прогнившее нутро желает сбежать отсюда, скрыться, лишь бы оказаться подальше от того места, где он жил тысячелетиями, с самого падения, когда он, амбициозный ангел, повелся на сладостные речи дьявола. Хорошего из этого получилось мало, потому что адские чертоги только в первые пять тысяч лет казались прелестным местом, идеально подходящим бунтовщикам с небес, будучи полной противоположностью божественной обители. Но потом бунтовская натура сгнила, как и все в Диспаре, и оказалось, что обитель создателя была более приятным местом. За тысячелетия, конечно, привыкаешь смотреть на гниющие реки, понимая, что их вонь — твое наказание за божественную немилость. Но два века на Земле, два века среди человеческой мелочности и их смехотворных грехов, которые святоши считали причиной, из-за которой они никогда не попадут в желанный рай — разговоры о нем сидели у демона в печенках — сделали его мягче. Во всяком случае ему так казалось, но и Юнги не мог отрицать, что это вопрос непривычки. Он отвык от того, как пепел оседает на чёрных волосах, на ресницах, хрустит на зубах, как от вони глаза начинают слезиться. Раньше он этого даже не замечал, будучи созданием не просто преисподней, а самого низшего его круга, Диспара. Рождаясь здесь, ты изначально как будто бы вылезаешь из гнилой плоти, которой остаешься на протяжении своего вечного существования. Но два века… Этого вполне достаточно, чтобы забыть, как скулит сама ткань этого места. Но недостаточно, чтобы забыть о причине такого долгого отсутствия. Он шагнул вперед, с выступа, приземлившись на мостовую, вымощенную, кажется, прессованными костями. Во всяком случае, он не знал, потому что само это место существовало задолго до его появления и продолжит существовать даже тогда, когда имя его — реальное имя, а не то, к которому он привык за века, которое дала ему она — забудется и перестанет нагонять на смертных и бессмертных неподдельный ужас. Крылья он сложил давно, точнее то, что осталось от них после того, как он лишился рая, опалив крылья при падении в Диспар. То, в чем заключалась его ангельская натура, божественная сущность, превратилось в уродливое нечто, ставшее отражением того греха, который один из первых падших нес бременем. Здесь, в Диспаре, крылья либо символом статуса, либо мишенью, если тебе не повезло уродиться с прелестными — даже по меркам уродливого адского дна — или воистину сильными и крепкими крыльями, потому что каждый хотел урвать их частичку себе, добавить к своим собственным, тем самым повысив свой статус. Юнги не нуждался ни в чужих крыльях, ни свои собственные отдавать не хотел, каким бы позорным ярмом они не были бы. Юнги просто хотел найти то, что у него украли. Её. Годы скитаний, поисков привели его обратно, туда, что уничтожило его, вырвало сердце, хотя он до того момента даже не думал, что в его груди вообще что-то есть, кроме воняющей разложением плоти. Он разрывал земли, начинал войны и сеял хаос, когда отчаяние достигало своего апогея, и падший хотел, чтобы хоть кто-то во всем этом мире людишек, не понимающих законов веры, которую они проповедуют, истинной сути бытия и первозданной боли, почувствовали хотя бы толику того, что горело внутри него. А потом чутье привело его в Диспар, и впервые за века он мечтал не найти ту, которую искал так долго. Лучше пусть она остается трагически погибшей, либо скитающейся в нищите среди людей, чем найти ее в этом гадюшнике, который и отнял ее у нее однажды. Но Юнги знал правила этой игры, прекрасно понимая, что Диспар не просто отбирает, он разрушает и заставляет страдать на протяжении следующих тысячелетий сталкиваясь с отголосками прежней боли. Город изменился, и изменился в худшую сторону, если так можно говорить об адском дне. Раньше здесь была хоть какая-то иерархия, порядок среди хаоса, понимание, теперь же твари, которые и на демонов- то похожи не были, жрали друг друга прямо на улицах, разрывая глотки и высасывая ихтиор — чёрную, густую, как смола, сущность, заменяющую здесь кровь. Раньше даже здесь, на самом дне, демоны скрывали свою истинную сущность, но теперь… Юнги наклонил голову в сторону, наблюдая за тем, как один такой ублюдок с тремя ртами на лице как раз прикончил какого-то низшего бесенка, и теперь чавкал, заглатывая дымящиеся остатки. В его годы даже у низшей падали были манеры, а сейчас остались лишь инстинкты похуже, чем у адского пса. Юнги прошёл мимо, даже не замедлив шаг, но брезгливо приподняв верхнюю губу. Не его война. Не его голод. Его голод был иным, и утолить его нельзя было, даже сожрав все население Диспара, оставив после себя только серые, шелушащиеся трупы, которые еще пару столетий будут ползать по чужим костям, пока не растворятся в кислоте забвения. Юнги перешагнул через одного такого, цепляющегося когтями за его сапог, сипевшего что-то неразборчивое разорванной гортанью. Юнги лишь брезгливо пнул то, что мешало ему, что уже нельзя было назвать организмом, и пошел дальше. В небольшом притоне — не имевшем даже толкового названия, потому что… Дьявол знает, почему — воняло по-другому. Здесь пахло страхом. Страх здесь был дешевле воды, тем, что любой демон привыкает чувствовать от каждого грешника, который оказывается не в райских садах, а в этой клоаке за свои человеческие деяния. Но чувствовать его от хозяев этого места… Диспар действительно сильно изменился. Юнги никогда не считал, что в таких местах есть практическая ценность, куда лучше было, когда Диспар был не больше, чем выжженным пространством, созданным для самых низших грешников. Но начальство, надо сказать, везде изобретательное, даже в аду, и никакое предприятие, даже адский круг, не стоит на месте и постоянно развивается. — Какая знаменитость и без охраны! — хозяин, толстый бес с тремя ртами вместо лица, вытер один из них грязной тряпкой, хищно улыбаясь. Вообще-то, Грыз, по человеческим меркам, практически был милашкой, никого, кроме девственниц пару тысяч лет назад, не жрал, чужие крылья не собирал. Грыз собирал только сплетни, поэтому-то и нужен был Юнги. — Вернулся. А мы уж думали, тебя там, наверху, ангелы поджарили. — Пусть попробуют, Грыз, — Юнги сел за стойку, вальяжно развалившись на стуле и закинув руку на спинку соседнего. — Где она? Грыз нервно дернул всеми тремя ртами, прекрасно понимая, о ком речь. Весь Диспар прекрасно знал, ради кого-то Астарот мог бы спуститься в поганые земли. У кого в Диспаре не спроси, каждый покажет пальцем, а потом еще и перекреститься прямо здесь, на адском дне, чтобы не навлечь на себя ни внимание Астарота, ни той, по чьим следам он, как подбитая псина, слонялся по Земле. — Верфи, — говорит Грыз, не решившись что-то утаивать, потому что ему сохранность своих ртов гораздо важнее того, что последует после того, как Астарот найдет желанное. — Но идти ты туда не хочешь. — Вот уж это я, с твоего позволения, сам решу, — усмехается Юнги, вальяжно потянувшись через стойку. Берет полуразбитый стакан, наливает бурду из первой попавшейся бутылки и залпом осушает, нее чувствуя вкуса. Хотя, если бы и мог почувствовать, то точно не оценил бы. — Я серьёзно. Живыми оттуда не возвращаются. — К себе случайно грешники не забегают в перерывах между пытками и копчением в адских котлах? Размяк, Грыз, демонов живыми называешь. — Я предупредил. — Очень великодушно, я буду вспоминать об этом, когда забуду дорогу в этот гадюшник. Юнги поднялся, вполне себе искренне отряхнулся от пыли, которая могла осесть на его пальто за те пару минут, что он пробыл здесь, а после вышел, столкнувшись в дверях с каким-то мелким бесом, который плотоядно облизнулся, глядя вслед уходившему падшему, словно представляя, как полакомиться его сущностью. Юнги внимания на это не обратил. понимая, что только безумец полезет на него здесь. И если Астарот был всегда пугающим, то сейчас его аура стала просто невыносимой, словно он заведомо давал понять всем вокруг себя, что не потерпит и малейшего посягательства на свое одиночество. У него была четкая цель, и никто не мог встать на его пути сейчас. Верфи в его годы были местом для элиты адского дна, если для такого места вообще могло существовать такое понятие. Когда-то здесь всегда было шумно из-за публичных пыток, но теперь Юнги шел по выжженой земле в абсолютной тишине. Здесь не просто было тихо, здесь был вакуум, давящий на барабанные перепонки. И негласной владычицей этих земель была она. Его Джиу. Он увидел ее силуэт, стоящий над телом искореженного демона. Вернее, то, что от него осталось, потому что и телом это было очень сложно назвать. Высший демон, судя по остаточному мерцанию ауры, кто-то из свиты Маммона. Убийство кого-то из свиты Маммона во времена, когда Астарот жил здесь, было непозволительно, смельчака уничтожали в то же мгновение, но, судя по тому, что Юнги заметил здесь еще несколько тел с подобной аурой, на Джиу это не распространялось. Грудная клетка демона у ее ног была вскрыта, как консервная банка, рёбра торчали в стороны белыми осколками, а ихтиор выпит до последней капли, и Джиу бесстыдно, с наслаждением слизывая с руки с длинными ногтями остатки, в которых запачкалась. Она стояла спиной к нему, но Юнги слишком хорошо знал этот прелестный стан, помнил, как он ощущается под руками, чтобы не узнать ее лишь по силуэту. И по запаху сладкому, греховному запаху, который пробивался сквозь удушающий смрад. По запаху ее кожи, который он не забывал ни на мгновение. Она изменилась до неузнаваемости, и одновременно осталась той же. Волосы, когда-то чёрные и гладкие, струящиеся сквозь его пальцы, как шёлк, теперь были пепельно-серыми, с прожилками чистого белого, выжженного, и падали на плечи неровными прядями, будто их рвали, а не стригли, из-за которого какие-то были невероятно длинными — длиннее, чем он помнил — а каки-то непозволительно короткими. Кожа стала бледнее, чем у трупа, с едва заметным голубоватым свечением вен под тонкой оболочкой. Она медленно обернулась и посмотрела прямо на него взглядом, в котором горела вся мощь адского огня, и на губах ее играла улыбка, от которой у любого другого демона свело бы кишки. — Ты опоздал, — сказала она вместо приветствия. Голос её звучал ниже, с хрипотцой, будто она не говорила, а мурлыкала сквозь треснувшее горло. Юнги передернуло от того, как теперь звучал ее нежный голос, раньше шептавший ему тихие, несмелые вульгарности, после которых она сама заливалась краской. — Я уже пообедала. Больше не влезет. Юнги не мог отвести от нее взгляда. Прошло два века с тех пор, как он видел ее в последний раз. Два века с того момента, как он держал в руках ее хрупкое тело, чувствуя себя, пожалуй, счастливым, если для того, кем он был, это вообще было возможно. Два века назад он нашел ее, молящейся богу в надежде на спасение. Она ждала спасения, но получила проклятие в лице скучавшего Астарота. Он же думал, что нашел очередную невинную овечку, которую будет приятно развратить. На деле же он нашел ту, перед которой преклонил колени, пав к ее ногам. Но он слишком сильно верил в свою неуязвимость, забыв, что, несмотря на свое высокое положение в иерархии, он все еще оставался демоном. Одним из первых павших, которым не положено быть счастливым. Джиу отняли у него, и сделали это даже не небеса, которые он презирал, а ад, посчитавший Астарота предателем, выбравшим человеческую душу, а не адское величие. — Джиу, — выдыхает Юнги имя, которое не позволял себе произносить на протяжении веков. Тихий зов, полный отчаяния и боли, которые он лишь сейчас позволил себе озвучить, а не хранить в себе, как единственное сокровище, которое могло бы быть в его жалком существовании. Тысячелетиями он думал, что живет, но оказалось, что жить начал лишь в тот момент, когда услышал отчаянный зов одной из миллионов молившихся смертных. Но Джиу, вернее то, чем она стала, лишь расхохоталась. Её смех прокатился по руинам, отразился от сломанных лож, зазвенел осколками сущностей павших здесь демонов. Весь тот страх, который горел внутри него самого от мысли, что он найдет свою Джиу здесь, кажется, отразился на его лице, потому что на лице существа перд ним расплылось удовольствие. — Джиу? — она склонила голову набок, как птица, изучающая добычу, и это движение было резким, неестественным. Он даже услышал хруст суставов, и ей не хватало лишь облизнуться в этот момент, чтобы ее лик показался ему животным. — Джиу осталась там, наверху. В том грязном переулке, где её уничтожили адские твари лишь за то, что она посмела любить того, кого нельзя было любить. Но, если хочешь знать, — она хихикнула. — Я ими полакомилась, — говорит с наслаждением, словно рассказывает, как видела маленького песика. Она сделала несколько шагов в его сторону. Её движения были текучими, хищными, совершенно чуждыми движениям той девушке, которая когда-то спотыкалась о подол платья и краснела от его взглядов. На ней было нечто отдаленно похожее на ошметки платья — ткань окончатольно загрязнилась, но даже спустя века Юнги без проблем узнал то, в чем она погибла — обнажавшего теперь живот с тонкой полоской шрама, которого раньше не было. — Ты вернулся в Ад, — протянула она, обходя его по кругу, словно только и высчитывала момент вцепиться в его глотку. Дикая, неуправляемая, безумная. Его. Все еще его, даже в этой отвратительной оболочке. — Зачем? Соскучился по грязи? Или на Земле стало слишком скучно, и ты решил посмотреть, во что превратилась твоя маленькая игрушка? Юнги сжал челюсти, чувствуя, как внутри поднимается волна того, что он никогда не чувствовал по отношению к ней. Волна неконтролируемого гнева, старого, знакомого, клубится под рёбрами, требуя выхода. Он знал, что Джиу провоцирует, что это часть её новой сущности, что существо перед ним — это не его Джиу, а то, что Ад сделал с Джиу, вывернув наизнанку её любовь, нежность, мягкость и превратив это в голод. И всё равно каждое слово вонзалось под кожу, как заноза, от которой гнило все его тело. — Я искал тебя, — сказал Юнги, стараясь придать своему тону то спокойствие, которого он на самом деле даже не чувствовал. — Я искал тебя два века. Обыскал каждый клочок земли в надежде, что бог, которому ты так яростно молилась перед тем, как встретила меня. Мне сказали, что тебя уничтожили, но я продолжал искать. Я вернулся в ад сразу, как узнал, что ты не уничтожена, а здесь, жива, если, конечно, это можно назвать жизнью. — Это не жизнь, — Джиу остановилась перед ним, слишком близко, практически обнаженной грудью касаясь его груди. От неё исходил жар, неестественный даже для Ада, а Юнги в этот момент почувствовал исключительное желание привычным жестом опустить руки на ее талию, ощутить пальцами теплую, бархатистую кожу, прижать Джиу к себе и не никогда не отпускать, чтобы ни одна другая адская тварь больше не решила забрать ее у него, украсть ее из его рук, где ей и было самое место, для которых она была создана. Даже если создатель не имел высшего замысла изменить полностью систему координат, перевернуть с ног на голову все, во что он верил, лишь в назидание за бунт. — Но это всяко лучше, чем то, что со мной сделали из-за тебя. Твои друзья выпотрошили меня, выскребли всё, что делало меня слабой, и залили внутрь то, что сделало меня такой, — Джиу подняла руку и посмотрела на свои когти с каким-то болезненным восхищением. — Теперь я идеальна. Я разрушительна. Я испорчена до самого нутра. Я стала подобной тебе. Мне не надо представляться, все итак знают, что я. Но почему-то тв недоволен. Ах, погоди, — она ядовито улыбается. — Тебе нравилась концепция невинного нетронутого ангела, которого можно было развратить? Развратил, поздравляю. И куда это нас привело? — Ничего не изменилось, Джиу. — Все изменилось, любовь моя. Особенно я. И по тому, что я вижу, могу понять, что такая я тебя не привлекает. Она поднесла ладонь к его лицу, провела кончиком ногтя по скуле, царапая кожу, на которой тут же выступила капля ихтиора. Джиу практически заботливым, нежным жестом стерла ее подушечкой пальца, а после слизала со своей кожи, глядя ему прямо в глаза. Юнги резко и достаточно грубо перехватил её запястье, выкручивая сустав ровно настолько, чтобы она почувствовала боль, и прижалась ближе, чтобы сократить расстояние между ними окончательно, но не настолько, чтобы сломать. Джиу стояла теперь вплотную к нему, глядя снизу вверх огромными глазами с прежними длиннющими ресницами. Раньше она смотрела, как олененок, вышедший к волку, но теперь…теперь как кто-то, чей разум замутнен безумием. — Ты всё ещё моя, — сказал Астарот тихо, едва слышно. — Неважно, что они с тобой сделали, как ты себя называешь и кем себя считаешь, — вторую руку он запускает в ее волосы, но этот жест ни на секунду не кажется грубым. В нем прежняя нежность, которая заставляет Джиу хищно улыбаться. — Ты — моя. И я закончу этот фарс, даже если мне придется лично ломать каждую твою косточку, чтобы дрянь, которой ты стала, отступила. Она засмеялась снова и встала на носочки, прижимаясь к нему всем телом. — Говорят, основа любви — принятие своей второй половинки такой, какая она есть, — выдохнула она ему в губы. — Но меня такой ты принимать не хочешь, хотя я-то любила тебя даже в самом гнилом проявлении. А это значит, — она облизнула его нижнюю губу кончиком языка, оставляя влажный след, — …что ты любил святую дурочку. Не меня. В любой другой момент Юнги бы задумался над тем, что говорит его Джиу. Она вообще обладала уникальным даром напрочь менять его мировоззрение, сделав его покорным псом у своих ног, сама того не желая. Одним словом заставляла изменить решение, одним взглядом запрещала ему даже думать о чем-нибудь убийстве. Дело было вовсе не в том, что он не был готов принять ее. Юнги любил ее, желал ее, поклонялся ей, какой бы она не была. И если бы Джиу стала сумасшедшей сукой сама, без вмешательства ада, он бы лично вымостил трупами ее дорогу. Но новая Джиу…это лишь поделка ада, которая и на секунду не отражала истинную сущность его Джиу. И ее принять он не мог. Хотя и понимал, что без боя она не сдастся и будет сопротивляться. И, надо сказать, сопротивлялась Джиу мастерски, но, хотя и она была теперь великолепно испорчена, Юнги был виртуазнее в вопросах, которые казались порчи чужого существования. Не давал жить, как раньше, мешал кормиться, вырывая жертву прямо у нее из-под носа, и либо отпускал бедолагу, на которого пал ее плотоядный взгляд, либо, чтобы было хуже для Джиу, ведь это лишало ее возможности догнать выбранную жертву позже, добивал сам. Джиу бесилась, угрожала, но сама понимала, что ничего не может сделать — Астарот был ей не по зубам, как бы она не старалась доказать, что теперь они равны, что она — его отражение. Это была ложь, и Джиу сама это понимала, хотя я и продолжала бороться сама с собой. Джиу была голодна, раздражена и отчаянна. Она уже была готова броситься на Юнги, каждый раз мешающего ей, лишь бы утолить эту безумную жажду, овладевшую ею. Он доводил ее, держал на грани, хотел, чтобы она дошла до того состояния, когда ее стоит лишь немного толкнуть, и она либо упадёт в бездну, либо повернётся к прежнему свету. Она в очередной раз нашла новую потенциальную пищу: жирного, раздувшегося от украденной энергии демона с мордой пса и руками мясника. Он как раз загнал в угол какого-то низшего и уже запустил щупальца-жгуты в его грудную клетку, вытягивая ихтиор густыми, дымящимися струями. Низший визжал, дёргался, как раздавленная крыса, но с каждым глотком становился прозрачнее, превращаясь в пустую оболочку. Джиу наблюдала из тени, облизывая пересохшие губы, Она ждала, пока пёс нажрётся до отвала, чтобы его энергия стала максимально концентрированной, сладкой, пьянящей, чтобы потом выпить его самой. Джиу уже шагнула вперёд, предвкушая, как войдут в плоть, но чья-то рука сжала её плечо и впечатала в крепкую грудь, держа ее в этом положении. Юнги. Он появился из ниоткуда, как всегда бесшумно, и Джиу даже не смогла понять, почувствовать его в ауру. Она знала, как ощущается его присутствие, но Юнги слишком долго был демоном, чтобы научиться скрывать себя до того момента, пока не станет поздно. Он прижал ее одной рукой к себе, другая его ладонь легла ей на рот, перекрывая возмущённый рык. Джиу могла бы вырваться, располосовать ногтями ему лицо, ударить коленом в пах, укусить до кости сделать все, что она делала обычно, когда он мешал ей. Но на мгновение, всего на одно крошечное мгновение, ее тело вспомнило другие прикосновения, влажные простыни в загородном имении какого-то графа, которое Юнги сделал их на несколько ночей, его пальцы, скользящие по её бёдрам, шёпот на ухо, показывающий быть тише, чтобы их не услышали. Но наваждение прошло, но Юнги все равно заметил. Джиу вонзила ногти обеих рук ему в предплечье, прорывая рукав плаща и кожу под ним. Ихтиор потёк горячим, обжигающим, но Юнги даже не поморщился, а только сильнее прижал её к своей груди, уткнувшись лицом в ее волосы, как делал это раньше, когда от не воняло гнилью. Вторую руку он теперь держал поперек ее груди, не давая пошевелиться. — Отпусти, — зашипела Джиу, и ее слюна брызнула ему на кожу. — Он мой. Я выслеживала его три дня. Я голодна. Голодна из-за тебя! Юнги ничего не ответил, лишь смотрел на неё своими тёмными, обычно ничего не выражающими глазами. Теперь в них были ожидание, надежда, любовь. Он ждал. За его спиной пёс-мясник, заметив их, тут же скрылся, понимая, в какой ситуации оказался и что мог погибнуть в пасти сумасшедшей дряни. Джиу дёрнулась, пытаясь высвободиться, но Юнги держал крепко, уткнувшись носом в ее макушку. Джиу истерически задергалась в его руках, чувствуя, как уходит добыча. Как растворяется в сером мареве запах чужой насыщенной энергии, которую она сама уже почти чувствовала на языке, лишившись всякого питания. Узел в животе скрутился болью, голодом, чистой, неразбавленной яростью. От неё разило чистой, незамутнённой ядовитой яростью так сильно, что воздух вокруг неё плавился, искажался, шёл рябью. Глаза горели, вены на руках и шее вздулись, пульсировали чёрным сквозь бледную кожу. Когти выросли почти вдвое, почернели. Юнги в этот момент чувствовал, как от ее агрессии у него сводит внутренности. — Ну, тише, тише, милая, — практически ласково прошептал он ее на ухо, нарочито медленно лизнув мочку. — Ничего плохого не случилось, не трать силы, у тебя их итак осталось мало т во посполнить ее ты не можешь. Ты не будешь больше жрать всё, что движется. И он сказал это так просто, что у Джиу внутри все стало закипать. — Ты не посмеешь, — пробормотала Джиу уже не так уверено в себе. Ее голос дрогнул, и Юнги услышал в нем отчаяние. — Ты не имеешь права… — Я имею все права, — перебил Юнги, развернув ее к себе лицом. — Ты — моя. Твоя сущность переплетена с моей с того самого дня, как ты позвала меня в той церкви. Ты думаешь, я не чувствую, что с тобой делает этот голод? Думаешь, я не знаю, как тебя ломает, когда ты не убиваешь? Она замерла, ее дыхание сбилось, грудь вздымалась, прижимаясь к его груди. Юнги был тем, кого она ненавидела в каждой клеточкой тела. — Ты чувствуешь, — прошептала она, ее голос сорвался в хрип. Тело всё ещё дрожало от неудовлетворённого голода, от близости, от его запаха, пропитавшего пространство вокруг них. — Ты всё чувствуешь, и тебе нравится, да? Нравится знать, что я гнию изнутри, когда не могу разорвать кого-нибудь на части? Нравится чувствовать, как я схожу с ума? — Мне не нравится, — невозмутимо возразил он. — Я ненавижу тебя. — Ничего страшного. Я привык, — Юнги наклонился ближе, почти касаясь губами её виска. Его горячее дыхание обожгло ее кожу. — Ненавидь. Вырывай. Жри. Делай что хочешь. Но ты не получишь ни одной жертвы, пока я рядом. Привыкай к голоду, Лилит. Или вспоминай, как быть Джиу. — Ты три недели ты жрёшь мою еду. Ты отнимаешь у меня каждый грёбаный глоток. Ты стоишь между мной и всем, что поддерживает во мне жизнь. Ты понимаешь, что я с тобой сделаю? — шепчет Джиу, но в ее голосе он улавливает отчаяние. Но не от голода, а от того, что она думает, что в какой-то момент набросится на него сама. — Ты хоть понимаешь, как я себя чувствую? — Только представляю. Я высший демон, бывший архангел. Я не могу пасть до того состояния, когда буду хотеть сожрать любую падаль. — Я тебя убью. Я убью тебя, и энергия одного из первых падших насытит меня на долгие месяцы. А о тебе забудут. Я забуду о тебе, — она говорила, стараясь заставить голос звучать невозмутимо, но у нее это не получалось. Джиу боролась сама с собой: со свои голодом, страхом, желанием, потому что все внутри нее смешалось от отчаяния, и она не понимала, где начинается голод физический, а где голод похотливый, ее тело путало сигналы, смешивало голод с похотью, агрессию с желанием. — Убей, — сказал он спокойно. — Я для этого здесь. Юнги развёл руки в стороны, открывая грудь, шею, живот — всё, что она могла разорвать, вспороть, выпить. — Ты… что? — Ты слышала. Все, кем ты «питаешься», мусор. Пустые оболочки, раздутые чужим ихтиором, поэтому они не дают тебе насыщения, а только растягивают голод, делают его невыносимее, превращают тебя в животное, которое жрёт и жрёт, не чувствуя вкуса, — демон поднял на неё глаза, и в них плескалось что-то такое, от чего у неё перехватило дыхание. Нежность, невозможная, неуместная нежность посреди всего этого ада. Джиу не нашла, что ответить. На мгновение с нее спала вся спесь, и он увидел прежнюю Джиу, робевшую от его касаний. Юнги смотрел на неё, и в его глазах не было никакого страха, как будто он уже всё решил, как будто два века назад, когда у него отняли её, Юнги уже умер, и всё это время просто донашивал телесную оболочку. — Ты нужна мне, — продолжил он тихо. — Не такая. Не эта голодная тварь, в которую тебя превратили. Ты. Если для того, чтобы вернуть истинную тебя, нужно отдать всего себя, я отдам. Джму смотрела на него, чувствуя, как внутри неё все яростнее и силлнее боролись два существа. Одно, голодное, дикое, острое, уже тянуло когти к его груди, представляло, как войдёт под рёбра, как раздвинет кости, как доберётся до самого груди, где ихтиор самый густой, самый горячий, самый живой. Второе, нечто крошечное, задавленное, почти мёртвое, с непозволительной силой держало её на цепи, не позволяя и шага к нему сделать, перечеркивая этой заминкой каждую ее угрозу. Голод выл внутри диким зверем, рвал внутренности, требовал, умолял, угрожал. И Джиу сдалась. Не голоду. Юнги. Одним резким движением она толкнула его на спину, хотя Юнги не сопротивлялся. Воздух выбило из легких, когда он упал на мощеную землю, раскинув руки, глядя на неё снизу вверх. Она рванула его одежду, нависла над ним, растрёпанная, дикая, с невозможно прекрасная в своей бесконтрольности, жажде, злости и агрессии. Ее ногти упёрлись ему в грудь, ровно по центру, там, где под кожей и мышцами было сосредоточение его мощи, надавили, проткнув кожу, ихтиор выступил чёрными каплями, потёк по рёбрам, задевая землю. Юнги не издал ни звука, лишь смотрел на неё, и в его взгляде было столько всего, что у неё перехватило дыхание, и Джиу на мгновение показалось, что ей на глотку наступили, забирая возможность испить его сущность. Ногти погрузились в его грудь, раздвигая плоть, добираясь до рёбер, пальцы утонули в горячем, обжигающем пальцы потоке ихтиора, и Джиу почувствовала удовлетворение, почувствовала, что она на своем месте, там, где всегда должна была быть. Она опустила голову, вгрызаясь в его плоть, как дикий зверь, ихтиор потёк ей в горло, и это было… не так, как с другими. Раньше энергия ее пищи была пресной, разбавленной, как дешёвое пойло, но его… Его энергия терпкая, сложная, многослойная, с привкусом гнева, который он носил в себе веками, одиночества, от которого сводило скулы, нежности, запрятанной так глубоко, что он сам о ней забыл. И с привкусом любви. Такой сильной, такой невозможной, такой человеческой, что это не укладывалось в голове ни у нее, ни у него. Голод утихал, и Джиу впервые за два века, чувствовала просветление. Ее управлял не голод, не злостьс не жажда. Она чувствовала, как ее утерянный рассудок подаёт признаки жизни. А затем Джиу остановилась. Смотрела на Юнги, раболепски отдающего ей все, что она желала. Он не выглядел слабым или умирающим, потому что его мощи и силы хватило на четверых одновременно присосавшихся к нему Джиу. Он поднял руку, твёрдо опустив ее на щеку Джиу, и в его взгляде была такая покорность, что, если бы она сейчас захотела испить его полностью, он бы и пальцем не пошевелил, чтобы остановить ее. Джиу сама наклонилась, прижалась губами к его губам. Не робко, как раньше, когда только позволяла себе учиться идти на поводу у своих запретных желаний, а по-новому, с принятием его собачьей верности и своей испорченности. Где-то выли демоны, жрали друг друга, дрались за объедки. А здесь два существа, которых перемолола адская мясорубка, лежали, вцепившись друг в друга, словно боясь, что в это мгновение их снова разлучат. Хотя и понимали, что это теперь ни у кого не получится, потому они нашли друг друга во второй раз в аду. И это явно было финалом их боли.