Джонсон Венди "Башня Бауэр (Башня Лучника)"

Башня Бауэр (Башня Лучника) Венди Джонсон Моя судьба, столь хрупкая и тонкая, наконец, решена. Испытываю ли я страх? Эта стадия успешно пройдена. Страх возник от хватки людей констебля, оставившей на моей плоти синяки и увлекшей меня, почти волоком на место казни. Им не нужно было меня тащить. Не стоило, если бы я не выказывал неповиновения, не сопротивлялся, не взывал к справедливости. В захлопывании двери, в скрипе засова, в последовавшей тишине – вот где остался мой страх. Страх возник в голове от ощущения скручивания внутренностей. Восприятие надолго пережило вызвавшую его причину, ибо какой смысл в страхе перед грядущим, тем, что уже стоит на пороге? Я заключен в темницу и совсем один. Один – даже в здравости рассудка, тогда как окружающие погрязли в безумии, услужливо капая запечатывающий их деяние воск. Женщина. Они оплакивают женщину, по моему приказу повешенную, словно Иуда на своем старом дереве. Кажется, они и не задумываются о совершенном ею преступлении, о том, что дочь Создателя королей и мой новорожденный сын – оба лежат в свинцовых гробах под сводом аббатства в Тьюксбери. Нет, мир видит только силуэт истины. Торопливый набросок, сделанный выцветшими чернилами и призывающий художника заполнить пробелы. За исключением того, что пробелы не заполнятся. Какая же предательская родственность в том, как брат заставил меня о себе вспомнить. И как любой другой государственный изменник – я осужден на смерть. Финал будет ждать не в виде удавки или ножа. Не от петли или от растягивания лошадьми во имя брата-короля. Мне это обещали. Проявив тем самым милосердие? Вряд ли я смогу ответить. Финал станет финалом вне зависимости от его обстоятельств. Я знаю, - матушка просила его, произнося про себя Отче наш и перебирая четки. Неумолимая матушка: не надо ей вмешиваться, не надо. Он – твой брат, Эдвард, не проливай его кровь. Сердце кровью обливается от ее впустую растоптанной гордости и долгих часов, проведенных на коленях. Сердце кровью обливается от мыслей о Диконе, с его торжественным взглядом и усилиями вразумить Эдварда. Сердце кровью обливается за них обоих, вынужденных просить – просить так, что в кровь старшего брата должны были тонкой струйкой просочиться густо оседающие там сироп и мед. Моя судьба, как и судьба отца, - обе осуждены дланью королевы, у батюшки в результате военных действий, у меня – в итоге легкого шепота, упорно капающего в уши и полного ненависти. В конце концов, предназначенная для накопления дождевой воды бочка переполнилась, словно над ней пробушевал не один шторм. Матушка и Дикон добились от короля Эдварда исполнения своего желания – в определенном смысле милости, - стоило королеве отвернуть золотую головку, как мы снова сделались с ним братьями. Это случится мгновенно, пришлось ему уступить. Мгновенно и неожиданно. С помощью ли подушки посреди ночи? Задохнусь ли я в белье и перьях, отдав последний вздох гусиному пуху? Прощальные аккорды: Эдварду не откажешь в любезности. Он проявил ее в Расписной Палате – в декорациях законности, залив воском, снабдив лентой и запечатав, - для личных слов времени не осталось. Матушка со мной помолилась, - она сказала, что это лучший способ провести время, и дала мне на ночь томик Мехтильды Магдебургской «Струящийся свет Божества». Маргарет – сказал я. Мне бы хотелось увидеться с Маргарет. На ладонь легли матушкины четки - холодные, гладкие и скользкие. Ради Маргарет. Вместо Маргарет. Небольшое утешение. И Дикон, в финале мы воссоединились до той степени, до которой были едины в начале. Колесо Фортуны – улыбнулся я ему, оно никогда не остановит бега. Он тоже пообещал со мной помолиться, но я воспротивился, объяснив, что матушка уже внесла вклад в травматизацию моих коленей, заставив его улыбнуться, ибо вынести глубину грусти Дикона не представлялось возможным. Помнишь корабль, спросил я, помнишь корабль, плывущий по Ла Маншу зимней штормовой ночью? Я сказал, что мы с ним когда-нибудь причалим вместе и к другой гавани. На двор Тауэра льется слабый свет февральского солнца. Скрип оружие при смене караула и низкие грубые голоса стражников. Сгущающийся с наступлением сумерек в камере запах старой каменной кладки, холодной каменной кладки, как у сводов аббатства в Тьюксбери. Скоро я это точно узнаю, совсем скоро. Позвякивание ключами, отодвигание засовов, всполох зажженного факела. Они предлагают мне кубок со сладкой мальвазией, - если я его осушу, то обязательно успокоюсь. Густая алая жидкость, ее кровавые глубины рябью отразили мое лицо – настоящее зеркало, ведущее в вечность. Пока тюремщик отвернулся, я сделал глубокий глоток, оценивая послевкусие напитка, струйкой побежавшего от горла к животу и обжегшего пищевод. Прощальный дар Эдварда: кубок с отравой. Осознавая это, я закрыл глаза, нащупывая матушкины намоленные четки. Pater in manus tuas … Отче, в руки твои… Камера начала становиться длиннее, растягиваясь. Я поднялся, двигаясь нетвердо, покачиваясь, на онемелых ногах направляясь к расширяющемуся своду. Камни под стопами обращались землей, глиной…травой…зеленой травой…мягкой, свежей и влажной от росы. Теперь я свободен… Об авторе Венди Джонсон с детства страстно увлечена средневековой историей и очарована XV веком, в особенности Ричардом III. Она остро привязана к созданию рассказов, в результате чего стала в 2008 году финалистом среди женщин в конкурсе по написанию дома коротких историй. Сочиненный Венди эпизод был помещен в декорации Йорка XIV века. Вместе со своим супругом, доктором Дэвидом Джонсоном, Венди – член-основатель наблюдения Филиппы Лэнгли над посвященным Ричарду проектом, который удачно определил в августе 2012 года местонахождение утраченной ранее могилы короля. Госпожа Джонсон также является соавтором работы «В поисках Ричарда III: официальный отчет». Остальные интересы Венди в области истории включают в себя анжуйскую династию английских королей и английские гражданские войны XVII столетия. Она регулярно участвует в исследованиях и пишет исторический роман, чье действие разворачивается во время Войн Роз. Эта книга обещает стать частью трилогии. Госпожа Джонсон живет в любимом городе Ричарда III - Йорке.