Уважай мою американскость

      Ангел лежала в постели, уткнувшись в телефон, и уже который раз листала одну и ту же папку в заметках. Папка называлась до смешного просто — «Ястреб». Будто внутри хранились не маленькие, интимные воспоминания, а рабочие наблюдения по делу. На самом же деле там было всё, что она боялась однажды забыть: странные фразы, случайные жесты, даты, выдержка с разговора, запахи, впечатления, мелочи, которые никому другому не показались бы важными. Что-то вроде личного архива и дневника, собранного из крошечных доказательств того, что всё это с ней действительно происходило.       Её палец замер на записи от тридцатого ноября. Первый поцелуй. Ангел смотрела на эти два слова так, будто они могли открыть дверь обратно в тот вечер, если достаточно долго в них вглядываться. Стоило ей прикрыть глаза, как память тут же послушно развернулась назад.       В тот вечер они с Ястребом шли вдоль набережной. Воздух был прохладным: из тех позднеосенних вечеров, когда холод уже чувствуется в пальцах, но всё ещё можно гулять без шапки и лишнего слоя одежды. Вода темнела у берега, отражая огни, а город за их спинами шумел уже тише, чем днём, хотя для Кюсю это сюрреализм.       Сегодня комиссия должна была объявить новый полугодовой рейтинг героев. Но Всемогущий ушёл слишком резко и болезненно для всей страны разом. Его исчезновение не просто сдвинуло вершину рейтинга — оно пошатнуло саму логику, по которой люди привыкли смотреть на героев. Поэтому публикацию списка перенесли до марта. Официально — чтобы дать обществу время успокоиться, пересмотреть симпатии, присмотреться к тем, кто теперь неизбежно окажется ближе к вершине. Неофициально — чтобы не устраивать ещё один взрыв в момент, когда старый порядок только-только начал рассыпаться.       Ястреб, как агент комиссии, всё равно знал, каким этот список был бы сегодня. И если бы его объявили, он занял бы второе место. Пока что он всё ещё числился третьим. Формально ничего не изменилось, на бумаге — тем более. Но Ангел такие тонкости не интересовали. Если мир просто не успел официально признать то, что уже и так было решено, это ещё не повод лишать любимую птичку маленького праздника.       Поэтому она и вытащила его сегодня на набережную, чтобы отметить. В её рюкзаке негромко звенели бутылки вина, и сам этот звук казался ей куда более достойным сопровождением для нового топ-два, чем любая речь председательницы.       Ястреб шёл рядом удивительно спокойно, засунув руки в карманы куртки и время от времени поглядывая то на воду, то на редких прохожих, будто до сих пор не мог решить, смешит его происходящее или всё-таки трогает. — Ты так и не сказал, — начала Ангел, покосившись на него, — тебе вообще приятно, что я решила это отметить, или ты просто слишком воспитанный, чтобы послать меня домой? — Смотря как много у тебя там бутылок, — Ястреб усмехнулся уголком рта. Конечно ему приятно, это куда лучше мероприятий от комиссии. — Достаточно, чтобы обмыть твои достижения. Но я провела некоторые замеры, с твоим птичьим метаболизмом мы не напьёмся. Считай, что будем пить в меру, как взрослые и ответственные люди. — Ладно я, а ты какое отношение имеешь к взрослым и ответственным? — Неважно, — легко отмахнулась она. — Главное, что сегодня ты был бы топ-два. А значит, обязан хотя бы немного порадоваться. Не каждый день человек поднимается так высоко.       Он не ответил сразу. Только бросил взгляд в сторону воды, где по тёмной поверхности ломались дорожки света. Не каждый день человек поднимается так высоко... А был ли у него шанс не стать героем топа? Сколько выборов на пути к этой цели сделал именно он? — Забавно, — сказал он наконец. — Официально ничего не произошло, а ты всё равно ведёшь себя так, будто мне уже вручили медаль и ключ от города. — Потому что комиссия неправа, — заметила Ангел. — А я, к твоему искреннему удивлению, знаю правду. — И правда в том, что я уже второй? Она повернула к нему голову и посмотрела так, будто ответ был слишком очевиден, чтобы вообще оформлять его в вопрос. — Ты гораздо выше чем номер два. Ты не Всемогущий, но и не все ты. Делай с этой информацией что хочешь. — Ты пока меня ждала уже выпила, или это какие-то трудности перевода?       Они дошли до самого края пирса, туда, где уже не слышно было городских голосов, только вода билась о сваи внизу да ветер тянул с моря холодную, влажную соль. Ангел первой опустилась на доски, скинула рюкзак рядом и принялась рыться в нём с выражением лица, будто она вышла не на ночную прогулку, а готовится к тщательно спланированному преступлению. — Ну вот, — сказала она, вытаскивая пластиковые стаканчики. — Теперь всё совсем как в юности.       Ястреб сел рядом, вытянув ноги, и покосился на бутылку у неё в руках. Он также видел бутылку воды. Кажется, она правда всё придумала. Да, он быстро пьянеет и трезвеет, но сушит и знобит его куда сильнее, чем не мутантов. — Ты в юности тоже таскала белое вино на пирс? — Не льсти моему прошлому. В юности мы делили одну бутылку на восьмерых, и это было не вино, а что-то среднее между спиртом, ацетоном и бензином. После такого либо взрослеешь, либо слепнешь. — Ты, вроде бы, зрячая, так кто тебя к взрослым записал? Ах да, и к ответственным тоже. — Если тебя это так беспокоит, то меня к ним вписало законодательство соединённых штатов Америки, — уточнила она и протянула ему стаканчик. — Всё жалобы к стране, не ко мне.       Они разлили вино, стукнулись краями пластиковых стаканов и выпили за его «почти второе место», которое пока существовало только в головах комиссии и, как выяснилось, в её личной системе ценностей.       Рядом с бутылкой вскоре появилась коробка с такояки. Потом ещё одна. Ангел ела быстро, небрежно, запивала вином и болтала так, будто этот вечер был придуман именно для того, чтобы Ястреб на пару часов перестал быть героем и снова стал просто парнем. Они шутили над «номинальным» местом в топе, над тем, что страна ещё не успела официально признать очевидное, и над тем, что полиция, по-хорошему, уже давно должна была подойти к ним за распитие алкоголя в неположенном месте. — Скорее всего, нас не трогают только потому, что здесь сидит про-герой, — сказала Ангел, болтая ногой над тёмной водой. — Все думают: если Ястреб пьёт на пирсе, значит, это законная форма нарушений. — Или очень плохой пример для молодёжи. — Не придумывай себе лишних заслуг. Молодёжь и без тебя прекрасно пьёт где попало. Тоже мне, bad boy. — Ещё слово, и я тебя скину, — он рассмеялся, а потом, сощурившись, легко толкнул её плечом. — Врёшь, — сразу отозвалась Ангел. — Ты красивый для уголовного дела. Тебя фанатки откажут. — А ты громкая для спокойной смерти, всю Японию криком поднимешь. — То есть шанс всё-таки есть? — Огромный.       Они ещё немного поспорили о том, кто именно первым полетит в воду, кого потом будут вытаскивать и что напишут об этом в новостях, если герой номер три утопит пьяную американку из-за спора о топе. Но чем больше пустела первая бутылка и чем меньше такояки оставалось в коробке, тем тише становилось между ними.       Ветер всё так же тянул с моря. На губах оседала соль, холод цеплялся за щёки и пальцы, но после вина это ощущалось не как дискомфорт, а как приятная острота. Мир вокруг будто немного размылся, стал мягче. Огни на воде дрожали длинными золотыми полосами, а рядом сидел он — почти второй герой страны, официально ещё третий, а для неё давно и безоговорочно первый.       Ангел покрутила стаканчик в пальцах и вдруг сказала уже без смеха: — Шутки шутками, но ты реально это заслужил. — Что именно? — Второе место. Да и первое тоже, если уж честно. Для меня ты вообще давно топ-один. — Очень предвзятая оценка, — он усмехнулся, но как-то вяло, без обычной игривости. — Конечно, предвзятая, — легко согласилась она. — Я же тебя люблю. — Я не знаю, насколько это вообще моя заслуга, — сказал он после паузы. — Да, я работаю много, вкладываюсь. Но я ещё и… удобный результат. Меня очень долго и старательно делали таким, чтобы я оказался именно здесь, — Ангел не перебила. Наконец-то птичка поёт о том, что на душе. — Поэтому иногда я не уверен, — продолжил он уже тише, — это правда моё место или просто закономерный итог чужой работы. — И тебе нравится это? — спросила Ангел. — Не место в топе. Всё это. Такая жизнь.       Он хмыкнул себе под нос, будто вопрос был слишком большим для одного вечера и нескольких бутылки. Он бы мог долго говорить о плюсах и минусах такой жизни. Но нет смысла жаловаться, если перед глазами стоит цель государственного масштаба. — Нравится быть публичным героем, — признался он. — Это хотя бы балансирует вторую сторону работы. Там всё… мрачнее. А здесь люди улыбаются, хотят автограф, верят, что ты хороший. Иногда это помогает не забыть, зачем вообще всё остальное. — А не нравится?       Он покосился на неё, словно заранее понимал, что следующая фраза ей не понравится. Но так даже интереснее. Да, специально злить близкого человека плохо, но так интересно увидеть как выглядит бешеный взгляд и опьянение. Даже если это будет стоить ему общипанных крыльев. — То, что за всё приходится платить. И, скорее всего, если ничего не изменится, моя личная жизнь на этом и закончится. Я так и останусь желанным холостяком на коротком поводке страны. Буду стараться выглядит хорошо до старости, чтобы не давать покоя девичьим сердцам подольше.       Ангел повернулась к нему так резко, что он сначала даже не понял, это возмущение или очередная дурацкая шутка, набирающая скорость. Но на её лице не было ни улыбки, ни привычной самоуверенности знатока всего. Только какое-то оскорблённое разочарование. Будто он только что взял все её «я тебя люблю», аккуратно сложил в коробку и подписал сверху: не имеет значения. — Ты сейчас серьёзно? — спросила она. — А что? — Ничего, — ответила Ангел слишком резко. — Просто интересно, узнать как ты меня видишь и слышишь. Может я в твоих глазах на самом деле парень? Или мои признания ты слышишь как тарабарщину? А может быть ты гей? Или тебе, как мутанты, принципиально быть с тебе подобной?       Она дёрнулась к нему — то ли чтобы ударить, то ли чтобы встряхнуть, то ли вообще сама не поняла зачем. Движение вышло быстрым и неудачным для края пирса. Ястреб среагировал раньше, чем успел подумать. Перехватил её за руку, дёрнул на себя и прижал ближе, не столько защищаясь, сколько не давая ей нелепо сорваться в воду. — Эй, — сказал он уже жёстче. — Не крутись. — Я и не крутилась. — Ты почти улетела с пирса. — Может, я драматично уходила. После такого разговора только тонуть.       Он всё ещё держал её слишком близко, одной рукой за талию, второй за запястье, и только теперь заметил, как странно они сидят: почти вплотную, развернувшись друг к другу, коленями упираясь в доски и чужие ноги.       Ангел тоже это поняла, и не отстранилась. Вместо этого она подняла руки и взяла его лицо в ладони, без предупреждения, но уже не резко. Просто удержала, заставляя смотреть на себя. — Я хочу тебя поцеловать, — сказала она тихо. — Давай?.. — ответил он, и неуверенность в собственном голосе его самого раздражила. Как на такое обычно отвечают? — Мне нужно не это. Я хочу услышать, что ты тоже этого хочешь, а не просто не возражаешь.       Он посмотрел на неё с тем выражением, которое появлялось у него всякий раз, когда мир внезапно требовал от него слишком простой вещи. А с Ангел не бывает всё просто. — Если хочешь — целуй, — сказал Ястреб. — Кейго, вырази согласие нормально, а не через одолжение. Уважай мою американскость.       Он закатил глаза. Не от злости, а от того, что его опять прижали к стенке, где нельзя уйти в иронию, долг, вежливость или образ. А потом сам сократил расстояние.       Первые секунды поцелуй вышел резким, почти упрямым, как будто он целовал её не потому, что не мог иначе, а потому что устал спорить и хотел, чтобы она замолчала. Но уже в следующий миг давление ушло. Жёсткость растворилась сама собой, сменившись чем-то совсем другим: осторожностью, теплом, неожиданной мягкостью, которая всегда пряталась в нём глубже, чем он сам хотел бы признавать. Поцелуй не был долгим. Но этого хватило. Когда он отстранился, между ними на секунду повисла тишина, в которой уже поздно притворяться, будто ничего не произошло. Ангел смотрела на него чуть растерянно, будто сама до конца не верила, что мир всё-таки даст ей именно это. А Ястреб — так, как будто только что сделал шаг туда, где давно не был уверен, что вообще можно стоять. ***       Сегодня они всё-таки стали парой официально. Наконец-то. Только четырнадцатого февраля до Ястреба в полной мере дошло то, о чём она, вообще-то, твердила ему давно и безо всякой конспирации: она его любит. Не намёками, не в переносном смысле. Вроде бы ястреб, а смышлёности как у воробушка.       Рядом с ней Кейго спал, укрывшись крылом так, будто даже во сне не собирался выпускать её из своего личного периметра. Одна её рука лежала у него на боку, мягко светясь и понемногу залечивая то, что осталось после миссии.       Ангел снова посмотрела в заметки. Первый поцелуй уже был. Возникала новая проблема: как, чёрт возьми, ей назвать сегодняшний? Потому что тот, на пирсе, был первым. Самым первым. Но после него они эту тему так толком и не подняли. Иногда ей даже казалось, что Ястреб вполне способен был тогда просто сделать вид, будто ничего не случилось. Или засунуть воспоминание куда-нибудь в тот внутренний ящик, где у него обычно хранились все неудобные чувства. Она до сих пор не была до конца уверена, помнит ли он тот поцелуй так же ясно, как она. Или предпочитает не признавать, что он вообще был.       Тихо вздохнув, Ангел поджала губы, открыла заметку и после короткого раздумья написала:«Второй-первый поцелуй». Посмотрела на запись ещё пару секунд. Потом довольно хмыкнула, выключила телефон и придвинулась ближе к нему под крыло — туда, где было тепло, безопасно и уже по-настоящему её.