Ma chérie

Подвал под старой закусочной «У Тони» был тем ещё местом. Если бы у ада было подсобное помещение, оно выглядело бы именно так. Бетонные стены, пропитанные сыростью, старым жиром и страхом, который тут оседал толстым слоем пыли. Вонь стояла такая, что даже крысы предпочитали дохнуть в соседнем квартале: смесь прогорклого масла, хлорки и едкого запаха жженой проводки. В углу, где плесень цвела ярким цветом лица Хьюи после встречи с каким-нибудь супером-психопатом, мерно гудели трубы, заглушая крысиную возню. Французик сидел у своего верстака. Свет настольной лампы, заляпанной технической смазкой, выхватывал из темноты его уставшее, с тёмными кругами под глазами, лицо которые уже стали частью его ДНК. Его пальцы, обычно занятые смешиванием гадостей, способных расплавить лицо Супера, сегодня делали кое-что странное. Он перебирал виниловые пластинки. Эту добычу он выудил на какой-то зассанной барахолке в Бронксе. Коробка была залита чем-то подозрительным, но внутри... о, mon Dieu... внутри лежали грёбаные сокровища. Серж достал одну, бережно смахнул пыль краем своей засаленной майки. «Billie Holiday». Он улыбнулся. В этом подвале, где обычно воняло только порохом и безнадегой, вдруг возникло предчувствие чего-то... чистого. Если бы Бутчер увидел его сейчас, этот бородатый говнюк точно выдал бы колкость про «французских неженок», но его здесь не было. И слава, сука, богу. Он почувствовал её присутствие раньше, чем скрипнула гнилая половица. Кимико всегда двигалась как тень. Нет, даже тише. Как призрак, который может вырвать тебе позвоночник через горло, если ты на него не так посмотришь. Но для Французика она была не «Самкой», не оружием и не подопытной крысой. Она была его petit chou. Девушка замерла на границе света и тени. Руки в карманах безразмерного серого худи, черные волосы, спутанные, как воронье гнездо, а на щеке — мазок сажи. Видимо, опять превращала старые покрышки в труху на заднем дворе. — Mon Coeur, ты как раз вовремя, — негромко пробормотал Серж. Голос его звучал мягко, как старый бархат, спрятанный в ящике с инструментами. Он с каким-то почти религиозным трепетом опустил иглу на пластинку. Короткое шипение, пара щелчков, похожих на треск костей, и подвал наполнился звуками фортепиано. Это была музыка из тех времен, когда люди еще умели чувствовать, а не просто жрать и дохнуть. Кимико замерла. Она всегда реагировала на музыку всем телом. Это было похоже на то, как зверь чует запах леса после долгой зимы в клетке. Для неё, лишённой возможности кричать, ругаться или просто сказать «привет», звуки стали вторым языком. Пальцы начали едва заметно подрагивать в такт мелодии. Французик поднялся. Он не торопился. Он, блядь, лучше всех знал, что с Кимико нельзя спешить, если не хочешь остаться без пальцев. — Позволишь? — он протянул ей руку ладонью вверх. Девчонка долго смотрела на его ладонь. Мозолистую, с въевшимся мазутом, со шрамами от ожогов и порезами от проволоки. Это была рука мужика, который всю жизнь только и делал, что сеял разрушение. Но именно эти руки всегда штопали её дырки после заданий Бутчера. Именно эти руки совали ей любимые леденцы и никогда — слышишь, нахуй, никогда! — не замахивались на неё. Она медленно вложила свою ладонь в его. Её кожа была прохладной, но хватка — уверенной. Девушка могла бы раздавить его кисть одним движением, но сейчас просто держалась за него, как за единственный якорь в этом океане дерьма. Он мягко притянул её к себе. И они начали медленно кружиться посреди этого захламленного подвала, среди ящиков с тротилом и грязных тряпок. Это было простое покачивание из стороны в сторону, ритм двух сердец, которые каким-то чудом всё ещё продолжали биться в мире, который так отчаянно хотел их сожрать. Французик положил вторую руку ей на талию. Под пальцами он чувствовал стальные мышцы. Он видел, как она превращала наёмников «Воут» в кровавое пюре, защищая его задницу. Он знал её ярость, её первобытную мощь. Но сейчас, она была хрупкой. В этом моменте, под шипение старого винила, она доверила ему свой вес. Девушка прислонилась лбом к его ключице, и Серж почувствовал, как она выдохнула. — Знаешь, — прошептал он, зарываясь носом в её волосы, которые пахли дождем и каким-то копеечным шампунем из супермаркета. — Во Франции говорят, что танец — это разговор душ. Если это правда, ma chérie, то ты сейчас задвигаешь мне самую охуительную историю, которую я когда-либо слышал. Это красивее, чем все стихи Бодлера, вместе взятые, клянусь своей головой. Кимико чуть отстранилась и впилась в него взглядом. В её глазах была целая вселенная, темная, пропитанная болью, но с яркими искрами надежды. Она не могла сказать «я люблю тебя» — эти слова звучали бы фальшиво в их прогнившей реальности. Она не могла сказать «мне до усрачки страшно тебя потерять», хотя этот страх караулил её каждую ночь. Но она сделала кое-что другое. Девушка подняла свободную руку и коснулась его щеки. Большим пальцем медленно обвела контур губ, словно запоминала каждую черточку этого лица. А потом, медленно и четко, показала на языке жестов: «ТЫ. МОЯ. МУЗЫКА». У Сержа перехватило дыхание. Чертов француз, он всегда считал себя спасителем. Вытащил её из клетки, дал ей дом, научил жестам, показал, что не все люди — монстры. Но в такие моменты, он понимал, что это она спасает его. Спасает от его собственного прошлого, от воспоминаний о людях, которых он подвел, от бесконечного чувства вины и от той тьмы, которая всегда дышала ему в затылок. Он сжал её в объятиях, пряча её лицо в изгибе своей шеи. Кимико обхватила его в ответ, так крепко, что у него затрещали ребра. Но ему было плевать. Пластинка доиграла. Раздалось это тупое «тюк-тюк-тюк». Игла бессмысленно билась о край диска, вырывая их из этого пузыря и возвращая в реальный мир, где всё по-прежнему было очень, очень плохо. Серж подтащил её к дивану — настоящему ветерану помоечных войн. Это был продавленный монстр с торчащими пружинами, которые так и норовили впиться тебе в задницу. Они вместе приволокли это чудовище со свалки и накрыли ярким пледом, чтобы не видеть пятна непонятного происхождения. Французик уселся и с видом контрабандиста и выудил из-под верстака заветную коробочку. — Гляди, что я откопал, mon Coeur, — он открыл крышку. Внутри лежали макаруны. Разноцветные, помятые, парочка вообще превратилась в сладкое крошево, но это были настоящие французские пирожные. — Нашел в лавке на 58-й. Старый хрен, божился всеми святыми, что это рецепт его бабки из Лиона. Я чуть не втащил какому-то хипстеру за последнюю коробку, но оно того стоило. Глаза Кимико вспыхнули таким восторгом, будто ей подарили голову Хоумлендера на блюде. Она обожала сладости. Это была её единственная слабость, тонкая ниточка, связывающая её с тем детством, которое у неё вырвали с мясом ублюдки в лабораториях. Она взяла розовое пирожное, разломила его пополам, четко, как заправский хирург и протянула половину Сержу. — Нет-нет, chérie, это всё тебе. Ты заслужила, — улыбнулся он. Девушка нахмурилась. Её взгляд не терпел возражений. Она упрямо ткнула ему сладостью чуть ли не в нос. Кимико была непреклонна, если они в этом дерьме вместе, то и сахар они делят поровну. — Хорошо, хорошо, сдаюсь! — рассмеялся Французик, принимая угощение. — Ты невыносима, ты знаешь это? Они сидели на этом убогом диване, давясь макарунами. Крошки сыпались на плед, Серж что-то увлеченно втирал про правильный соус бешамель, хотя оба понимали, что завтра они скорее всего снова будут жрать лапшу, залитую кипятком из ржавого чайника. Кимико слушала, изредка кивая. В этот вечер не было планов по свержению корпораций. Не было обсуждений того, как достать еще Сыворотку V. Не воняло свежей кровью и страхом. Были только крошки, тихий смех Сержа, когда Кимико случайно мазнула его кремом по носу, и ощущение абсолютной, почти невозможной безопасности. Они были как два сорняка, которые умудрились зацвести посреди асфальтовой пустыни. Когда ночь стала совсем черной, а гул города наверху притих, Девушку начало вырубать. Она уронила голову ему на плечо. Мужчина замер, боясь пошевелиться. Её дыхание стало ровным и глубоким. В такие моменты она выглядела совсем девчонкой, почти беззащитной... если, конечно, забыть, что она может пробить кирпичную стену кулаком. Серж осторожно, одними кончиками пальцев, убрал прядь волос с её лица. В груди что-то ныло, будто туда засадили кусок свинца. Он знал правду. Мы ведь здесь не в сказке, верно? Он знал, что завтра всё может измениться. Завтра Бутчер ворвется в этот подвал, размахивая своей монтировкой и выкрикивая приказы. Завтра им снова придется бежать, стрелять, прятаться в канавах и смотреть, как мир сходит с ума от кумиров в плащах. Этот мир жесток, грязен и несправедлив. Он не щадит сломанных и «неправильных». Но здесь, в этой вонючей дыре, у них было тепло. Вкус сахара на губах. Мелодия, застрявшая в голове. Он аккуратно взял её руку и поцеловал костяшки пальцев. — Пока я дышу, — тихо прохрипел он, обращаясь к теням на потолке. — У тебя всегда будет музыка. Кимико не проснулась, но во сне её пальцы крепче сжали его ладонь. Она слышала его, тем самым сердцем, которое, вопреки всем экспериментам, пыткам и потерям, осталось способным любить.