Часть 1

Протяжный стон добрался до его слуха не сразу. Кайден, сидя на краю узкой мотельной кровати, был слишком увлечен тем, что с раздражением перетряхивал содержимое сумки: пальцы цеплялись за ремни, за складки ткани, за мелочь, скопившуюся на дне. Из распахнутого окна, несмотря на поздний час, в комнату все еще лились звуки Морвэйна - шумные и явно пьяные. Где-то внизу вспыхивал и тут же обрывался чей-то смех, ему вторили хриплые выкрики и топот. На этом фоне первый звук потерялся, растворился среди десятков других. Кайден не поднял головы, не прислушиваясь, лишь машинально нахмурился, будто что-то задело его краем сознания и тут же ускользнуло. Но потом стон повторился. На этот раз длиннее, ближе и надрывнее. Его руки замерли в сумке. Здесь подобные звуки давно никого не удивляли. В этом клоповнике люди не слишком заботились о тишине, а стены были такими тонкими, что, казалось, держались лишь на старой краске. Но этот звук был другим, в нем не было ни томной ленцы, ни пьяного удовольствия, ни той нарочитой громкости, с которой обычно хотели быть услышанными. Только сдавленная, вязкая нота чего-то болезненного. Почти сразу за ним донеслось еще одно мычание - глухое и ломкое, будто у человека не хватало воздуха даже на то, чтобы застонать по-настоящему. Кайден медленно поднял голову и взгляд его уперся в стену напротив. Сквозь окно на нее ложился неоновый свет вывесок с улицы, и по шероховатой поверхности скользили рваные пятна малинового, синего, ядовито-зеленого, превращая стену в что-то зыбкое. Кайден смотрел на них слишком пристально - так, словно если не отвести взгляда, можно будет увидеть дальше, за тонкую перегородку, в соседнюю комнату. И, наверное, это волновало бы его куда меньше, если бы он не знал, что именно находилось за этой стеной. Комната девушек. Кира. Ее имя всплыло в голове почти сразу, словно само его сознание, еще до того как он успел что-то решить, уже выбрало, о ком думать прежде всего. Судьба сталкивала их слишком часто в последнее время или, может быть, дело было вовсе не в судьбе. Может, это он сам, вопреки здравому смыслу, снова и снова цеплялся взглядом за одну и ту же дверь, голос и присутствие, от которого почему-то не получалось держаться в стороне. Кайден сделал несколько медленных шагов к стене, сам не замечая, как почти бесшумно ступает по скрипучим половицам. Чуть склонил голову набок, будто так и впрямь мог расслышать больше, чем позволяла эта жалкая стена, и уставился в выцветшую штукатурку еще пристальнее. Тишина, повисшая после очередного звука, только сильнее натягивала нервы. В такие паузы воображение всегда начинало работать охотнее рассудка, и в памяти само собой всплыло недавнее признание Киры. Морвэйн не был для нее ни прихотью, ни очередной авантюрой. Она приехала сюда, потому что была загнана в угол. Потому что где-то совсем рядом бродил Лис - ее личная тень, наваждение, человек, который слишком долго считал, что имеет на нее право. Осуждал ли Кайден ее за мошенничество? Нет…Хотя людей, живущих за счет чужой доверчивости, он обычно презирал, но жизнь редко оставляла человеку роскошь быть безупречным, когда речь заходила о тех, кого нужно спасти. Ради близких идут и не на такое - не потому, что это правильно, а потому, что безысходность стирает грань между выбором и вынужденностью. И все же дело было не только в этом. Если уж быть честным до конца, причина его внезапной мягкости крылась куда глубже. Он просто не мог заставить себя отнестись к Кире плохо. Не теперь, когда все чаще ловил себя на том, что думает о ней слишком долго, когда одно только ее имя отзывалось в нем знакомым, тревожным теплом и тяжестью в животе, с предчувствием того, что привязанность уже пустила корни, хоть он и делал вид, будто все еще может вырвать их без боли. Именно это и могло стать настоящей проблемой. Мало было собственных демонов, которые и без того не давали ему дышать полной грудью, теперь он еще и рисковал добровольно подставить себя под чужой прицел. Лис, если верить рассказам Киры, не относился к тем парням, которые умеют отпускать. Скорее к тем, кто принимает чужое внимание за личное оскорбление, а чужое присутствие рядом с “его” женщиной - за вызов. От одной только мысли об этом в Кайдене медленно поднималось раздражение, ему не нравилось, с какой легкостью этот человек сумел проникнуть даже в его мысли, заставив примерить на себя роль будущей мишени. Почти сразу за этой мыслью пришла другая, еще более неприятная: сколько еще Лис собирается изводить Киру, выедая из нее остатки покоя, капля за каплей вытягивая рассудок? Последнюю неделю она и без того была не похожа на себя. Вздрагивала от резких звуков, чаще обычного оглядывалась через плечо, цепко всматривалась в лица прохожих, будто чувствовала рядом чье-то невидимое дыхание. Кайдену хотелось списать это на усталость, на нервы, на затянувшееся напряжение - на что угодно, лишь бы не признавать, что ее страх мог быть вполне оправдан. Что это могла быть не паранойя, а то самое предчувствие, которое появляется, когда опасность уже рядом и только ждет удобного момента, чтобы выйти из тени. Вдруг Лису и правда надоело ограничиваться мелкими подарками, оставленными словно клеймо, и он решил наконец показаться сам? Будто в подтверждение этой мысли, за стеной вновь донеслось глухое, сдавленное мычание. Звук был таким тихим, что его легко можно было бы списать на игру воображения, если бы не то, как резко все внутри у Кайдена собралось в один тугой узел. В следующую секунду он уже двигался - быстро, почти неосознанно, повинуясь не столько решению, сколько вспышке тревоги. Он даже не заметил, как пересек комнату и вышел в коридор, так и не удосужившись толком одеться. Старые доски холодили босые ступни, воздух снаружи казался резче, а сердце билось с каким-то злым, тяжелым упрямством. И только оказавшись у двери Киры, Кайден понял, что она не заперта. Перед тем как распахнуть дверь окончательно, перед глазами, как калейдоскоп, проигрались все те ужасные сцены преступлений, которых он видел десятки, если не сотни. Фотографии изуродованных тел бедных девушек, к которым просто вовремя не прислушались, слитые видео с места преступлений, где девушки не успели вернуться домой, ведь больные ублюдки настигли их быстрее. Такое происходило из раза в раз, даже на самых видных местах. Что мешало это сделать Лису прямо перед носом у Кайдена? Дверь подалась неохотно, с долгим, болезненным скрипом. Комната девушек встретила его полумраком, в которой тонули очертания мебели, разбросанных вещей и смятых покрывал. Если в комнате и был кто-то посторонний, заметить его с порога было бы непросто. Тени жались по углам, цеплялись за спинки стульев, за край шкафа, за тяжелые складки штор, превращая самые обычные вещи в нечто подозрительное, поэтому, переступив порог, Кайден с нарочитой резкостью захлопнул за собой дверь. Звук расколол тишину сухим, жестким ударом, прокатился по комнате и тут же заглох. Но ничего не произошло. Воздух остался прежним - тяжелым, неподвижным, напитанным остывшим паром после душа, слабым запахом дешевого мыла и чем-то еще, почти неуловимым, похожим на тревогу, если бы тревога вообще могла иметь запах. Ни одна тень не дрогнула, ни один угол не выдал чужого присутствия, только в другом конце комнаты, на одной из кроватей, едва заметно дернулось бледное тело, так, будто его насквозь прошила судорога. Кира лежала там, съежившись в тугой комок, словно сама пыталась стать меньше и незаметнее. Кайден пересек комнату в несколько быстрых, почти бесшумных шагов, но ближе чем на метр так и не подошел, что-то в увиденном заставило его резко остановиться. В неоновом свете она казалась почти призрачной. Ее кожа, и без того светлая, теперь была бледной до пугающей прозрачности. Влажные волосы, видимо, после душа, темными, тяжелыми прядями распластались по подушке и простыне, в некоторых местах прилипая к виску и щеке. Она лежала на боку, судорожно, до побелевших костяшек, сжимая в руках одеяло у самой груди. Все ее тело было натянуто до предела. Это напряжение читалось в каждой линии - в слишком остро сведенных плечах, в застывшей дуге спины, в том, как подрагивала шея, в болезненно поджатых коленях. Она напоминала зверя, загнанного в угол и инстинктивно ожидающего удара, хотя на самом деле выглядела сейчас невыносимо беззащитной. В этой хрупкой, сжавшейся фигуре было что-то такое, от чего в груди поднималась не жалость даже, а тяжелая, вязкая тревога. — Кира. Имя повисло в комнате, не принеся облегчения, наоборот, словно одно лишь звучание чужого голоса резануло ее по оголенным нервам. Кира зажмурилась с такой силой, что между бровями залегла глубокая складка, а побелевшие от напряжения пальцы еще отчаяннее впились в скомканное одеяло. Новая судорога, резкая, как разряд тока, выгнула ее спину. В тусклом неоновом свете Кайден увидел, как по бледному виску скользнула слеза, мгновенно теряясь во влажных волосах. Она была не здесь. Ее разум сейчас барахтался в удушливой пучине, где не ничего кроме всепоглощающего животного ужаса. И все же Кайден не спешил бросаться к ней. Он продолжал стоять в нескольких шагах от кровати, тяжело прищурившись, и просто смотрел. Со стороны это могло показаться холодным равнодушием, но внутри него в этот момент сжималась тугая, болезненная пружина. Пальцы на опущенных руках мелко, едва заметно дрогнули - старый, ненавистный жест. Предательский рефлекс тела, который всегда возвращался в те моменты, когда Кайден понимал: бежать некуда. Сейчас ему придется шагнуть в ту самую грязь своих же кошмаров. С силой, почти до боли, он провел ладонью по лицу. Кожа казалась ледяной, а вот внутри все плавилось от нарастающей, сосущей тревоги. От одной лишь мысли, сколько душевных сил потребует то, что он собирался сделать, на плечи навалилась свинцовая усталость. Ему нужно было стать якорем для ее бушующего шторма, хотя внутри него самого давно бушевал ничуть не меньший. — Блять, - тягуче, почти со стоном выдохнул парень. В несколько бесшумных шагов Кайден оказался у кровати и плавно опустился на корточки, чтобы не нависать над ней угрожающей тенью. Только теперь, оказавшись так близко, он разглядел еще больше деталей. Ее лицо покрывала тонкая, блестящая пленка испарины, а на нижней, искусанной губе набухала свежая бусина крови. Сквозь толщу своего приступа Кира, должно быть, все же ощутила чужое присутствие, ведь грудная клетка заходила ходуном еще отчаяннее. Каждый новый вдох теперь звучал так, будто воздух с хрустом разрывал ей горло и легкие. Кайден до боли стиснул челюсти, чувствуя, как этот звук бьет по его собственным нервам. — Кира. Это Кайден, - глухо процедил Кайден, подаваясь чуть вперед. За оглушающим сипением ее паники, Кайден и сам почти не расслышал собственного голоса. Голос не помогал. Кайден это понимал с трезвой ясностью, но крохотная часть его все равно надеялась, цепляясь за эту надежду, как за последнее, что еще удерживало его на месте. Пальцы нервно и непроизвольно выбивали ритм по собственному бедру - сухие, резкие удары, которые он почти не чувствовал. Челюсть была сведена так крепко, что в скулах тупо пульсировало. Где-то на краю сознания мерцала мысль: если он сейчас разожмет зубы, то, кажется, не сможет снова их сомкнуть. Перед глазами медленно, неотвратимо поплыло красным. Изнутри что-то кричало ему остановиться, убраться, не трогать, не приближаться, а тело готовилось к бегству раньше, чем мозг успевал возразить. Но мозг все же возразил. Одной-единственной, простой мыслью, которая пробилась сквозь красный туман: ей сейчас хуже, чем тебе. Кайден вцепился в эту мысль, как в спасательный круг, и, не давая себе времени на колебания, медленно протянул дрожащую ладонь к изгибу ее талии. Намеренно к ткани, влажной от испарины. Пальцы нашли мягкий бок сквозь тонкий хлопок короткого топа, и он сжал. Крепко, совсем не деликатно, потому что именно так, и только так, его задерганная нервная система могла принять прикосновение без того, чтобы он немедленно отдернул руку. Легкие касания всегда отдавались в нем отвращением, почти физической болью, резким, непреодолимым желанием убраться из чужого пространства. Но это, твердое, сильное, намеренное давление, давало ему хотя бы иллюзию контроля над происходящим. На Киру это подействовало иначе. Под его пальцами она вспыхнула, сжалась еще сильнее, будто пытаясь целиком провалиться внутрь себя, дальше от чужих рук. — Ты здесь, Кира. Ты со мной, - прошипел он сквозь сжатые зубы, нехотя ослабляя хватку. Длинные ресницы судорожно затрепетали. Новая порция слез скатилась по ее виску, теряясь в спутанных прядях. Губы разошлись, выпуская тихий, надрывный вой. Кайден почувствовал, как этот звук пробегает по позвоночнику холодной волной. Не давая себе думать слишком долго, он нашел ее руку, намертво вцепившуюся в скомканное одеяло, и перехватил запястье своими пальцами. Движение получилось резким, почти болезненным для них обоих. Она дернулась, попытавшись вырваться, но он уже тянул ее сжатую ладонь к себе, укладывая ледяные пальцы прямо на свою грудь, туда, где тяжело и часто ходила грудная клетка. — Дыши. Со мной. Последнее слово почти растворилось, не успев по-настоящему прозвучать. Кайден и сам уже не слишком понимал, что делает. Голова шла кругом, а кожу под ее пальцами как будто жгло. Каждый следующий вдох давался ему с большим усилием, хотя он изо всех сил старался дышать ровно, медленно, так, чтобы она могла за что-то зацепиться и потянуться следом. Получалось плохо. Паника поднималась к горлу у них обоих - его тихая, загнанная внутрь, ее громкая и захлебывающаяся. И где-то на краю его мутного, перегруженного сознания всё отчетливее проступала мысль, что он сейчас просто завалится рядом и не встанет. Кира дернула рукой. Неожиданно сильно для такого хрупкого, скрученного болью тела. Она вырывалась слепо, не понимая куда и от кого, повинуясь одному только первобытному инстинкту - убраться и спрятаться. Ее хрип изменился, стал глуше и страшнее, превратившись почти в беззвучный, так дышат, когда воздух уже не доходит до легких по-настоящему, когда тело тратит последние силы не на дыхание, а на бесполезное, отчаянное сопротивление. В голове не осталось ни одной связной мысли, только темнота, грохот собственного сердца, кажется рвущегося прямо из горла, и ее задыхающийся хрип прямо перед ним. Он закинул колено на матрас, не ощущая скрипа кровати под своим весом. И в следующую секунду, не давая себе даже секунды на сомнения, просто сгреб её, обеими руками прижимая худое, дрожащее, все еще рвущееся прочь тело к своей груди. Кира распахнула глаза, но в них не было ни осознанности, ни облегчения - только белый, слепой ужас. Она всё ещё хватала воздух ртом, судорожно и жадно, словно каждый вдох мог оказаться последним, и из последних сил пыталась вырваться из стальной хватки, которая не давала ей двигаться. Её пальцы скребли по его рукам бессильно и отчаянно одновременно. Самому Кайдену было не менее хреново. Челюсть сводило так, что казалось - ещё немного, и зубы просто превратятся в мелкий белый порошок прямо во рту. Он понимал умом, что сжимает её слишком сильно, что хрупкие кости под его руками не рассчитаны на такое давление, что завтра она, скорее всего, обнаружит на себе синяки в форме его пальцев. Но остановиться он не мог. Разжать руки - значит потерять единственную точку опоры, которая ещё удерживала их обоих от свободного падения. Парень судорожно выдохнул сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как теряется в собственных намерениях. Он пытался помочь. Или калечил её ещё сильнее. Или и то, и другое одновременно - граница между этим в данный момент была пугающе размытой. Одной рукой он почти впечатывал её голову себе в грудь, туда, где сердце колотилось с такой бешеной, неровной силой, что, наверное, она могла слышать его даже сквозь пелену своего кошмара. Щекой он прижался к её затылку, тяжело и намеренно, удерживая, не позволяя ей снова уйти в себя. В ноздри медленно, почти против воли, проник запах её шампуня - приторно-сладкий, домашний и абсурдно неуместный посреди всего этого хаоса. — Ты в безопасности. Я с тобой, - прохрипел Кайден. Собственный голос прозвучал незнакомо - слишком низко и надломленно, будто его тоже продирали через что-то острое изнутри. От переизбытка ощущений хотелось в кого-то вгрызться. Хотелось встать и уйти - вбитый до мышечной памяти рефлекс кричал именно об этом. Но вместо этого Кайден только крепче сжимал её, повторяя слова снова и снова, уже превратив их в глухую, монотонную мантру. Он уже и сам не понимал, к кому они были обращены - к ней или к себе самому. Наверное, к обоим сразу. Это была, пожалуй, худшая из всех возможных попыток помочь человеку в подобном состоянии. Он это знал. Трезвая, безжалостная часть его сознания уже подсовывала ему эту мысль: может быть, лучше было вовсе не приходить. Может быть, Кира справилась бы сама, пусть и страшнее, пусть и дольше, но хотя бы без его собственной паники, которую он так старательно и так бездарно прятал за сжатыми зубами и коротким, рваным дыханием. Синяки от чужих пальцев заживают. А вот что останется у неё после этого в голове - он не знал, но пути назад не было. И, к его почти болезненному облегчению, тело её начало сдаваться. Не сразу, а по-настоящему медленно, с каждым повторённым словом, с каждым его тяжёлым, намеренно ровным выдохом, она обмякала чуть больше. Сначала чуть опустились плечи. Потом спина, ещё недавно выгнутая напряжённой дугой, начала осторожно оседать. Пальцы, скребшие по его рукам, устало разжались и наконец её тело безвольно обмякло в руках. Они просидели так еще несколько бесконечных минут. Кайден не шевелился, боясь разрушить хрупкое равновесие. Он всё пытался прислушаться к её дыханию, чтобы убедиться, что оно наконец выровнялось, но вместо этого в ушах навязчиво стучало его собственное сердце, а дыхание срывалось на короткие, оборванные выдохи. Адреналин, державший его на плаву всё это время, начал стремительно падать, оставляя после себя ощущение выжженной пустоты и свинцовой тяжести в мышцах. Киру явно вырубило - не столько от успокоения, сколько от тотального переизбытка ощущений. Ее тело, пережившее колоссальную перегрузку, просто отключилось, как перегоревшая лампочка. Действуя уже на каком-то слепом автомате, Кайден медленно, стараясь не делать резких движений, помог ей улечься обратно на бок. Он почти не помнил, как осторожно опустил ее голову на подушку, как вытянул из-под нее свои затекшие руки и натянул скомканное одеяло ей на плечи. Отстранившись, парень вдруг понял, что сам едва ориентируется в пространстве. Комната перед глазами слегка поплыла, неоновые тени на стенах смазались в одну темную полосу, в то время как голова шла кругом, а в висках пульсировала глухая боль. Кайден ясно осознал: стоит ему сейчас попытаться встать и сделать хотя бы шаг к двери и он просто рухнет, сил не осталось ни на то, чтобы уйти, ни на то, чтобы держать привычную дистанцию. Поэтому он даже не стал пытаться. Кайден просто тяжело осел на матрас, плюхнувшись на бок рядом с ней. Единственное, на что его хватило - это отодвинуться на край и как можно плотнее вжаться спиной в холодную стену, оставляя между ними спасительное пространство. В тусклом свете перед его слипающимися глазами расплывался темный силуэт ее спящей фигуры. Кайден смотрел на то, как мерно, уже без надрыва поднимается и опускается под одеялом ее плечо. Он сосредоточился на этом ритме, пытаясь успокоить собственное загнанное сердце и сам не заметил того момента, когда тяжелая, спасительная темнота поглотила его целиком.