Глава 4, в которой механик достаёт красный мангал, компания становится дружеской, а одна волна оказывается судьбоносной

Всё началось с того, что Чакыр написал в «Элитный серпентарий» в четверг утром, пока Акча кормила их сына Адиля, а сам Чакыр, оставшись без присмотра, дорвался до телефона. Он лежал на диване, закинув ноги на подлокотник, и печатал с тем сосредоточенным видом, с каким обычно собирал карбюраторы, — медленно, но верно, как двигатель, который заводится не с первого раза, но потом работает без перебоев. Чат «Элитный серпентарий 🐍👑» Чакыр 🛠️ девочки я тут подумал а давайте шашлыки Севджан ✨ Чакыр, четверг, семь утра почему ты думаешь о шашлыках в семь утра в четверг Чакыр 🛠️ я всегда думаю о шашлыках это моя философия утром, вечером, в среду, в воскресенье шашлык не знает выходных Севджан ✨ это не философия, это голод Чакыр 🛠️ голод — это тоже философия особенно мужской так что насчёт шашлыков Фадиме, зови своего пингвина Фадиме 🥀 Он не «мой пингвин». И я ещё сплю. Почему вы вообще все пишете в такую рань... Чакыр 🛠️ это нормальное время Адиль меня разбудил в шесть я уже починил тостер и собрал новую табуретку теперь думаю про шашлыки у меня есть мангал у меня есть угли у меня есть желание что ещё нужно Акча 🦊 солнце, иди спать Чакыр 🛠️ я не могу спать Адиль уснул, а я уже проснулся это закон природы Акча 🦊 это не закон природы, это твой внутренний мотор Фадиме 🥀 Я не соглашалась на шашлыки. Чакыр 🛠️ ты согласилась в прошлый раз я помню ты сказала «никаких шашлыков» но это было до того как ты залипла на его плечи теперь всё изменилось Фадиме 🥀 Я не обсуждаю его плечи. Тем более с тобой. Чакыр 🛠️ почему я отличный собеседник я могу говорить о чём угодно плечи, мангалы, карбюраторы, воспитание детей у меня широкий кругозор Акча 🦊 ладно, хватит о моём шикарном муже и его скромности Фадиме, давай, серьёзно приглашай Исо пусть берёт с собой кого-нибудь, чтобы ему не было одиноко среди нас Фадиме 🥀 Среди кого — среди змей? Акча 🦊 среди элитных змей разница есть попрошу нас не оскорблять Фадиме 🥀 Я подумаю. Чакыр 🛠️ думай быстрее мясо само себя не замаринует

***

«Подумаю» растянулось на несколько дней. Не потому что Фадиме не хотела — наоборот, она слишком хотела и от этого злилась. План рушился. Она должна была проучить самоуверенного типа, который решил действовать по какому-то там алгоритму, а вместо этого сидела и думала, как он там — дочитал ли Остин, не застрял ли на описании бала у Незерфилда, не уснул ли от длинных диалогов. И ещё — что он скажет, когда увидит её с подругами. И что подруги скажут ему. И что именно Чакыр ляпнет про мокрую футболку, потому что Чакыр обязательно ляпнет, это был вопрос времени и удачи. А ещё была проблема с датой. Пятница не подходила — у Исо был вечерний выпуск. Суббота отпадала — у Акчи были дела с родственниками Чакыра. Воскресенье тоже чуть не сорвалось — Чакыр написал, что у него друг приезжает с Анкары, но в субботу утром друг перенёс визит, и Чакыр немедленно разослал сообщение: „давайте в воскресенье, окно открыто, мангал готов, я починил ручку, она теперь красная“». Чат «Шашлыки 🥩» Чакыр создал чат «Шашлыки 🥩» Чакыр добавил Акчу, Фадиме, Севджан, Элени Фадиме добавила Исо Исо добавил Оруча Чакыр 🛠️ так все здесь это чат шашлыков здесь мы решаем важные вопросы главный вопрос — кто что несёт Севджан ✨ я не несу ничего я принесу себя этого достаточно вы мне ещё должны быть благодарны Чакыр 🛠️ этого недостаточно нужна еда Севджан ✨ так уж и быть я принесу салат овощной с фетой Чакыр 🛠️ это уже что-то Фадиме, что ты несёшь? Фадиме 🥀 Хлеб. И закуски. И десерт. Чакыр 🛠️ хорошо молодец, всем брать с Фадиме пример Элени Элени 📚 Я принесу фрукты. И тетрадь. Для наблюдений. Чакыр 🛠️ наблюдения это не еда но я уважаю науку пусть будет тетрадь парни? Исо Мы с Оручем принесём напитки. Чай, вода, сок. Чакыр 🛠️ этого мало Оруч 🐾 я принесу пиво Чакыр 🛠️ вот это разговор надо было с этого начинать теперь достаточно я принесу мясо много мяса у меня есть секретный рецепт маринада Севджан ✨ секретный рецепт Чакыра — это соль и перец Чакыр 🛠️ это база но есть ещё кое-что я не скажу что Акча 🦊 он добавляет туда гранатовый сок это не секрет, он всем говорит когда в его организм попадает хоть капля алкоголя Чакыр 🛠️ теперь не секрет спасибо, жена Акча 🦊 пожалуйста, муж💋 Чакыр 🛠️ так в воскресенье в четыре у моря там где деревянные столы все знают где это Исо Я не знаю где это. Чакыр 🛠️ найдёшь значит это ваше задание не опаздывайте Фадиме 🥀 Почему ты раздаёшь нам задания? Чакыр 🛠️ потому что я главный по шашлыкам это ответственность я должен убедиться что все придут и принесут еду иначе хаос

***

Утро воскресенья пахло морем и нагретой на солнце хвоей. Исо вышел на балкон с чашкой чая и на секунду замер — таким красивым было море в это время. Сосны, росшие вдоль набережной, отбрасывали длинные тени, яхты в марине покачивались на лёгких волнах, а небо было таким синим, каким бывает только в сентябре, когда лето ещё не ушло, но уже попрощалось. Он сделал глоток чая и подумал, что сегодня будет хороший день. Чувствовал это где-то под рёбрами — тёплое, почти забытое ощущение предвкушения, какое бывало в детстве перед поездкой к бабушке. А потом допил чай, вернулся в комнату и встал перед зеркалом — и ощущение тут же сменилось паникой. Потому что он понятия не имел, что надеть. Это шашлыки, — напомнил он себе. — Шаш-лы-ки. Люди будут есть мясо руками. Никто не будет смотреть на твою одежду. Но Фадиме будет. Фадиме всегда смотрит. Она заметила салфетку в прошлый раз. Она заметит, если я приду в том же, что и в книжный. Она всё замечает. Я должен выглядеть так, будто не старался, но на самом деле постарался. Это высший пилотаж. Это сложнее, чем колонка на тысячу слов. Это было смешно — он шёл на шашлыки, не на приём к президенту, — но выбор всё равно казался катастрофически важным. Шорты и майка? Слишком просто, скажет, что не старался. Джинсы и футболка? Слишком жарко, в прошлый раз он в этом уже ходил в кофейню, и повторяться было как-то неправильно, как будто у него всего один комплект одежды. Льняная рубашка? Слишком по-пингвиньи, он помнил, чем это закончилось в прошлый раз, и хотя Фадиме потом сказала, что пингвины выносливые, проверять эту теорию на шашлыках не хотелось. Оруч сидел на продавленном диване с кружкой чая и наблюдал за братом с выражением человека, который уже устал, хотя день только начался. Сегодня на нём была футболка с надписью «Я не сплетничаю, я собираю анамнез» — подарок самому себе на прошлый день рождения, который он носил с гордостью человека, чей профессиональный метод наконец признали официально (пусть даже только им самим). — Ты опять выбираешь одежду, — заметил старший из братьев, отхлёбывая чай. — Для шашлыков. Где всем будет всё равно на внешний вид. — Это не просто шашлыки. Это знакомство с её друзьями. Это важный социальный ритуал. От того, как я буду выглядеть, зависит, примет ли меня стая. — Стая? — Ну, компания. Группа. Коллектив. Ты понимаешь, о чём я. — Ты сейчас говоришь о людях как о волках, — Оруч сделал глоток чая. — Я ветеринар, я знаю, как ведут себя волки. Они сначала присматриваются, потом принюхиваются, потом либо принимают, либо выгоняют. Но ты не волк. Ты пингвин. У пингвинов другие ритуалы. — Какие? — Они приносят камешки. Но ты принесёшь пиво, так что считай, что камешек у тебя в рюкзаке. Я — пингвин, который приносит пиво вместо камешков, — подумал Исо. — Если это не метафора моей жизни, то я не знаю, что такое метафора. Мой брат — ветеринар, который сравнивает меня с животными, эта девушка — филолог, которая сравнивает меня с пингвинами, а я просто хотел пойти на шашлыки и не опозориться. Оффффф. Почему всё так сложно. Исо наконец выбрал светлую майку и шорты — просто, чисто, не пингвин. Он сунул руку в карман, нащупал смятые чеки и, не вытаскивая, машинально переложил их поглубже, чтобы не мешали. — Знаешь, — сказал Оруч, наблюдая за этим манёвром, — если ты когда-нибудь решишь избавиться от чеков, я буду скучать. Они стали частью семьи. Чек за хлеб — это уже как троюродный брат. — Да ладно, — закатил глаза Исо, поправляя рюкзак. — Пойдём. — Подожди. — Оруч поднялся с дивана, встал напротив брата и сжал своими руками его предплечья. — Слушай сюда. Там будут её друзья. Они будут смотреть на тебя. Оценивать. Задавать вопросы. Возможно, шутить про тебя. Но я буду рядом. Я прикрою. Если кто-то начнёт тебя подкалывать — я отвлеку их историей про кота с нервным тиком. Если кто-то спросит про литературу — я скажу, что ты больше по журналистике. Если ты начнёшь нести чушь про чтение — я ударю тебя книгой, которая у меня с собой. Всё под контролем. Исо уставился на него. Потом уголки его губ дрогнули. — Ты взял с собой книгу? — Конечно. Она лёгкая. Но если попадёт в голову — будет ощутимо. — Ты ради меня взял книгу на шашлыки, чтобы бить меня по голове? — Я твой лечащий врач. У меня лицензия. Правда, на животных, но ты тоже сойдёшь. Исо хотел сказать что-то едкое, но осёкся. Оруч действительно взял с собой книгу. Брат действительно собирался весь вечер сидеть рядом и прикрывать его. Это было… так в его стиле. И от этого безумно тепло. — Спасибо, — сказал Исо тихо. — Не за что, — ответил Оруч. — Ты мой любимый пациент. И ещё — не забудь спаковать пиво. Светлое. Камешек должен быть правильным. Остальные напитки возьму я.

***

В квартиру на другом конце Бодрума солнечный свет падал сквозь открытые окна, и вместе с ним в комнату вплывал запах жасмина и нагретого асфальта. Фадиме сидела на кровати, окружённая горами одежды, и смотрела в одну точку с выражением человека, который проигрывает битву с собственным шкафом. Хитклиф сидел на подоконнике и наблюдал за хозяйкой с тем особым презрением, которое копил всю неделю. — Это просто шашлыки, — сказала она коту. — Не свидание. Не книжный. Просто шашлыки. С друзьями. Расслабься. Хитклиф моргнул. Медленно. Как будто давал ей время осознать, что она сейчас разговаривает с котом и ждёт от него ответа. — Я не нервничаю. Я просто не знаю, что надеть. Это разные вещи. Одно дело — когда ты идёшь на свидание и надо выглядеть… ну, как на свидании. А другое — когда ты идёшь на шашлыки с друзьями, и там будет он, и ты хочешь выглядеть так, будто тебе всё равно, но на самом деле тебе не всё равно. Понимаешь? Кот зевнул, демонстративно показав все зубы, и отвернулся к стене — мол, «я понимаю только то, что ты уже полчаса перебираешь шмотки, а могла бы меня покормить». — Ладно, — Фадиме наконец вытянула из кучи лёгкий сарафан — не новый, купленный два года назад на рынке, но уютный и комфортный. — Вот. Без ромашек. Без профессорского синего. Просто сарафан. Просто воскресенье. Она надела сарафан, покрутилась перед зеркалом и осталась довольна. Потом повернулась к коту и добавила: — И вообще, я иду туда не ради него. Я иду ради шашлыка. Чакыр обещал что-то невероятное. Это гастрономический интерес. Хитклиф дёрнул хвостом — то ли в знак согласия, то ли в знак того, что он не верит ни единому слову, то ли в знак того, что он уже устал от этой драмы и хочет, чтобы хозяйка просто пошла на шашлыки и оставила его в покое. Судя по выражению его морды — третье. Определённо третье. Телефон на тумбочке пиликнул. Чат «Элитный серпентарий 🐍👑» Акча 🦊 Фадиме ты там жива нужна помощь с выбором наряда? я могу прислать фото моих летних платьев у меня их три одно с пальмами но пальмы это возможно слишком Севджан ✨ Акча, у тебя все платья с принтами это твой бренд Акча 🦊 не все одно с фламинго это другое Фадиме 🥀 Спасибо, девочки. Кажется, я справилась сама. Сарафан. Простой. Без птиц и растений. Просто сарафан. Севджан ✨ ты выбрала наряд без нашей помощи это прогресс или ты просто не хотела показывать нам варианты потому что мы бы опять шутили про овуляцию Фадиме 🥀 Второе. Определённо второе. Акча 🦊 ладно не хочешь — не показывай но если ты будешь выглядеть слишком хорошо мы поймём что это ради пингвина учти Фадиме 🥀 Я буду выглядеть как человек, который идёт есть шашлык. Всё. Конец обсуждения. Телефон издал звук снова — на этот раз сообщение пришло в чат «Шашлыки 🥩». Чат «Шашлыки 🥩» Чакыр 🛠️ так, народ последнее напоминание все берут с собой всё что обещали если кто-то забыл — ещё не поздно исправиться опаздывающих буду штрафовать — съедать их порцию шашлыка Севджан ✨ это не штраф, это угроза Чакыр 🛠️ это мотивация кому-то нужна помощь? доставить, подвезти, встретить Фадиме 🥀 Чакыр, мы живём в одном городе. Тут все рядом. Чакыр 🛠️ я просто убеждаюсь это мой стиль я всё проверяю даже мангал проверил трижды он красный и готовый Оруч 🐾 пиво у нас мы помним Чакыр 🛠️ отлично тогда всем быть в четыре

***

Место, которое выбрал Чакыр, находилось в нескольких минутах ходьбы от набережной — небольшая поляна у моря с деревянными столами, стационарным мангалом и видом на закат. Деревянные столы стояли прямо на траве, чуть покосившиеся от времени, но крепкие — видно было, что их собирал человек с золотыми руками. Море было в паре десятков шагов — синее, спокойное, с лёгкими волнами, которые лениво накатывали на песок, оставляя после себя полоску белой пены и мокрые ракушки. Пахло солью, водорослями и разогретыми на солнце соснами, которые росли чуть поодаль, создавая естественную тень. Когда Исо и Оруч подошли, Чакыр уже колдовал над углями, размахивая руками и напевая под нос что-то среднее между турецкой народной песней и инструкцией по сборке двигателя. Мангал действительно был красным — ярким, как пожарная машина, и блестел на солнце так, что было больно смотреть. Рядом с мангалом стоял маленький столик с маринадом, специями и шампурами, разложенными в идеальном порядке — как инструменты в мастерской. — Вы первые! — закричал Чакыр, завидев гостей. Он вытер руки о фартук — старый, в масляных пятнах, который явно пережил не один ремонт, — и двинулся навстречу широким шагом человека, привыкшего к физической работе. — Я Чакыр! — он протянул Исо ладонь — широкую, мозолистую, с въевшимся машинным маслом, которое не отмывалось, кажется, никогда. — А ты тот самый пингвин! Рад наконец познакомиться с тобой вживую! Исо пожал руку и почувствовал, как его пальцы утонули в этой ладони, будто попали в тиски — но тиски были дружелюбными, почти родственными. Чакыр был ниже его ростом, но шире в плечах, и рукопожатие у него было как у человека, который с шестнадцати лет таскает двигатели и не знает, что такое «слабовато». При этом глаза у него были добрые — тёмные, с морщинками в уголках, — и смотрел он на Исо с искренним любопытством, а не с оценкой. — Я Исо. Это Оруч, мой брат. Он ветеринар. — Ветеринар! — Чакыр просиял так, будто ему только что подарили новый набор гаечных ключей, и повернулся к Оручу с таким же крепким рукопожатием. — У нас кошка! Старая, толстая, живёт у Акчи сто лет. Ты должен её посмотреть. — Я не беру работу на выходные, — сказал Оруч, но уголки его губ дрогнули. — А я и не предлагаю работать! Я предлагаю посмотреть. Как гость. Она сидит на диване и судит меня. Каждый день. Я просыпаюсь, а она уже смотрит с таким видом, будто я ей должен за аренду. Мне нужен специалист, чтобы подтвердить, что это не паранойя. — Это не паранойя, — сказал Оруч, принимая приглашение сесть за стол. — Кошки действительно судят людей. У них там своя система оценок. Я как-то лечил одну — она посмотрела на меня так, что я извинился. За то, что вообще родился. И за то, что не предложил ей влажный корм вместо сухого. Чакыр расхохотался — громко, от души, запрокинув голову, — и хлопнул Оруча по плечу так, что тот чуть не подавился воздухом. — Твой брат мне нравится! — объявил он Исо. — Ты тоже ничего. У тебя глаза честные. И стоишь нормально — не как напуганный. Садитесь. Угли почти готовы. Первое, что почувствовал Исо, усаживаясь за стол, — облегчение. Чакыр ему понравился сразу, без усилий, без необходимости что-то из себя изображать. Он был настоящим — как его мангал, как его рукопожатие, как его фартук в масляных пятнах. Вскоре подошли остальные. Акча — с младенцем Адилем в слинге; маленький свёрток, из которого торчали только пухлые щёки и крошечная ладошка, сжимающая воздух. Севджан — в тёмных очках, с идеальной укладкой, с корзинкой, в которой лежал греческий салат в красивом контейнере. Элени — с сеткой фруктов в одной руке и тетрадью в другой, готовая к наблюдениям. И Фадиме — в лёгком сарафане, с пакетом хлеба и закусок, с браслетами на запястье, которые звякали при каждом шаге, как маленький персональный оркестр. — Ты пришёл, — сказала она Исо, ставя сумку на стол. — Я обещал. Работаю над этим. Над обещаниями. — Я заметила. — Она оглядела стол и вдруг замерла. — Знаешь, что меня удивляет? — Что? — Стол ровный. Вообще не шатается. Как ты его нашёл? — Это Чакыр. Я тут ни при чём. — Значит, это Чакыр нашёл единственный ровный стол в Бодруме. Удивительно, что ты рядом с ним. Обычно ты притягиваешь кривые. У тебя талант. — Может, я исправляюсь. — Может, — девушка улыбнулась, и он заметил, как солнечный свет упал на её серьгу-полумесяц и рассыпался бликами. У Исо внутри что-то перевернулось — мягко, почти незаметно, как будто какой-то внутренний механизм наконец встал на место. Акча, которая в этот момент укладывала Адиля на расстеленный плед, подняла голову и посмотрела на Исо с выражением оценщика, который только что обнаружил в партии товара неожиданно ценный экземпляр: — А ты симпатичнее, чем на фото. Фадиме говорила, что у тебя руки красивые, но она не говорила, что у тебя ещё и глаза. И вообще ты весь… — она сделала паузу, подбирая слово, — …ничего. Я бы даже сказала — ничего так. В хорошем смысле. Чакыр, он мне нравится! Можно мы его оставим? — Солнце, он не котёнок, — отозвался Чакыр от мангала. — Его нельзя «оставить». По поводу него надо договариваться. С Фадиме. Господи, — подумала Фадиме, чувствуя, как горят щёки. — Акча сказала «ничего». Если она говорит «ничего», значит, всё совсем плохо. Или совсем хорошо. Я пока не определилась. Но Исо стоит и улыбается, как будто ему только что дали премию. За что? За то, что он «ничего»? Мужчины такие странные. И Акча хороша — между прочим, она могла бы просто сказать «здравствуйте», а не оценивать его при мне как… как… ладно, стоп. Я не ревную. Я просто замечаю. Это разные вещи. Просто наблюдение. Я тоже умею наблюдать. Не хуже Элени. — Акча! — Фадиме резко повернулась, и щёки у неё стали почти такого же цвета, как красный мангал Чакыра. — Я не говорила про руки! — Говорила. В чате. После первого свидания. Я помню дословно. «У него руки человека, который много печатает». Это была цитата. — Это было в другом контексте! — В каком? В контексте эволюции? — Акча выразительно посмотрела на Фадиме. — Или овуляции? Кочари застонала и закрыла лицо руками. Севджан расхохоталась. — Акча, — простонала Фадиме, — ты обещала не вспоминать. — Я не вспоминаю. Я цитирую. Фадиме метнула взгляд на Исо, который стоял с таким видом, будто не знал, смеяться ему или делать вид, что он ничего не слышал: — Это был технический сбой. Автозамена. Клянусь. — Я верю, — сказал Исо, и в его голосе прозвучало что-то тёплое. — Ладно, — решила поменять тему Акча, поправляя спящего Адиля. — Раз все посмеялись над Фадиме, предлагаю начинать. Чакыр, мясо готово? — Почти! — крикнул Чакыр от мангала. — Ещё пять минут! Угли должны быть идеальными! Мангал — это как женщина: требует внимания и не терпит спешки! — Чакыр, — ответила ему жена, не поднимая головы, — если ты сейчас продолжишь эту метафору, ночевать ты будешь в гараже. С карбюратором. — Я хотел сказать, что мангал требует уважения! — быстро поправился Чакыр. — Как и женщина. И карбюратор. Всё требует уважения. Я уважаю всё. Особенно Акчу. Всё, всё, я беру свои слова обратно! — Чакыр поднял руки, не выпуская шампура. — Мангал — это как... мангал. Просто мангал. Железо. Никаких сравнений. Акча, солнце, опусти нож. — Я просто режу салат. — Ты режешь салат с таким лицом, будто режешь меня.

***

Чакыр колдовал над мангалом, и это было похоже на дирижирование оркестром — только вместо палочки у него были шампуры, а вместо музыки — шипение сока, капающего на угли. Он переворачивал мясо с громким «АГА!», сбрызгивал маринадом кусочки и комментировал каждый этап процесса. Дым поднимался к небу, смешиваясь с запахом гранатового сока и специй, и ветер относил его в сторону моря, где чайки уже начали собираться в предвкушении — они знали, что после людей всегда остаётся что-то вкусное. — Чакыр, — сказала Севджан, не отрываясь от салата, — если ты крикнешь «АГА» ещё раз, чайки начнут подпевать. У тебя уже есть группа поддержки. Вон та, с наглым клювом, смотрит на тебя с восхищением. — Это мой фанат! — крикнул Чакыр. — У каждого великого мастера есть фанаты! У меня — чайка. У тебя — бизнесмены. У каждого своя аудитория! Адиль-младший спал на пледе в тени, и Акча, сидя рядом с ним, успевала одновременно следить за ребёнком, подкладывать всем салат и отпускать колкости. Севджан сидела, закинув ногу на ногу, и лениво обмахивалась салфеткой — от жары её высокая причёска начала понемногу сдавать, но она держалась с видом женщины, которая скорее умрёт, чем признает, что потратила на укладку сорок минут впустую. Оруч открыл пиво, протянул одну бутылку Исо и откинулся на спинку стула. Чакыр, увидев пиво, крикнул от мангала: — Мне тоже! Мангал без пива — как двигатель без масла! Работает, но грустно! Акча закатила глаза, но улыбнулась. Себе она налила айран — кормящим мамам алкоголь был противопоказан, да она и не любила вкус пива, предпочитая что-то более основательное. Исо взял бутылку, сделал глоток и почувствовал, как напряжение последних дней начинает понемногу отпускать. Здесь было хорошо. Пахло морем, дымом и чем-то родным — может, детством, может, летними каникулами, которые остались в прошлом, но почему-то вернулись. Когда Чакыр подал первую партию шашлыка — куски курицы и баранины, обжигающе горячие, истекающие соком, пахнущие гранатом, перцем и дымом, — все замолчали на несколько минут, занятые едой. Мясо было настолько нежным, что распадалось на волокна, стоило только поддеть его вилкой, и Чакыр, глядя на довольные лица, сиял так, будто только что выиграл чемпионат мира. — Чакыр, — сказала Фадиме, прожевав первый кусок, — это лучший шашлык в моей жизни. — Я знаю, — кивнул Чакыр. — Это потому что я добавил гранатовый сок. Он смягчает мясо. — Ты всем рассказываешь про гранатовый сок, — заметила Акча. — Пусть знают. Я не жадный. Хороший рецепт должен жить. После еды разговоры ни о чем сошли на нет. Они стали тише, интимнее. Солнце клонилось к закату, тени становились длиннее, и воздух наполнился тем особым вечерним золотом, которое бывает только в сентябре у моря. Исо вытащил из кармана чек, повертел в пальцах и сунул обратно — привычка, которую он не замечал. Фадиме увидела это, но ничего не сказала, только улыбнулась краешком губ. Севджан сидела, закинув ногу на ногу, и рассказывала про загадочного бизнесмена — он владел то ли сетью отелей, то ли парой кораблей, то ли и тем и другим одновременно, и детали менялись от рассказа к рассказу, но одно оставалось неизменным: он был сказочно богат и присылал ей букеты с открытками, подписанными «Твой К.» — и никто не знал, что значит «К». — Может, «Кошмар»? — предположила Акча, поднимая бровь. — Может, «Кредит»? — добавил Чакыр с улыбкой, не отрываясь от шампуров. — У богатых всё на кредитах. Я читал статью. Они даже завтракают в кредит. — Это не кредит! — возмутилась Севджан, поправляя волосы. — А может, «Катастрофа»? — невинно спросил Исо. — Ну, чисто гипотетически. Букет от «Катастрофы». Звучит интригующе. Севджан метнула в него салфеткой. Салфетка пролетела мимо. Севджан расстроилась ещё больше. — Это романтика! Вы просто завидуете, потому что вам никто не присылает букеты! Кроме Чакыра, который присылает Акче запчасти, но это не считается! — Запчасти — это романтично! — возразил Чакыр. — Я ей однажды подарил карбюратор на годовщину. Она сказала: «Чакыр, зачем мне карбюратор?». А я сказал: «Чтобы ты знала, что моё сердце работает только с тобой». Это метафора! Я сам придумал! — Это не метафора, солнце, — сказала Акча. — Это карбюратор. Он до сих пор лежит в гараже. — Но ты же не выбросила! — Я не выбрасываю твои подарки. Это другое. — Вот! — Чакыр поднял палец. — Это и есть любовь! Когда карбюратор лежит в гараже, а она его не выбросила! Романтика! Все рассмеялись, и Севджан, отсмеявшись, сказала: — Ладно, сдаюсь. Карбюратор победил букеты. — Она помолчала, покрутила салфетку в пальцах и вдруг добавила тише, без обычной иронии: — Но вообще-то он мне и правда нравится. Этот бизнесмен. Не потому что богатый. Ну, не только поэтому. Да, я меркантильная, вы это знаете, я не скрываю. Но он… он смешной. Когда мы гуляли по набережной, он рассказал, что в детстве боялся медуз. Взрослый мужик, владелец крупных бизнесов... И я поняла, что он живой. Не просто кошелёк. Человек. За столом стало чуть тише. Акча перестала помешивать салат и посмотрела на Севджан с интересом. Чакыр замер с шампуром в руке. — Так ты влюбилась, — сказала Акча. — Я не говорила «влюбилась». Я сказала «нравится». Это разные вещи. Не надо придумывать. — Это одно и то же, — сказала Акча. — Проверено. Сначала «нравится», потом «влюбилась», потом «идиот, почему ты не звонишь». — А потом «мы поженились», — добавил Чакыр, не отрываясь от мангала. — Это мой прогноз. Я в этом специалист. — Севджан закатила глаза, но спор не продолжила. Потом начали говорить о детстве. Не о том, что уже обсуждали раньше, а о новом — о первых воспоминаниях, о запахах, о том, что казалось важным в пять, в семь, в десять лет. Оруч, который обычно больше слушал, вдруг сказал: — Моё первое воспоминание — запах хвои. У нас во дворе росла сосна, высоченная, и я всё время пытался на неё залезть. Папа говорил: «Упадёшь — ноги переломаешь». А я залезал. И падал. И снова залезал. Один раз упал так, что мама час держала меня в обнимку и плакала, а я не понимал, почему она плачет, если это всего лишь царапина. Потом только понял — она боялась, что я упаду, а она не сможет поймать. Это и есть родительство, наверное. Все замолчали на секунду. Исо посмотрел на брата — он никогда не слышал этой истории. Оруч поймал его взгляд и пожал плечами: — Ты был мелкий, ты не помнишь. — Я помню сосну. Она была кривая. — Она была идеальная. Это ты кривой. — Я не кривой! Компания тихо захихикала, и Севджан сказала: — Моё первое воспоминание — запах кофе. У мамы была турка, старая, медная, и она варила кофе каждое утро. Весь дом пах кофе. Я просыпалась и знала: мама на кухне, всё хорошо. До сих пор, когда чувствую запах кофе, мне становится спокойно. Поэтому я и пошла работать в кофейню, наверное. Чтобы каждый день было спокойно. — Это красиво, — сказала Фадиме. — А моё первое воспоминание — книги. Не запах, а ощущение. Мне было пять, и я взяла с полки книжку — толстую, в твёрдой обложке, — и открыла. Я не умела читать. Но я сидела и переворачивала страницы, и мне казалось, что я понимаю. Я водила пальцем по строчкам и придумывала историю. Про принцессу. Про дракона. Про что-то ещё. А потом Адиль научил меня читать, и я поняла, что книга была про экономику. Но та история, которую я придумала, была лучше. — Про дракона и принцессу объективно лучше, чем про экономику, — согласился Исо. — Хотя экономика тоже может быть про дракона, если правильно посмотреть. — Ты сейчас сравнил экономику с драконом? — Да?.. — Ты на глазах превращаешься из пингвина в кого-то более продвинутого, — сказала Фадиме, и в её голосе прозвучало что-то тёплое. — Может, в пингвина с книжкой. Или какой там карьерный рост у пингвинов. — Я стараюсь.

***

Когда солнце начало клониться к закату и тени стали длинными, Чакыр вдруг отставил бутылку и объявил: — Слушайте. А давайте купаться. — Сейчас? — спросила Элени, поднимая голову от тетради. — Вода, наверное, холодная. Сентябрь же. — Вода в сентябре тёплая, — возразил Чакыр. — Она всё лето грелась. Ты думаешь, море — это как чайник? Остывает за минуту? Нет. Море — это аккумулятор. Я знаю. Я механик. А ещё я купаюсь тут каждую неделю, и вода отличная. И вообще — после шашлыка нужно купаться. Это традиция. — Чья традиция? — спросил Оруч, отставляя пиво. — Теперь наша, — отрезал Чакыр тоном, не терпящим возражений. — Мы одна компания. У компании должны быть традиции. Иначе какая это компания? Так, собрались, поели, разошлись? Нет. Так не пойдёт. Идея оказалась заразной. Море и правда было тёплым — оно нагрелось за долгое лето и теперь отдавало тепло медленно, нехотя, как будто тоже не хотело прощаться с сезоном. Первым в воду зашёл Чакыр, конечно, — он просто скинул футболку, оставшись в шортах, и вошёл в волны с криком «АГА! ИДЕАЛЬНО!», как будто море было старым другом, которого он не видел неделю и по которому скучал. Оруч зашёл следом — аккуратно сложил футболку на камне, проверил, чтобы телефон остался на суше, и двинулся в воду. Элени сначала записала что-то в тетрадь — «Объекты переходят к водной фазе», — положила её на камень подальше от воды и только потом вошла в море по колено, осторожно, но решительно, подобрав подол сарафана. Севджан осталась на берегу — она берегла укладку и кричала: «Я за вами наблюдаю, это тоже участие! Для этого нужен талант!». Акча сидела на заботливо постеленном Чакыром пледе рядом со спящим Адилем, опустив ноги в тёплую воду у самого берега, и смеялась над мужем, который брызгался, как ребёнок, и кричал: — Смотри, я как рыба! Я дельфин! — Ты не дельфин, — крикнула Акча. — Дельфины молчат. Ты кричишь. Ты чайка. — Чайки тоже так не кричат, — заметила Элени. — Возможно, Чакыр — это новый биологический вид. Исо и Фадиме зашли в воду последними. Не то чтобы не хотели — просто оба медлили, каждый по своей причине. Исо стащил футболку и бросил её на камень рядом с полотенцами, оставшись в шортах. Фадиме сняла сарафан и осталась в купальнике — простом, тёмно-синем, который она схватила с полки в последний момент, даже не глядя. Когда она повернулась, Исо на секунду забыл, как дышать. Купальник не был каким-то особенным — он был обычным, — но в нём была именно она. Стояла на песке, босая, с распущенными волосами, и солнечный свет падал на её плечи, и она вдруг показалась ему совсем другой — не фанаткой, не филологом, не девушкой с книжного. Просто Фадиме. Фадиме, в свою очередь, посмотрела на Исо и тут же отвела взгляд. Потом снова посмотрела. Плечи, грудь, руки — она уже видела его без футболки, когда тот мальчик облил его водой, но тогда она была занята тем, чтобы не подать виду. Теперь сдерживаться не получалось. Девушка просто стояла на пляже и смотрела, как он возится с ремнём на шортах, и думала: «Ладно. Я, кажется, начинаю признавать, что Исо красивый. Я ещё не готова говорить это вслух, но про себя — да. Он красивый. И каждый раз это застаёт меня врасплох. Как будто я забываю, а потом вижу снова — и всё, здравствуй, ступор». Они зашли в море медленно — сначала по щиколотку, потом по колено. Вода была тёплой и прозрачной, и в закатном свете казалось, что они идут не в море, а в жидкое золото. Фадиме ахнула, когда первая волна коснулась бёдер — не от холода, а от неожиданности, — и Исо машинально протянул ей руку. Она взяла её. Ладонь была мокрой, тёплой и очень надёжной. Они зашли по пояс и остановились. Волны мягко толкали их друг к другу — лёгкие, почти игривые, как будто море тоже участвовало в этом вечере и решило внести свой вклад. Фадиме чувствовала, как вода обтекает её ноги, как песок уходит из-под пяток, как солнце греет плечи, а его пальцы всё ещё сжимают её ладонь — и не отпускают. — Знаешь, — сказала она, глядя на закат, — я рада, что мы это сделали. Шашлыки, купание, все вместе. Это было… хорошо. — Лучше книжного? — спросил он. — По-другому. Не лучше, не хуже, просто...иначе. Одна из волн, чуть сильнее остальных, неожиданно качнула Фадиме вперёд. Исо машинально подхватил её за плечи — ладони легли на мокрую кожу, и он почувствовал, какая она тёплая, несмотря на воду, как бьётся её сердце где-то совсем близко. Фадиме, потеряв равновесие, уперлась ладонями ему в грудь — и ощутила под пальцами его сердцебиение. Быстрое. Как у неё. Её губы скользнули по уголку его губ — солёные от морской воды, мягкие, тёплые. Это длилось секунду. Может, две. А потом они оба замерли, не отстраняясь, не двигаясь — просто стояли в тёплой сентябрьской воде и смотрели друг на друга. Весь мир сузился до этого момента: шум волн, крики чаек вдалеке, смех Чакыра — всё исчезло. Остались только её ладони на его груди, его руки на её плечах и запах соли на коже. — Это была волна, — сказала Фадиме тихо. И не отодвинулась. — Да. Волна. — Я не специально. — Я знаю. — Он помедлил, глядя на неё и всё ещё держа за плечи, чувствуя, как вода стекает по её ключицам. — А жаль. Зачем я это сказал? — пронеслось у него в голове. — «А жаль»? Что это вообще значит? Что я хотел бы, чтобы это было специально? Что я хотел бы, чтобы она меня поцеловала по-настоящему? Да. Именно это я и хотел бы. Но не обязательно говорить это вслух, Исо. Можно иногда думать. Не всё нужно произносить. Фадиме почувствовала, как сердце пропустило один удар, а потом забилось быстрее, пытаясь наверстать упущенное. Она открыла рот, чтобы сказать что-то остроумное, что-то в своём стиле — и не нашла слов. Что тут скажешь? Правду? Она была слишком большой для этого момента, не помещалась в слова. Поэтому девушка просто улыбнулась и чуть сжала пальцы на его плечах — всё ещё мокрых, всё ещё тёплых, — прежде чем отпустить. Так, — подумала Фадиме, глядя куда-то в район его плеча, потому что в глаза смотреть было слишком опасно. — Я поцеловала его. То есть не поцеловала — это была волна. Но я не отодвинулась. И он не отодвинулся. И он сказал «а жаль». Это считается. Это определённо считается. У меня внутри сейчас шторм, ураган и маленькое землетрясение одновременно, и я не знаю, что с этим делать. Кажется, мне нужно выйти из воды и съесть ещё шашлыка. Еда решает все проблемы. Кроме тех, которые не решает. Но сейчас — решает. Наверное. Я надеюсь. Потому что если не решит, мне придётся признать, что он мне нравится. А я пока не готова. Я готова только к шашлыку. И тут внезапно донёсся голос Чакыра: — Эй, вы там живы? Или вас волной унесло? — Живы! — крикнул Исо. — Тогда плывите сюда! Тут глубже! Я видел рыбу! Она большая! — Это, наверное, та же рыба, которую ты видел в прошлый раз! — крикнула Акча с берега. — И она оказалась водорослью! — Это была рыба! Я её видел! У неё были глаза! — У водорослей нет глаз, — заметила Элени, которая продолжала наблюдать, даже без записей в тетради. — Это биология, а не ихтиология, но факт остаётся фактом. — Вот именно! — Чакыр торжествующе поднял палец. — Значит, это была рыба! Наука на моей стороне!

***

После купания все вернулись к столу, закутались в полотенца и пледы, которые предусмотрительно привезла Акча («я мать, конечно же, у меня есть пледы»), и расселись вокруг стола. Мокрые волосы, раскрасневшиеся лица, запах соли на коже и дым от догорающих углей — всё смешалось в одну картину, которую никто из них не хотел бы забыть. Чакыр зажёг фонари — старые, на батарейках, которые он притащил из дома. Свет был тёплым, жёлтым и делал поляну ещё уютнее, превращая её в маленький островок посреди темнеющего мира. Исо и Фадиме сидели чуть в стороне, на пледе, и молча смотрели на море. В какой-то момент она тронула его за плечо и сказала: — Кстати. В книжном мы договорились обменяться списками. Пять на пять. Ты помнишь? — Конечно, помню. Ты обещала Диккенса. Я морально готовлюсь до сих пор. Даже место на полке расчистил. — А ты обещал мне фэнтези. Я тоже готовлюсь. — Она достала телефон. — У меня список уже сколько лежит в заметках. Сейчас отправлю тебе. Телефон Исо пиликнул. Он открыл сообщение. Фадиме 🌙 Дэвид Копперфильд — Диккенс Три товарища — Ремарк Граф Монте-Кристо — Дюма Поворот винта — Генри Джеймс Женщина в белом — Уилки Коллинз — «Граф Монте-Кристо», — прочитал Исо. — Ты говорила про него в книжном. Месть, терпение, пятнадцать лет. Я запомнил. Красивая история про то, как человек всех переиграл. — Да. Но там ещё есть момент, когда всё — он добился своего, отомстил, восстановил справедливость, — а счастливым не стал. Это вообще-то главное в книге, но все помнят только про сокровища и побег из тюрьмы, а про финал забывают. Я в детстве тоже забывала. Думала — вот круто, он всем отомстил. А перечитала недавно и поняла — месть не делает счастливым. Вообще. Это тупик. Эдмон Дантес потратил пятнадцать лет, а в конце понял, что жизнь прошла мимо. Исо посмотрел на неё и ничего не сказал. Фадиме поймала его взгляд и вдруг осознала, что только что произнесла вслух. О мести. О том, что это тупик. О том, что пятнадцать лет — это слишком долго. Так, — подумала она. — Я только что сказала ему, что месть — это бессмысленно. Но наше знакомство началось с мести. То есть я сейчас практически призналась, что всё это было зря. Не специально. Оно само вырвалось. Надо срочно сменить тему, пока он не начал задавать вопросы. — Ладно, — сказала девушка быстрее, чем нужно, и чуть громче, чем планировала. — Давай твой список. Я хочу знать, что ты мне приготовил. Только не говори, что там один Гарри Поттер на пять пунктов. Исо открыл заметки и отправил ей свой список. Мужлан 🐧 Гарри Поттер и философский камень — Джоан Роулинг Лев, колдунья и платяной шкаф — Клайв Льюис Последнее желание — Анджей Сапковский Мор, ученик Смерти — Терри Пратчетт Имя ветра — Патрик Ротфусс — Ого, — сказала Фадиме, просматривая список. — Поттер — это понятно, после твоего рассказа в книжном я была бы удивлена, если бы его тут не было. «Нарния» — это классика, я сама в детстве зачитывалась. У меня была старая книжка с картинками, ещё бабушкина. Там была иллюстрация — девочка идёт по снегу, а впереди фонарь. Странно — одна картинка, а врезалась в память на всю жизнь. — У меня тоже была такая, — сказал Исо. — Старый шкаф в бабушкином доме. Я был уверен, что там сзади — Нарния. Проверял раз десять. Потом вырос и понял, что это просто шкаф. А потом перечитал книгу — и понял, что это не просто шкаф. Льюис написал её для крестницы, которая не любила скучные книжки. Ему было за пятьдесят. Профессор, серьёзный дядька — а придумал целый мир. Это и есть магия, по-моему. Не волшебная палочка. А способность в пятьдесят лет помнить, каково это — быть ребёнком и ждать, что шкаф заговорит. Фадиме посмотрела на него с интересом — он говорил о книге так, как она сама говорила о Бронте. С тем же азартом. С тем же огнём. Это было неожиданно. — Дальше, — она скользнула глазами по списку. — Сапковский? «Последнее желание»? Ведьмак? Ты серьёзно? — Абсолютно. Слушай, это не просто мужик с мечом рубит монстров. Это польский фольклор, славянская мифология — там такие твари, каких ни в одном учебнике нет. И философия. Геральт всё время вляпывается в ситуации, где нет правильного выбора. Ему говорят: убей чудовище, а чудовище оказывается не чудовищем. Или наоборот — человек оказывается хуже любого монстра. Короче, книга о том, как трудно быть человеком, когда весь мир сошёл с ума. — И когда ты это читал? — В старшей школе в первый раз. Тогда думал — круто, драки, магия. Потом перечитал в универе и понял, что всё серьёзнее. Там ещё у Геральта фраза есть: «Зло — это зло. Меньшее, большее, среднее — всё едино». Навсегда запомнил. — Ты сейчас говоришь про Сапковского так же, как я про классику, — заметила Фадиме. — Я не ожидала, честно. Думала, фэнтези — это просто приключения. — Не-а. Точнее, приключения тоже, но они там как обёртка. Начинка — про нас. Про людей. Вот смотри, дальше Пратчетт. «Мор, ученик Смерти». Это вообще комедия. Смерть берёт себе ученика, парень учится провожать людей в последний путь, но всё время всё путает. Смешно, да? — Звучит как минимум странно. — А на самом деле это книга про то, что каждая жизнь важна. Не бывает «маленьких людей». Каждый человек — это целая вселенная, и когда он умирает, вселенная гаснет. Пратчетт писал об этом так, что ты смеёшься, а потом вдруг понимаешь, что у тебя ком в горле. Я после этой книги реально на людей иначе посмотрел. Идёт, думаю, старик с авоськой, а у него, может, жизнь как роман. А я ничего о нём не знаю. Это Пратчетт виноват. — И последняя, — Фадиме заглянула в телефон. — «Имя ветра». Не слышала. — Это вообще другая история. О том, как рождаются легенды. Главный герой — он вроде как суперкрутой маг, но на самом деле он просто парень, который потерял всё и пытается выжить. И он рассказывает свою историю сам — и ты не знаешь, где правда, а где он приукрасил. Потому что каждый человек — сам про себя легенда. Мы все рассказываем о себе истории. И в этой книге это показано так, что ты забываешь, что это вымысел. Я её читал и думал: «Вот как надо писать». Не чтобы красиво. А чтобы читатель забыл, где он, и жил внутри книги. — Зна-а-аешь, — задумчиво протянула Фадиме, глядя на огонь, — я, наверное, тоже должна объяснить свой список. Первые три книги я упоминала ещё в книжном. Диккенс — потому что там мальчик идёт через всю Англию, и ты веришь, что он дойдёт. Ремарк — потому что там друзья, которые держат друг друга, когда всё рушится. Дюма — потому что там пятнадцать лет мести, которая в итоге не приносит счастья. Ты это уже слышал. А вот две другие… — она помолчала, подбирая слова. — «Поворот винта» — это самая страшная книга, которую я читала. Там призраки. Или не призраки. Никто не знает. Весь роман — это вопрос: то ли героиня сходит с ума, то ли в доме реально что-то происходит. Генри Джеймс написал это так, что ответа нет. И никогда не будет. Читаешь, думаешь: «Боже, мне страшно, но я не знаю, от чего именно». И это ощущение остаётся надолго. Я после неё неделю спала со светом. Мне было девятнадцать. — Ты боялась книги в девятнадцать? — удивился Исо. — Хорошая книга должна пугать. Не монстрами. А тем, что ты не понимаешь, где граница. Где заканчивается реальность и начинается безумие. Это страшнее любых вампиров. — А «Женщина в белом»? — Это первый детективный роман. Вообще. До него были страшные истории, были преступления в книгах, но именно Коллинз придумал структуру: тайна, расследование, разгадка. Он был другом Диккенса, они даже писали вместе. Но Диккенс писал про сирот и социальную несправедливость, а Коллинз — про то, что правда всегда всплывает. Всегда. Как бы глубоко её ни прятали. Там есть сцена, где героиня находит дневник, и ты понимаешь, что сейчас всё изменится. Я читала это ночью, при свете настольной лампы, и сердце колотилось так, будто я сама нашла этот дневник. — Ты поэтому стала филологом? Из-за таких моментов? — Наверное, да. Не из-за книг вообще. А из-за моментов, когда текст перестаёт быть текстом. Когда ты забываешь, что это просто слова на бумаге. Когда сердце колотится, как у героини. Когда ты сидишь в два часа ночи и не можешь закрыть книгу, потому что боишься — и одновременно хочешь знать, что дальше. Вот ради этого я и пошла в литературу. Не ради анализа. Не ради науки. А ради этого чувства. Исо посмотрел на неё — на блики огня в её глазах, на то, как она ожила, рассказывая. — Значит, у нас больше общего, чем ты думала, — сказал он. — Ты читала детектив и не могла уснуть. Я читал фэнтези и не мог уснуть. Разные книги — а чувство одно и то же. — Чувство всегда одно и то же, — согласилась она. — Когда книга — не просто книга. Когда она — дверь. Как шкаф в Нарнию. Только вместо шкафа — страницы. Фадиме опустила телефон и посмотрела на парня перед ней. В свете фонарей его лицо было наполовину в тени, но глаза горели — так горят глаза у людей, которые говорят о том, что любят по-настоящему. Она вспомнила, как сама рассказывала ему про книги. С таким же лицом. С таким же голосом. Он говорит о книгах как я, — подумала она. — Не как человек, который хочет казаться умным. А как человек, который их любит. Которого они спасли. Так же, как меня. И я сижу и улыбаюсь, как дура. Хорошо, что тут темно. — Знаешь, — сказала она вслух, — я хочу их прочитать. Все пять. Не потому что мы договорились. А потому что ты о них так интересно говоришь. — А я хочу прочитать твои, — ответил Исо. — Даже Диккенса. Хотя «Дэвид Копперфильд» — это, наверное, страниц восемьсот? — Девятьсот. — Отлично. Я буду страдать. Но ты обещала, что там есть момент, который всё окупает. — Есть. Мальчик сбегает из дома и идёт пешком через всю Англию. Ему десять лет, он один, у него ничего нет — и он идёт. Потому что больше некому. Я читала это в школе и думала: «Если он смог, то и я смогу». Потом перечитывала в универе — и всё ещё работало. Хорошая книга не устаревает. — Как друзья, которые не бросают, — сказал Исо. — Да...как они, — согласилась она, с улыбкой переводя взгляд на своих друзей. Исо и Фадиме замолчали. В свете фонарей её серьга-полумесяц блестела, а браслеты замерли — она перестала жестикулировать. Где-то у стола Чакыр снова зажёг угли, и дым поднялся к небу, смешиваясь с запахом соли и сосен. Море тихо дышало в темноте. Оруч и Элени сидели чуть в стороне, у края стола — он с бутылкой пива, она с тетрадью на коленях и яблоком в руке. Разговор у них шёл тихий, почти интимный, и со стороны казалось, что они обсуждают что-то очень научное. — Кстати. Вы вчера не ответили на моё сообщение, — сказала Элени, поправляя очки. Оруч на секунду завис. Он действительно не ответил. Потому что не знал, что ответить. Сообщение было странным. Она написала: «Как вы думаете, может ли романтическая привязанность начаться с совместного наблюдения?» Он перечитал трижды. И не понял, спрашивала ли она о Фадиме с Исо или… — Я не знал, что ответить, — честно сказал Оруч. — Это был научный вопрос. — Конечно. Научный. О романтической привязанности. Очень академично. — Вы не верите. — Я верю. Просто… — он помедлил, глядя куда-то в сторону мангала. — Я подумал, что вы спрашиваете не только о них. Элени поправила очки. И, кажется, слегка покраснела — хотя, возможно, это был закат. — Я спрашивала в общем, — сказала она. — Но если у вас есть конкретный ответ — я готова его выслушать. — Конкретный ответ — да. Может. Ещё как может. Проверено. Она записала это в тетрадь. Подчеркнула. И поставила восклицательный знак — первый за всё время наблюдений. Акча, покачивая Адиля и глядя на догорающие угли, вдруг сказала довольно громко, привлекая внимания всей их разношёрстной компании: — Знаете, наш первый год с Чакыром — это была съёмная квартира с протекающей крышей. Не в сезон дождей, нет. Крыша текла всегда. Даже когда дождя не было. Я просыпалась ночью от того, что на лоб капает вода. Чакыр вставал и подставлял тазики. У нас их было больше, чем мебели. Серьёзно. Четыре табуретки и шесть тазиков. Гости думали, что это дизайнерское решение. А это была необходимость. Чакыр кивнул с таким видом, будто это было самое счастливое время в его жизни: — Я каждую ночь вставал и переставлял тазики. Как дирижёр. У меня даже был маршрут: сначала в спальню, потом на кухню, потом в коридор. Я знал, где капает громче, а где тише. Акча смеялась надо мной, но я видел — она была счастлива. Потому что мы были вместе. — Я смеялась, — подтвердила Акча. — Но я и правда была счастлива. Потому что он вставал. Каждую ночь. И не жаловался. Ни разу. Говорил: «Это временно, солнце, мы скоро переедем». И мы переехали. Но тазики я сохранила. Два до сих пор в гараже. На случай, если крыша снова потечёт. Или если Чакыр снова решит починить стиральную машину и затопит пол. — Это был один раз! — возмутился Чакыр. — Два раза, солнце. Второй раз ты пытался починить посудомойку. — Посудомойка — это другое. У неё был сложный механизм. Все рассмеялись, и Севджан, отсмеявшись, вдруг сказала — тише, чем обычно, и без своей привычной иронии: — Знаете, я, наверное, завидую. Не тому, что у вас любовь и всё такое. А тому, что вы не боитесь. Вот так жить — с тазиками, с протекающей крышей, с карбюраторами на годовщину — и не бояться. Я всё время боюсь выбрать не того. С умным скучно, с богатым пусто, с красивым не о чем говорить. И я хожу на эти свидания и думаю: «Может, проблема во мне?». А потом смотрю на вас и понимаю — проблема не во мне. Проблема в том, что я ищу не там. — Где ты ищешь? — спросила Акча. — В ресторанах. В дорогих букетах. — Она помолчала, покрутила салфетку в пальцах. — Хотя с моим К — нет, я не скажу, что это значит, — всё немного иначе. Я с ним познакомилась не в ресторане. — А где? — спросила Фадиме. — В пробке. Мы стояли рядом на светофоре. У него открылось окно, и он спросил: «Вы не знаете, как объехать эту пробку?». А я сказала: «Если бы я знала, я бы сама уже объехала». Он засмеялся. И я поняла, что хочу, чтобы он ещё раз засмеялся. Вот так всё и началось. — Ты познакомилась с мужчиной в пробке, — покачала головой Фадиме. — Ты, которая оценивает мужчин по стоимости часов. В пробке. — Я не оцениваю по часам. Я оцениваю по машине. Часы — это вторичный признак. — И ты до сих пор с ним? Сколько уже, месяца два? — спросила Акча. — Да. — Севджан пожала плечами, но уголки губ дрогнули. — Он всё ещё богатый, да. И букеты всё ещё присылает, это приятно, я меркантильная, вы знаете. Но главное — он смешной. И он не боится. А я рядом с ним тоже перестаю бояться. Это, наверное, и есть… ну, то самое. — Любовь, — подсказал Чакыр. — Я не говорила «любовь». Я сказала «то самое». Это разные вещи. — Это одно и то же, — сказала Акча. — Поверь мне.

***

Когда совсем стемнело и фонари стали единственным источником света, компания начала собираться домой. Чакыр тушил мангал долго и тщательно, памятуя о технике безопасности. Акча укладывала сонного Адиля в переноску, и малыш что-то гукал во сне, не просыпаясь. Севджан вызывала такси и громко возмущалась, что «ни один бизнесмен с яхтой до сих пор не предложил меня подвезти, хотя я на это надеялась». Элени и Оруч стояли чуть поодаль, у края поляны, и о чём-то тихо говорили — по жестам было видно, что она больше не записывает, а просто слушает. Исо проводил Фадиме до поворота к её дому. Они шли по пустой набережной, и город спал вокруг них — тёмный, тёплый, пахнущий солью и жасмином, как всегда в конце сентября. Луна висела над морем, и её свет был достаточно ярким, чтобы видеть дорогу и лица друг друга. — Спасибо за сегодня, — сказала Фадиме, останавливаясь у калитки. — Это было… — Лучше книжного? — спросил он. — По-другому. В книжном было очень откровенно и душевно. А сегодня было тепло. И смешно. И как-то… по-настоящему. Как будто мы не просто компания, а что-то большее. И ты сегодня не уронил ни одного стула, — добавила Фадиме. — И ни одна салфетка не пострадала. — Это потому что я не сидел за столом. Я сидел на пледе. — Может, тебе всегда сидеть на пледе? Это безопаснее для мебели. — И для моей самооценки. Исо полез в карман шорт и вытащил смятый чек. Повертел в пальцах, усмехнулся и сунул обратно. — Ты опять теребишь чек, — заметила Фадиме. — Это привычка, — сказал он. — Но я, кажется, уже не хочу от неё избавляться. — Я тоже не хочу, чтобы ты избавлялся. Это часть тебя. Как пингвин. Как кривые столы. — Стол сегодня был ровный. — Это потому что его выбрал Чакыр. Ты просто оказался рядом. — Я исправляюсь. — Не исправляйся. — Она шагнула ближе. — Ты и так хороший. «Ты и так хороший», — эхом отозвалось в голове Исо. — Она сказала, что я хороший. Либо она святая, либо у неё очень низкие стандарты. Надеюсь, первое. Потому что второе — это тревожно. С кем она встречалась до меня?! Ладно. Не думать об этом. Просто стоять и улыбаться. У меня получается. Кажется. Девушка сделала ещё шаг, и в свете уличного фонаря он увидел, как дрогнули её ресницы. Сердце бухнуло где-то в горле, а потом замерло — на секунду, на две, на целую вечность. Она приподнялась на носочки, положила ладонь на его плечо, и Исо почувствовал тепло её пальцев сквозь ткань футболки. Её губы коснулись его щеки — легко, почти невесомо, но этого хватило, чтобы всё внутри у него перевернулось. От неё пахло морем, солью и чем-то ещё — может, шашлыком, может, солнцем, может, просто ею. Он замер, боясь спугнуть момент, боясь, что если он сейчас вдохнёт слишком громко, она исчезнет. Фадиме не исчезла. Она отстранилась медленно, будто тоже не хотела, и он увидел, как в уголках её губ прячется улыбка — та самая, которую он уже научился узнавать. — Спокойной ночи, пингвин. — Спокойной ночи, Фадиме. Я поцеловала его в щёку, — думала Фадиме, быстрым шагом удаляясь по набережной. — Опять. Второй раз за сегодня. Сначала уголок губ в море, теперь щека. Такими темпами мы скоро дойдём до полноценного поцелуя. Или до свадьбы. Чакыр уже спланировал меню. Надо замедлиться. Или не надо. Я запуталась. Хитклиф, жди меня. У нас будет серьёзный разговор. Исо стоял и смотрел, как девушка уходит, пока её силуэт не растворился в темноте. Где-то в кармане шорт шуршал чек трёхнедельной давности, и ему было всё равно. Точнее, ему было не всё равно — ему было хорошо. Так хорошо, как не было давно. Оруч, который догнал его через пару минут, сказал: — У тебя опять лицо как у кота, стащившего рыбу. Только теперь это не рыба. Это что-то большее. Я бы сказал — кит. — Отстань. — Я ветеринар. Я вижу. Это прогресс. Пациент выздоравливает. Они свернули на свою улицу, и Оруч, достав телефон, принялся что-то печатать — быстро, как человек, который привык записывать наблюдения на ходу. Исо заглянул в экран, но Оруч убрал телефон в карман с выражением «это врачебная тайна». Через секунду телефон Исо завибрировал. Чат «ветеринар и его пациент 🐧» Оруч 🐾 ты сегодня улыбался четыре часа подряд я считал это рекорд даже для кота который стащил рыбу Исо Ты считал сколько я улыбаюсь? Оруч 🐾 я собираю анамнез это профессиональное диагноз: острый приступ счастья Исо Я не улыбался четыре часа. Оруч 🐾 улыбался я записывал у меня есть график Элени показала как Исо Ты ведёшь график моих улыбок? С каких пор? Оруч 🐾 с первого вашего свидания динамика положительная с нуля до четырёх часов это прогресс можешь гордиться Исо убрал телефон и ничего не ответил, но уголки губ снова дёрнулись вверх — и Оруч это заметил.

***

Фадиме вошла в квартиру, скинула босоножки и рухнула на кровать, даже не включив свет. Хитклиф немедленно перебрался с подушки на её грудь и начал топтаться, устраиваясь поудобнее, как будто имел полное право. — Я поцеловала его, — сказала она в потолок, и голос прозвучал глухо, потому что она улыбалась. — В щёку. Это считается. И я сказала, что он и так хороший. Вслух. При нём. И ему. Хитклиф, я сказала мужчине, что он хороший. Я, Фадиме Кочари, которая клялась проучить его и разбить его сердце. Я сказала ему, что он хороший. Всё. Это конец. План провален. Месть отменяется. Хитклиф моргнул с выражением «я это знал с самого начала, но кто меня слушает». — И ещё он снова что-то в руках сжимал, — добавила она тише. — И я сказала, чтобы он не исправлялся. Я начинаю принимать его целиком. Со всеми его дурацкими привычками. Что со мной случилось? Кот заурчал — низко, утробно, почти одобрительно. Фадиме улыбнулась и закрыла глаза. Телефон пиликнул. Девушка открыла глаза и потянулась к тумбочке — экран светился новыми сообщениями в «Элитном серпентарии». Она вздохнула, уже зная, что её ждёт. Чат «Элитный серпентарий 🐍👑» Севджан ✨ так шашлыки закончились все разошлись подводим итоги Акча 🦊 итоги: Чакыр счастлив, Адиль проспал четыре часа, мангал не взорвался, никто ничего не сломал ни одного кривого стола, на который бы пожаловалась Фадиме это успех Фадиме 🥀 Стол был ровный. Его выбрал Чакыр. Исо просто оказался рядом. Севджан ✨ ты защищаешь его это мило и подозрительно Фадиме 🥀 Я не защищаю. Я констатирую факт. Акча 🦊 факт: он теребил чек три раза за вечер я считала и ты смотрела на него каждый раз когда он это делал с таким лицом будто это самое очаровательное что ты видела Фадиме 🥀 Я не смотрела. Севджан ✨ смотрела я тоже видела у тебя было лицо «боже какой идиот но я всё равно хочу его поцеловать» кстати я считала сколько раз ты на него посмотрела двадцать семь я веду счёт выставляю счёт Фадиме 🥀 Какой ещё счёт?! Севджан ✨ за мои услуги я твой личный консультант по отношениям первая консультация бесплатно последующие — по тарифу Фадиме 🥀 Я не просила консультаций! Севджан ✨ ты не просила но я уже их провела счёт придёт по почте Фадиме 🥀 Это всё неправда. У меня было лицо «боже какой идиот». Точка. Всё остальное вы придумали. Акча 🦊 конечно и поцелуй в уголок губ мы тоже придумали Фадиме 🥀 Это была волна. Севджан ✨ волна поцеловала его в уголок губ очень избирательная волна прям снайпер Чакыр 🛠️ волны умеют целовать? я тридцать лет купаюсь и ни разу может я не так купаюсь Фадиме 🥀 Я вас всех ненавижу. Чакыр 🛠️ я ничего не видел но я всё знаю я же говорил — поженятся Фадиме 🥀 Чакыр, ты теперь ещё и активный участник чата? Перестал бояться? Чакыр 🛠️ я романтик это другое и ещё у меня теперь есть мангал так что шашлыки будут регулярными привыкай Акча 🦊 солнце, иди спать Чакыр 🛠️ не могу я слишком счастлив у меня новые друзья и мангал красный это идеальный день Фадиме отложила телефон и улыбнулась в темноту. Потом повернулась к коту и начала его гладить. Хитклиф даже не проснулся.

***

Той же ночью Бодрум засыпал, как засыпает только приморский город в конце сентября, — медленно, нехотя, с открытыми окнами и запахом соли. В их семейной квартире Чакыр мыл руки после мангала и говорил жене: — Я же говорил — они поженятся. — Ты всегда это говоришь, — отвечала Акча, укачивая Адиля. — И всегда оказываюсь прав. Это талант. Как мангал. Как карбюратор. Как всё, что я делаю. — Кроме яичницы. — Яичница — это исключение. Оно подтверждает правило. Чакыр взял телефон мокрыми после мытья руками и открыл чат. Чат «Шашлыки 🥩» Чакыр 🛠️ всем спасибо это был лучший шашлык в истории я решил что мы теперь делаем это регулярно раз в месяц нет, раз в две недели нет, каждые выходные Акча 🦊 солнце, каждые выходные — это много Чакыр 🛠️ тогда через выходные компромисс Севджан ✨ Чакыр, ты сначала разберись с чайками, а потом планируй они сегодня устроили налёт на остатки салата пока вы купались я отбивалась салфеткой Чакыр 🛠️ это не чайки это мои помощники они убирают за нами я с ними договорился Элени 📚 Я записала наблюдения. Все объекты демонстрируют положительную динамику. Особенно объект Ч. — у него коэффициент счастья зашкаливает. Это комплимент, Чакыр. Чакыр 🛠️ я не знаю что такое коэффициент но мне нравится Оруч 🐾 кстати о наблюдениях Элени, вы забыли тетрадь она осталась на столе Элени 📚 Я не забыла. Я оставила её специально. Чтобы был повод зайти в ветклинику. Это научный подход: тетрадь — предлог, наблюдения — цель, а дальнейшее взаимодействие — перспективная область для исследования. Оруч 🐾 я могу просто пригласить вас на кофе без научного подхода Элени 📚 Это тоже научный подход. Я согласна. Севджан ✨ вы сейчас флиртуете в общем чате? при всех? Оруч 🐾 это не флирт это коллегиальное обсуждение Элени 📚 С элементами флирта. Я записала. Севджан ✨ Элени, у тебя в тетради есть раздел «флирт»? или ты только что его создала Элени 📚 Я создала его десять дней назад. Предвидела. Севджан ✨ ты пугаешь меня в хорошем смысле но пугаешь Чакыр 🛠️ я ничего не понял но я рад всем спокойной ночи Исо Спокойной ночи, Чакыр. Спасибо за шашлык. И за мангал. И за всё. Чакыр 🛠️ обращайся, дорогой мангал всегда открыт как и моё сердце Севджан ✨ Чакыр, ты сейчас случайно сделал предложение Исо? потому что это звучало как предложение «мангал всегда открыт, как и моё сердце» — это прям клятва Акча, ты как к этому относишься? Акча 🦊 я уже привыкла его сердце — это общежитие там всем есть место и мангалу тоже Чакыр 🛠️ я романтик ты знала на что шла Акча отложила телефон и посмотрела на мужа. Чакыр всё ещё сиял так, будто только что выиграл чемпионат мира по шашлыкам, хотя стоял на кухне с мокрыми руками и в старой домашней футболке. — Иногда я думаю, что ты невозможен, — сказала она. — Я знаю, — ответил он, вытирая руки полотенцем. — Ты говоришь это каждый день. — И что ты об этом думаешь? — Я считаю это комплиментом. Он подошёл к ней, наклонился и поцеловал в лоб — нежно, как целовал каждую ночь перед сном, с тех пор как они поженились.

***

В квартире на третьем этаже Исо вдруг подумал, что завтра обязательно позвонит бабушке — не потому что надо, а потому что хочется рассказать, как прошёл день. О море, о шашлыках, о смешном механике с красным мангалом и его жене, которая режет салат так, будто режет мужа. И о девушке с тёмным каре, которая сказала: «Не исправляйся». Он ещё не знал, что именно эти слова станут для него важнее любых алгоритмов. В квартире на другом конце города Фадиме гладила Хитклифа и думала о том, что список книг, который она отправила ему, теперь лежит и в её заметках — рядом с его списком. Пять на пять. Диккенс и Пратчетт. Дюма и Сапковский. Она ещё не знала, что начнёт читать первой, но точно знала, что будет думать о нём на каждой странице. В своей квартире Чакыр лёг спать счастливым. Ему снился красный мангал и новые друзья, с которыми он обязательно встретится снова. Может, через неделю. Может, через две. В конце концов, у него теперь был график шашлыков — и он собирался его придерживаться. До катастрофы оставалось двадцать дней.