Часть 3. Огонь под кожей

Хогвартс казался особенно древним в тот вечер, когда ревность впервые обрела формы и имя.   Мартовская темнота пряталась в коридорах, свечи выдыхали последние капли тепла, и лестницы стучали старческой обидой. Девушка шла по низкой галерее для старших учеников, держась подальше от слабо освещённых окон, где отражались не только её черты – но и тонкая нить напряжения, которая не слабеет днём и становится почти болезненной ночью.   Она шла, спотыкаясь о свои мысли. О том, как их “ненависть” стала слишком похожа на привязанность. О том, как он умеет делать больно, а потом успокаивает взглядом. О том, как губы помнят вкус его поцелуев даже тогда, когда руки дрожат не от холода, а от того, чего нельзя вслух.   Но сегодня в ней жила другая боль – древняя, как весь этот камень: ревность.   Вечером, на факультетском ужине, она впервые увидела, как Драко замедляется у стола другого дома. Там, где весёлая светловолосая девушка, стоя к нему почти вплотную, что-то быстро и оживлённо рассказывала. В её голосе звучала открытая симпатия, в открытой ладони — обещание слишком лёгкого смеха.   Драко слушал. Было видно, как вежливо он кивает, как почти улыбается уголком рта, в котором ещё недавно пряталась её рука. Он был спокоен, но не безразличен, и этого было достаточно, чтобы внутри у неё срезал мгновенный, острый холод.   Она не подошла.   Повернулась — и ушла.   Но не смогла выбросить из головы: его лёгкую улыбку, чужую руку на рукаве его мантии, тот взгляд, который ещё вчера принадлежал ей одной.   Тем вечером она сидела у окна в пустой аудитории. Луна выхватывала из темноты капли дождя на стекле, словно слёзы, задержанные на веках. Пальцы дрожали на книгах. Мысли сталкивались и расслаивались: гордость шептала не показывать вида, обида подливала масла, страх кричал — “а вдруг это всё ненадолго?”   Дверь открылась. Она не обернулась, а только сильнее вжалась в подоконник.   — Ты давно здесь? — спросил он из-за спины.   — Не твоё дело.   В голосе прозвучали все обиды сразу: дрожащая нить, что рвётся, если дотронуться.   Он замолчал, но подошёл.   — Я искал тебя.   — Ну вот, нашёл. — Она резко вскинула голову. — Теперь можешь идти к тем, кто тебя веселит больше.   Он чуть наклонил голову. — Та, что со Слизерина? — спросил он, в голосе — змея скользкой иронии. — Ты о ней?   Она только смотрела, не сводя взгляда. В глазах был предгрозовой блеск.   — Ты прекрасно знаешь, что я не про неё. Я про тебя.   Ему хотелось ухмыльнуться, защищаясь, но вместо этого он сжал кулаки в карманах мантий, разбудив белые костяшки.   — Не думал, что ты устраиваешь сцены.   — Я не устраиваю. — Голос сорвался напрочь. — Просто ждала — вдруг объяснишь, что на самом деле улыбался мне? Был любезен для меня?   Между ними полыхнуло невидимым огнём. Тишина дешева только там, где нет нерешённых чувств.   — Я не обязан тебе ничего объяснять, — отрезал он, видя её обиду сильнее своей ярости.   — Нет, обязан, — выдохнула она. — Потому что если ты не объяснишь, окажется, что ты мне всё равно.   Его взгляд заострился, стал совсем ледяным.   — Лучше бы было всё равно…   — Да? — она стиснула зубы, склонив голову к плечу, а свет луны рисовал на её лице сердитую тень. — Тогда зачем ищешь меня в тёмных коридорах? Почему слышишь мой голос за книгами? Почему каждый раз, когда между нами два шага, ты будто не дышишь?   — Достаточно! — прошептал он и шагнул ближе, так резко, что между ними больше не осталось воздуха. — Не решай за меня, что я чувствую!   Она подняла взгляд — прямо, упрямо, гордо.   — Тогда скажи. Скажи вслух.   Он молчал.   И тишина стала страшнее крика. Она впервые не отвела взгляд, не отступила, не скрестила руки, защищаясь. Просто смотрела — честно. Открыто. Почти беззащитно.   — Я ревную, — произнёс он наконец, голосом, будто режущим изнутри. — Ты довольна?   В этот миг она узнала собственные чувства. Острый жар под кожей, спутанное дыхание, боль, которая смешалась с надеждой.   — Я тоже ревную, — прошептала она. — Глупо, да? Хотя ненавижу… И всё равно дрожу каждый раз, когда ты смотришь не на меня.   Он прикоснулся к её щеке — резко, почти грубо, но кончиками пальцев, и в этом было больше страсти, чем за все лунные ночи отслеживания шагов друг друга в коридорах.   — Я не умею быть мягким, — его дыхание билось о её кожу, перетирая барьер гордости.   — Я не прошу. Только не ври — ни мне, ни себе, — она запрокинула голову, позволяя губам встретиться где-то в промежутке между злостью и потребностью.   Они целовались жадно: губы жгли, пальцы впивались друг в друга, как будто обоим хотелось забрать весь долг предыдущих месяцев в одну-единственную минуту. Его руки скользнули ей на затылок; её пальцы прижались к его рёбрам, не отпуская.   В поцелуе было всё: ревность, боль расставания, страх потерять, уязвимость. На каждом вдохе — обещание ненавидеть ещё сильней, если вдруг завтра исчезнет эта невозможная близость.   Он остановился первым, прижал лоб к её лбу.   — Это не просто.   Она провела ладонью по его щеке, глядя в глаза на таком расстоянии, от которого замирает сердце.   — Не просто. Но честнее, чем притворяться — и терпеть.   Он слабо улыбнулся. На его лице жила слабая горечь и медовая благодарность одновременно.   — Мне никогда нельзя было доверять, — прошептал он, чуть касаясь пальцами её губ.   — А я, наверное, никогда и не хотела по-настоящему защищаться, — прошептала она в ответ.   Потом он вновь коснулся её губ: медленнее, нежнее.   Неторопливо. С притяжением, которое не нуждается в гордости, не будет просить прощения, не растает при первом препятствии.   Она закрыла глаза и запомнила этот момент — вкус, прикосновение, влажность дыхания, тепло его руки, силу и хрупкость, смешанные в одном поцелуе.   Он держал её крепче, чем позволяли правила, но так, будто знал — правила давно не решают ничего.   В эту ночь, у окна, где лунный свет делил их лица на день и ночь, где за спиной ждал равнодушный замок, они, наконец, позволили себе быть уязвимыми: вместе, открыто и до дрожи честно.   Ссора стала признанием.   Обещание ненависти — обнажённой любовью.   А ревность — последним барьером перед привязанностью, где за болью и злостью — только желание остаться друг у друга во что бы то ни стало.