Втроём

      Инсо родилась в новогоднюю ночь ровно в полночь. Тогда Минхо пришлось взять на себя роль акушера, чего он сильно испугался, хоть и старался не подать виду, чтобы Хваён не переживала, правда и она держалась молодцом, словно быть в подобных ситуациях было для нее ежедневной рутиной. Это потом они смеялись, удивлялись сами себе и вряд ли бы рискнули повторить подобное, но всё закончилось, к счастью всех троих, да и прибывшей через несколько часов скорой, хорошо, и теперь Инсо в свои год с хвостиком радовала родителей первыми успехами.       И вот весна была в самом разгаре, и это было впервые, когда Инсо могла получить неизгладимые впечатления от всего происходящего вокруг. Будь то цветение сакуры, первые листья на деревьях или только что расправившие крылья бабочки, порхающие с одного распустившегося цветка на другой. Все эти детские впечатления бережно запечатлялись на камеру, составляя целый архив воспоминаний, который будет потом много раз пересматриваться, перелистываться, вызывая умиления, что Инсо была такой малышкой (словно такого никогда и не было), с пухленькими щёчками и четырьмя зубками, верхние два из которых выделялись точно так же, как и у папы.       Инсо вообще была очень похожа на Минхо. Иногда, когда они засыпали рядом, то обязательно лежали в одинаковых позах, что Хваён тоже отправила в семейный архив в количестве энного числа фотографий. Это не делалось Минхо намеренно, не было позированием, да и во сне не особо проконтролируешь, но каждый, увидевший Инсо и Минхо вместе неизменно говорил, что «она вся в отца». Они одинаково улыбались, одинаково морщили носы, одновременно могли отреагировать на что-то широко открытыми от удивления глазами. Хваён это всегда так умиляло, что хотелось, чтобы этих моментов было как можно больше, наполняя карты памяти, фотоальбомы и жёсткий диск компьютера.       Семейный бюджет был не ограничен какими-либо рамками, особенно если это касалось Инсо. В её комнате, которая была по площади даже больше спальни Минхо и Хваён, было всё, что могло понадобиться малышке здесь и сейчас: развивающие игрушки, книжки, плюшевые мишки, куклы. Стоило ей протянуть свой маленький пальчик в детском магазине в направлении чего-то, как это тут же оказывалось в корзине для покупок. Хваён иногда могла упрекнуть Минхо, что он разбалует их дочь так, что потом капризов не оберёшься, ведь в жизни может случиться всякое, но он всегда говорил, что обязательно всё будет хорошо, а у Инсо должно быть самое яркое, самое солнечное детство. Однажды, когда сакура была в полном цвету, Минхо вернулся с пробежки, но не с пустыми руками. Он тихо прокрался в детскую, будучи уверенным, что Хваён ещё спит так же, как и Инсо, и как всегда был прав. В детской было ещё темно, потому что бежевые шторы, плотно закрывали окна, не пропуская лучи уже достаточно высоко вставшего солнца. Наверное, единственным сходством между Хваён и их дочерью было желание поспать подольше, и это было на руку Минхо в подобные ранние часы. Ночник всё ещё горел, чтобы сумрак не пугал Инсо, если она вдруг проснётся.       Минхо тихонько подкрался к кроватке и повесил над ней несколько веток сакуры. Одна была настоящая, живая и свежая (пусть простит его дерево, которое сегодня невольно пожертвовало своей частью ради этой малышки), а остальные — искусственные, но настолько реалистичные, что не отличить. Когда живая завянет, другие будут напоминать о весне ещё долго.       Словно почувствовав присутствие родного человека, а, возможно, до нее долетел аромат сакуры, Инсо сначала поморщила носик, причмокнула своими невозможно милыми губками, а затем раздалось лёгкое мычание и потягивание. Минхо любил наблюдать, как просыпается его дочь, жаль, что это было только в выходные, как сегодня. В остальное время он часто уходил на работу, когда Инсо ещё спала, а возвращался — она уже спала.       У Хваён всегда работали какие-то внутренние часы, что стоило Инсо издать первый даже не крик, нет, некое лёгкое поскуливание, покряхтывание, которое обычно человек издаёт сладко потягиваясь, как она уже подрывалась с постели, даже если после страстной ночи уснула всего пару часов назад. И вот и сейчас Хваён открыла дверь и в удивлении застыла в пороге. По комнате плыл лёгкий цветочный аромат, а Минхо с неимоверным блаженством на лице наблюдал за тем, как Инсо медленно открывает глазки. Её взгляд, сначала слегка хмурый, будто она собиралась требовать родителей к себе громким плачем, тут же стал удивлённым и сосредоточенным на розовом облачке над ней. Улыбка оголила верхние зубки, а ручки потянулись вверх. Хваён подошла, обменявшись с Минхо приветственными взглядами, только им одним понятным молчаливым признанием в любви. Инсо, заметив шевеление рядом, повела глазами сначала на маму, потом на папу. Она задержала на Минхо взгляд и улыбнулась ещё шире, словно догадалась, кто порадовал её цветами с утра.       — Спасибо, — Хваён улыбнулась, благодаря не только за цветы: то, что исходило от Минхо в их маленькой, ещё совсем молодой семье, было большой редкостью и самой главной ценностью в современном мире — он дарил любовь, заботу и внимание.       Инсо потянула к папе ручки, такие маленькие, пухленькие и, казалось, совсем хрупкие, тихо пролепетав «аппа» . Вообще это было первое слово, которое она произнесла, когда ей было всего семь месяцев. И в тот момент Минхо почувствовал себя самым счастливым на свете, ведь первым словом его дочери было не «мама» или «дай», как у сына Джисона, а «папа».       Он не заставил себя ждать и поднял малышку на руки.       — Поппо аппа, — попросила Хваён, но Инсо и так уже оставила чуть влажный след на отцовской щеке.       — Ради этого стоило мчаться с утра в парк в соседнем районе, — скорее себе, чем кому-то из присутствующих, сказал Минхо, целуя малышку в лоб. — Принцесса моя. — Да, папы редко оригинальны в прозвищах…       — Так они не искусственные? — Хваён протянула руку, касаясь цветка, и лепесток остался в её пальцах.       — Этот живой, остальные — нет, — он передал дочь Хваён, демонстративно, но улыбаясь, морща нос, что тут же скопировала Инсо. — Я в душ, и вам, кажется, тоже нужно принять процедуры.       — Дусь, аппа, — повторила Инсо, выдав новое слово, которое с заботой будет внесено в дневник «Наша принцесса растёт».       — Да, папа — в душ, а Инсо — менять подгузник, — улыбнулся Минхо, щёлкнув дочь по носу, вызывая у нее радостное хихиканье.       Утро выходного дня всегда было тихим и спокойным. Никто никуда не спешил, словно старался, чтобы время растянулось и задержалось подольше. Но, к сожалению, пролетало всегда слишком быстро. Как и младенчество, которое берегли как зеницу ока. Но даже когда Инсо будет пять, десять, двадцать или намного больше, когда у неё самой будет свой малыш или даже не один, когда в её волосах появятся первые седые волосы, а на глазах — морщинки, для родителей она навсегда останется их маленькой принцессой, к чьему пробуждению папа не считал зазорным или странным принести веточку сакуры…