Часть 1

«Abandon all hope» — интересная фраза, встретившаяся мне, кто бы мог подумать, на заборе в обычном провинциальном городке. — Что она там делала? — спросил про себя, — Понятно: вандализм. Здесь, в не самом благополучном на чистоту, районе — прекрасное место оставить подпись и не быть пойманным со штрафом. Но почему на английском — вопрос со звездочкой. Ответа на это я не знал, да и не важно. Куда важнее сейчас, дойти домой. Наконец-то, после долго смены моей любимой работы… По началу, я мог сказать это без сарказма, но сейчас — лишь с определенной долей сарказма и тоном. Немалой долей. Возвращаться приходилось часто в разное время: бывало, по рабочим часам, а, бывало, по как придется. Смотря, как закончишь с несметными навалами задач. Самое главное в этом — сделать, а как… Смотря, как совесть позволит, которая меня в конец не покинула и двигала вперёд. По карьерной лестнице, да, и по жизни. Человеком я был из тех, что не бросят начатое дело. Но и не начнут, потому что: «Белый лист марать страшно». — так говорил мой друг, занимающийся художествами, от которого это и услышал. Художником себя именовал. Но последние дни от него ни слуху, ни духу. Поехал он к бабушке, пару дней назад писал. Да там и сгинул. «Сгинул» — заявление громкое, рано о таком говорить, но, да, вестей от него нет. Бабушку ту знал лично, как ни как, друзья детства. Еще в садике дружны были. Надо бы съездить лично, мало ли, что случилось. Я повернул дверной замок и распахнул дверь в свои любимые апартаменты. Жилье было среднее: не сильно ухоженное, но и не тараканьи залежи Плюшкина. Такой, в которой живет каждый холостой, без детей. Сразу вспоминается анкета каждого первого работодателя о семейном положении: холост, не женат. Окинул взглядом комнату, где лежали некоторые вещи, привезенные тетей. Помнится, именно у нее выкупил под личное пользование, как только появились деньги. Родной человек, как ни как. Сын ее взял квартиру в другом городе, как только деньги заимел, да в люди вырвался. А я? Я был не из тех упёртых, что могут за три года накопить три миллиона. — Немного завидно, — цыкнул я и вздохнул, — так и живём. Поужинав, решил собрать сумку с вечера. Я не любил суету, особенно утреннюю. С утра милее было подольше поспать. Хорошее дело — спать. Вечно можно было бы делать, но нет. С утра, почистив зубы, и положив некоторые забытые вещи в уже готовый рюкзак. Потому что человек я, пусть, ответственный, но, да, память, бывает, подводит. За жизнь это создало немало проблем. К примеру, случалось, что телефон забуду и выйду, хотя по дороге всегда слушаю музыку в наушниках. Чего там забывать? Но, нет, суешь в карман руку, а высовываешь пустую. Приходится возвращаться и стараться не забыть посмотреть в зеркало, куда поворачиваешься по привычке. Так же и на работе, и в остальной жизни: задачу начальство поставит, начнёшь делать и черт дёрнет отвлечься, и всё — бывай задача. Как-то читал книжки по психологии на эту тему, именно что не одну, — любил покопаться в человеческом разуме. Странно это: ставишь задачу, работаешь, а потом… Порой раздражает, нехорошо. Купив билет на поезд, не мог поверить, что, спустя столько времени, делаю это. С бабушкой Агафьей не виделся давно, порядком, лет десяти, не меньше, чего греха таить. А почему? Всё потому же: учеба, работа, ежегодная аттестация и остатки свободного времени выделенные друзьям, а там уже не до поездок за три девять земель. Как только вырос, съехал от родителей… Просто, как только вырос, стукнуло за двадцать лет и больше не приезжал. Обязательно нужно будет зайти за чем-нибудь, купить «гостинку» любую. Как учили родители, в гости с пустыми руками не ходят. А потому, смотря в окно отъезжающего поезда, я думал, где бы в той несчастной деревне — три двора, да три кола, — найти что-нибудь, чего сама бабушка Агафья не видела, да сама-то не знала. Путем нехитрых вычислений пришел к выводу, что лучше сделать это на самой станции, относительно проходимом и месте с ларьком. В саму деревню смысла идти нет, что по прибытии и сделал. Иду груженый пачкой чипсов и шоколадкой: для друга, если он там, и бабушке. Приличия соблюдены. С товаром беседа сразу завяжется интереснее о пропавшем друге. Постучавшись в деревянную калитку, не сразу услышал человеческие шаги. Сначала раздалось шуршание, а за ним щёлкнул замок. — Здравствуй, внучок, как же давно с тобою не видалися, — улыбнулась нежным морщинистым лицом бабушка и, подойдя, крепко обняла. — Да, бабуля, сколько лет, сколько зим. — Ты что ж не проходишь? В ногах правды нет, проходи, — широким жестом указала в глубь дома она. — Присаживайся, я чаю вскипятила, как чувствовала, что сейчас придешь, — послышался тяжелый, грузный вздох, — последнее время меня мало кто навещает, свою родню в деревне. Ты не подумай, я не в обиде, вовсе нет, просто, порой хочется увидеть молодые лица. Нынче молодежь всё в город ехает, — по-деревенски, высказалась она, — а старикам толико да ждати, коли весточку передадут. Давно вас не было. Я задумался, почему она сразу о внуке. Нет, не обо мне, пусть и называет так, а о своем, родном. Немного странно видеть ее тоску. Звякнули чашки с чаем, хорошим, ароматным. Настоящий, травяной, а не этот, магазинный, без вкуса и запаха. А к нему на стол поставила пару корзиночек, небольших, но плетеных вручную и очень уютных. В такие моменты, подобными мелочами деревня душу зовет в тихую жизнь. Мычат коровы во дворе, кудахчут куры, откуда-то доносится колокольчик овец и блеяние. И петухи кукарекают, будто сейчас утро, а совсем не вечер. На поезде была не близкая дорога на несколько часов. Деревня — настоящая глушь, маленькая и далекая. Когда Агафья, наконец, убедилась, что стол полон, и села напротив, решился спросить: — Бабуль, я приехал не за просто так, а за Витей, он, вроде как, сюда хотел на выходных. Вестей от него не дождешься, видать, телефон потерял иди в городе оставил, — соврал я. На самом деле, Витя спокойно мог бы и в гроб звонилку забрать, лишь бы с клиентами мог общаться да с мемов смеяться. — Вот, решил и я к вам приехать за компанию. В ее глазах виделось нечто странное для такого обычного разговора, жалость и тоска, как будто бы я об усопших сказал. — Ох, внучок, Витя… — немного покатав на языке слова, Агафья продолжила, — Он, чай, и не бывал тута. Ответ меня поразил, так как я знал, менно знал, и видел, как он писал, что отъедет сюда: «Неужели, беда какая по пути случилась?» — страшно было даже на секунду допускать мысль об этом. Тревога брала верх, но не хотелось заставлять ее волноваться и я сказал: — Ой, он мне недавно звонил, что поедет. Наверное, он дома и только билет взял. Дизайнеры, они ж такие, на несколько мыслей вперед, — я не знал как заболтать, — пишут одно, а потом спят на работе. Хорошо, если вообще вспомнит о билете, — неуклюже пытался дать себе фору на поиск. Бабушка тяжело вздохнула: — Плохо, когда человек столько работает, надобно отдыхать, делу свое время, потехе — час. Я, вот, за курами прибрала, яйца посмотрела, покормила, коз посмотрела, ягняток нонче дали, коров подоила да пустила. Потом поглядишь, авось, понравится, да на подольше останешься. Проведать утром пойду буреночек. На ночь ноне нельзя никого снаружи оставлять. Я слабо улыбнулся. Да, на денёк-другой остаться можно. Помнит, как приезжали и на постой сама приглашает. Вечер клонился к ночи. Деревенская жизнь тихая. Чай распили, несчастную шоколадку с печеньем съели, и я отправился спать на приготовленное место. Было видно, что гости из далека были не часто, новые подушки и одеяла лежали не в первом доступе и были едва ли не под пылью. «Под пылью» было той еще гиперболой, у старой закалки дом и двор чисты, совсем не так, как у молодых, к которым я относил себя. Удивительно отличающийся менталитет между поколениями. Утром я сразу оказался нагружен задачей: покоса, будто бы я не гость, а самый настоящий, родной внук. Я рад помочь, бабушкой Агафья была бойкой, но годы не скрыть. Честно говоря, я не знал сколько ей на самом деле лет, однако было очевидно: многим она будет в пра- и пра-пра-бабки. Ее внуку аккурат за тридцать исполнялось. В такие моменты было несколько жалко бабушку: одной содержать двор нелегко. Именно нелегко, за что не каждый возьмётся. Страшно было представить, на кого ляжет скотина и птица, когда она отправится в лучшие миры? То ли родители исполнят мечту и переберутся в деревню продолжать дело, на пенсии хозяйство содержать, либо же все продадут за дарма. Не мое дело, как распорядятся. Не мое наследство и думать нечего. Ближе к полудню, наконец, удалось разогнуть затекшую спину и онемевшие руки. Косить двор летом прекрасно, если забыть, что ты косишь открытый двор, сросшийся с полем в летнюю жару. Сорняки исцарапали все лодыжки до чесотки, черт бы их побрал. Комары, жара, по ощущениям, не меньше тридцати и влажный воздух вкупе с физической активностью. Хотелось бросить все и сбежать на реку. Или в тень, на крайний случай. Моя мечта на сегодня: поплавать в студеной речке, как в детстве. Да, как занесу инструмент, и напрямую туда. Отложив косу в сарай и отчитавшись, что всё, работа окончена, без промедления, на полуслове сбежал. В ее глазах так и виделось: куда, ты ж молодой, работать и работать, кур кормить, коров доить. «Черт возьми, я твой гость, а не Витя, — слегка поднывало тело от избытка непривычной нагрузки, — пощади меня от такой работки.» Проходя мимо дворов, я умылся под колонкой студеной водой и побрел дальше на речку. Хорошо было иногда выбирать из душного города, отвлечься в деревенской жизни. — Хорошо здесь жить, если жить два дня в году, — повеселел я. Перед выходом, бабушка предупредила, чтобы я не совался на дикие пляжи и возвращался до темна. Говорила, нехорошее что-то происходит в последние годы, что как молодежи и людского шума не стало, так и жить страшно становится. Говорила, что жизнь уходит из деревни и «дикое» теперь в деревне ночью. Еще про пляжи и духов… Она много в след сказала, едва ли сам Мор на чай заходит, по таким предупреждениям. Но задерживаться я и не собирался — правила уважаю — ответственность. Распластавшись на пляже звездочкой, всласть потянулся, до хруста костей. Красота. Но что-то меня смущало: история одобряемая, приехать к бабушке на деревню, но, если подумать, друг-то все еще ничего не ответил. Да, он бывало и пропадал днями, — люди все занятые, — но никогда не неделю. Хоть с собаками ищи. Вдали каркнула ворона. Пора окунуться. Возвращаясь с речки я дал мыслям расслабиться: горячий ужин ждет, теплая мягкая кровать. В деревне, как рассказывала Агафья, все рано ложатся и еще раньше встают. У них совершенно другой ритм, непонятный мне, городскому, который засыпает не раньше часа ночи, а в выходные может пролежать до обеда, если дел нет, что не редкость в холостяцкой городской жизни. Я возвращался. Да, можно остаться еще. Раньше мне всегда казалось, что деревня полна шума не только днем, но и ночью. А она тихая-тихая, будто никого и нет. Проснулся, внезапно открыв глаза в темноту: то ли комары пропищали, то ли городской режим дал о себе знать и организм решил: «пора». Не важно. Я накинул верхнее и вышел в тишину двора. Думал, посижу за крыльцом, а во дворе… Странное дело, во дворе не было ничего, совсем: ни кур, ни коровника, ни сарая, куда я относил ручную газонокосилку. Мне казалось… Нет, я знал, что у нее во дворе стоит несколько построек и несколько голов скота в нем — и это первое, что бросается в глаза, а уж сад: яблони, малина, ирга, грядки… А тут, пустота, будто в голое поле встал. Я решил не задерживаться и быстро закрыл дверь, так и не выйдя из дома. «Она предупреждала не ходить по темноте, а то пропаду. Вот, и приснилось со сказок,» — быстро утешал себя и лег обратно в кровать, плотнее укутываясь в одеяло. Послышался скреб и скрип половиц. На стене отразилась тень. Должно быть, бабушка услышала шум и встала проверить. На следующее утро я специально собрался тем же маршрутом проверить ночное. Но всё было, как и днем ранее. Приснится же. И вновь меня погнали косить траву, но, на этот раз, дальше к опушке. Благо, поля были размежеванными на небольшие квадраты, иначе о возвращении к живительной водице оставалось бы мечтать — косил бы до темна. Размяться неплохо, вспомнить труд предков, я специально выделил для этого несколько дней, отпросившись с работы. Удивительная штука — жизнь. День прошел, как и предыдущий: покосил и на реку. Во вторую половину дня я уже прощался, и снова услышал те же предупреждения: — Внучок, ты сильно не задерживайся, успей до темна. Не задерживайся сильно, а то в деревне, пущай, завелось нечистое. Успевай. До темноты? Как скажете, вам, госпожа-боярыня, виднее. В этот раз я решил идти несколько иным путём. Откровенно и не скрывая любовался видами: шумной зеленью, кустами, да даже крапива выглядела несравненно сочнее. А воздух был сладок — продолжался сезон цветения. Красота. Искупаться не решил, не хотелось. Потом накупаюсь. «Не хотелось бабушку напрягать, тем, что здоровый лоб свалился ей на плечи, а теперь попробуй, прокорми. Но я оправдывал себя тем, что помогаю в меру сил по хозяйству. Меру знать надо, всё, завтра уезжаю, буду друга искать. Не хорошо это: связь ловила плохо, но сообщения в мессенджерах все равно дойти. Даже при плохом интернете текст, загрузка…» — думал я, медленно бредя в одному богу известную сторону. Все эти дни бабушка Агафья смотрела на меня с тоской, что-то причитая себе под нос. Да таким взглядом, будто не видит ничего, пустым. Про Витька я больше не решался спрашивать: в такие моменты она особенно тяжело вздыхала. И, идя под такие мысли, я внезапно понял, что, черт возьми, забрел, мягко говоря, «далековато». Не рассчитал — уже не успею до темноты, придется поторопиться либо извиняться. Смотря насколько не рассчитал. Не желая заставлять ее волноваться, поспешил возвратиться тем же путем, благо шел почти напрямую, не глядя. Поняв, что делаю большой крюк по полям, решил сократить путь, пройдя через лес, росший меж ними. Трели птиц скрашивали время, где-то слышался характерный стук: дятлы водились и здесь, а не только на дороге. Я щел, уже завидев огни. Сделав короткую передышку, набрал вечерний воздух полной грудью. Когда это будет снова? В следующий раз Витька насилу потащю сюда. Я шел, шел долго, а лес не кончался. В голову медленно закрадывались нехорошие мысли, но неважно: если идти, куда-то в конце концов придешь, тем более, что направление выбрал верное. А пути проделал немало, несвоевременно задаваясь вопросом «на кой черт в облаках витал на ногах, а не на пятой точке?». Тем не менее, темнота в лесу наступала быстро, будто не летние девять вечера, а суровые зимние, с коротким световым днем. Сандали слегка натирали ноги: речной песок попал за ремешки и мозолили ступни. Одно что любимая речка. Резко повернув голову налево, на отдалении увидел кресты: местное кладбище. Изредка задумываясь об этом, но всегда с интересом находил вопрос: а какое оно, деревенское кладбище? За жизнь я видел несколько городских, а возле одного из них даже жил. Обычно захоронения принадлежали какому-то короткому периоду времени, так как людей много, могил, соответственно, тоже много, а места казённого мало. А тут, в деревне все, как оказалось, иначе: кладбище было широким и древним. Самые старые «места» были просто заросшими буграми с где-то торчавшими сгнившими железками, лишь напоминающих о крестах. Продолжил шаг под оглушающую тишину, будто больше не существовало никаких птиц, и дятлы вернулись обратно на дорогу. Я испытывал некоторую вину за то, что ослушался и теперь заставил старушку переживать, выдумывать, какие монстры меня там утащат. Слегка ускорился. Спустя еще некоторые время «выдумывать» начал уже я: к этому моменту я должен был успеть дойти домой трижды или, как минимум, выйти на крайние дома, а вокруг продолжал возвышаться лес. Да какой! Настоящий бурелом, будто ни один человек не топтал здесь троп. Конечно, как городской ребенок, я предвзят в вопросе непроходимости, тем более никогда не был в Тайге… Попадались однажды на чтение рассказы, в которых героям приходилось взбираться и ходить по верхушкам сосен, настолько густая растительность. Вскоре показались огни, казалось, которые я видел час назад. Чертов час пришлось пробираться, чтобы снова их увидеть. Я вышел к поселению. Звенящая тишина. Несколько дворов косились порознь друг от друга. Пустых дворов. Как ночью, когда я проснулся. Ни скота, ни людей, лишь тусклые глазницы домов посреди голых, пустых полей, где должна быть жизнь. Меня бросило в дрожь. Стараясь лишний раз не привлекать внимания, я, будучи единственным источником шума, шел по памяти туда, где, казалось, стоял родной дом бабушки Агафьи. А там, как вчера, ночью, было пусто. Именно в эту пустоту я вошёл. Шуршит трава. В доме, сквозь сгнившие половицы. Пол был сгнившим с огромным провалом, зияющим в центре комнаты. — Клянусь богом, этого не было, — чуть нарушая тишину, говорил я. А у самого волосы на теле вставали дыбом. Быть может, дом я и мог перепутать, но точно не деревню. И в самой деревне не было таких развалин. Я с осторожностью подошёл к краю провала, проверяя каждый новый шаг, каждую половицу, стараясь не провалиться под гнилье. Встав на краю провала, я заглянул во тьму и увидел то, что точно не хотел: кепку с яркой надписью имени компании, где работал друг. Кепку Вити, которой он хвастался каждый второй разговор, которую он едва ли не зубами вырвал в каком-то очень важном и престижном конкурсе. Его кепку. Сердце застыло, а в спину почувствовался порыв ветра: легкий, но который качнул меня вперед. И я сорвался. Упал, прямо на эту кепку. Ладони и локти саднило, в бедро что-то давило, будто я ударился не только о землю. Перевернувшись на спину, я увидел лишь темнеющую высоту, куда выше, чем казалось снаружи. Было больно, хотелось надеятся, что это лишь сон, в который я провалился вместо ямы, а это — лишь переживания, вылившиеся в ночные кошмары, навязанные старухой. Я был зол и расстроен, что не только не нашел друга, но и сам оказался непонятно где, не понятно как. Я судорожно думал, как выбраться, но… Из головы уносились мысли, когда я смотрел вверх, будто бы я был тем тихим, застарелым холмом с ржавыми крестами, кладбища, через которое проходил до этого. Быть может, это и есть та тишина, занимающая деревню. В лесу всегда шумно, в отличие от… Места, где нет новой крови и жизни. Но тишина была тишиной, да такой звенящей, что я не слышал своих мыслей и голоса, будто меня больше и нет. Утро наступило не позже обычного. Запели петухи, замычала и блеяла скотина. А бабушка сидела, читая молитву, тихо бубня поднос уже не одно имя. Старики оставались здесь единственными жителями и ложились рано не просто так: они не хотели слышать тишину, которая забирает.