Глава 12. Последние дни

Второй мастер школы, человек с лицом, напоминающим потёртый пергамент, и пронзительным взглядом, отсёкшим не один десяток неудачных учеников, направился к двум девочкам, стоявшим у колоннады главного зала. Осенний ветер играл полами их одежд, разнося запах влажной земли и увядающих хризантем. Сначала он обратился к Фэн Цзиньхуа, и его голос, обычно сухой и отрывистый, смягчился на полтона. —Фэн-шижун, твой последний набор эликсиров «Утренней росы» … в них чувствуется излишняя спешка. Терпение, дитя. Огонь должен ласкать тигель, а не пожирать его содержимое. Переделай, — Он сделал паузу, и его взгляд, будто шило, перешёл на Нин Киую. — А ты. Когда появишься на общем тренировочном поле? Одному Ань Куаню там скучно доказывать всем остальным их никчёмность. Ему нужен… достойный спарринг-партнёр. Твоё присутствие скрасило бы его одиночество на вершине. Не дав им ни секунды на ответ, он кивком головы оборвал разговор и развернулся, его внимание уже приковал шумный спор группы старшеклассников о правильности начертания руны. Он ушёл, оставив девочек в лёгком столбняке. Фэн Цзиньхуа и Нин Киую переглянулись. Племянница главы изящно приподняла одно плечо в недоумённом пожатии. Нин Киую же нахмурила лоб, её мысли уже лихорадочно перебирали расписание: уроки у старейшины Фан, самостоятельные тренировки, тренировки с военным учителем, изучение этикета, изучение трактатов… «Где впихнуть ещё и общие практики? И почему именно я?» — Ладно, не ломай голову, — фея Цзиньхуа развеяла её мысли, как ветер – паутину. Её нос, тонкий и чувствительный, чуть дрогнул. — Нин, а каков твой рецепт от сердца, который ты начала принимать на прошлой неделе? От тебя до сих пор не пахнет стандартной смесью полыни и женьшеня. Чувствуется что-то… воздушное. С горьковатой ноткой на послевкусии. Нин Киую застыла, затем рассеянно почесала затылок, отчего её невысокий хвостик качнулся. —Честно? Я и сама не помню, — она широко улыбнулась, прижимая к груди ножны своего меча. — Я так увлеклась комбинацией второстепенных ингредиентов для нейтрализации горечи, что базовый рецепт вылетел из головы. Но у меня есть запись! Принесу. — Как так? — Фэн Цзиньхуа засмеялась, лёгкий, серебристый звук. — Ты можешь с закрытыми глазами перечислить все ядовитые мхи южных болот и их антидоты, а простой рецептик — нет? Девочка лишь поправила прядь, выбившуюся из-за уха, и её улыбка стала немного виноватой. Они ещё немного поболтали о пустяках, и у развилки тропинок, где маленький арочный мостик перекинут через ручей, Фэн Цзиньхуа мягко попрощалась, направляясь к садам лекарственных трав. Нин Киую, помахав ей вслед, развернулась и почти побежала к Пятому дворцу, к своему учителю. Ученичество у старейшины Фан Жунга было похоже на попытку напиться из горного потока — информации было столько, что едва удавалось ухватить суть. Он не просто учил, он заставлял копать. И то, что он преподавал, часто было знанием, собранным по крупицам из полуистлевших свитков, забытых языков и собственных, опасных умозаключений. «Почему он погрузился в эти дебри? Что двигало им?» — иногда думала Нин Киую. Но ответа не было. Старейшина был как айсберг: на поверхности — холодная, безупречная техника, а под водой — непостижимая глубина причин, как не только знаний, но и его прошлого и настоящего. На этот раз она не ворвалась во двор с привычным вихрем, а вошла почти степенно. Учитель уже ждал её на залитом косым осенним солнцем тренировочном пятачке. Увидев её почтительный поклон, он в ответ молча вытащил из ножен свой меч — узкий, прямой, сиявший тусклым серебром старого льда. — Второй стиль, — сказал он просто, и его тело обрело ту особенную, готовую к движению легкость. И началось. Если первый стиль был ударом молнии, то второй был полётом журавля над водой. Фан Жонг начал с того, что кончиком клинка провёл по земле, вычерчивая не руну, а намерение. Меч взметнулся вверх, учитель повернулся на носке, и это был не просто поворот — это было раскрытие веера из возможных атак. Клинок опустился, описал дугу снизу вверх, снова коснулся земли, завершая круг. Движения лились одно из другого, утончённые, смертоносные и невероятно лёгкие. С ветви старой сливы сорвался последний алый лепесток. Он заплясал в воздухе, подхваченный завихрением от меча, и — незаметно для глаза — рассыпался на несколько идеальных долек, прежде чем коснуться земли. Нин Киую замерла, заворожённая. Она не успела увидеть удар, лишь его следствие. Фан Жонг завершил комплекс, занеся меч над головой и подняв одну ногу, замер в стойке «журавль на одной ноге» — абсолютно неподвижный, будто высеченный из жадеита. Он опустил ногу, вложил клинок в ножны. —Запомнила? —Да, шифу, — кивнула она, и в её глазах горел тот самый огонь, который он ценил больше всего. Она положила свои ножны на каменную скамью и принялась повторять. Позади неё, Фан Жонг наблюдал, не двигаясь, и лишь изредка его взгляд становился чуть острее, отмечая малейший сбой в ритме. Осень сгущалась. Небо стало низким и плаксивым, поливая землю бесконечными холодными ливнями. Дороги превратились в реки грязи, воздух пропитался сыростью и запахом прелых листьев. Все сменили лёгкие ханьфу на стёганые куртки. Нин Киую, промокнув до нитки в очередной внезапный дождь, отряхнулась под широким навесом Пятого дворца и снова взялась за меч. У неё был месяц, чтобы освоить половину из десяти движений второго стиля. Но её детская, цепкая память и упрямство гнали вперёд — она выучила уже шесть, начиная с конца комплекса, оттачивая их до автоматизма. Но однажды, идя под защитным куполом, натянутым старшими учениками над главными тропами, она почувствовала странную тяжесть. Ноги стали ватными, в висках застучал лёгкий, назойливый молоточек. «Усталость. Всего лишь усталость», — убеждала она себя, отгоняя мысли о том, как она в последнее время пренебрегала сном, пряталась от старого Цао с его лекарствами и тренировалась до изнеможения. Отдых? Это было слово из другого языка. — Шифу, можно начинать? — её голос прозвучал непривычно вяло, когда Фан Жонг появился во дворе. — Начинай, — ответил он, скрестив руки на груди. В его позе была привычная внимательная отстранённость. Нин Киую приняла начальную стойку. И совершила ошибку: инстинктивно, по привычке, выработанной часами изучения военных трактатов, она оттолкнулась пяткой для резкого старта. Это было лишним, чуждым для элегантного стиля Фана движением. Она закончила комплекс, встав в финальную стойку на одной ноге. И тут её тело предало её. Мышцы дрогнули, равновесие поплыло. Она закачалась, пытаясь удержаться, но это было похоже на попытку устоять на мачте во время шторма. — Ты настолько обленилась за месяц, что не можешь устоять на одной ноге? — голос Фан Жонга прозвучал прямо у неё за ухом. Он подошёл незаметно. Его пальцы легли на её запястье, проверяя пульс. — Заново. Она повторила. И снова. И ещё раз. С каждым разом её движения становились всё более вялыми, а стойка — всё менее устойчивой. Холодный пот выступил на спине. — Встань ровно! Сделай ногу опорой, а не помехой! — его голос оставался ровным, но в нём появилась стальная прожилка. — Ты освоила основу за месяц, а теперь тебя качает, как тростник на ветру? Нин Киую, ты… Он не договорил. Раздался резкий, неприятно звонкий звук — меч выскользнул из её ослабевших пальцев и упал на каменные плиты. Фан Жонг медленно открыл глаза. Его взгляд, обычно скрытый полуопущенными веками, теперь был полностью открыт и пронзителен, как обнажённый клинок. — С тобой всё в порядке? — спросил он без эмоций, но каждый слог был отточен. — Да, учитель, я… просто очень устала, — она попыталась выпрямиться, но тело предательски согнулось пополам. — Сегодня всё как-то тяжело… Я исправлю… Слова превратились в невнятный шёпот. Плиты двора, такие твёрдые и надёжные, внезапно поплыли у неё перед глазами и резко приблизились. Перед тем как темнота поглотила сознание, она успела увидеть, как безупречно отутюженные белые рукава учителя мелькнули перед её лицом, а затем ощутила себя на весу. Очнулась она уже в своей кровати в поместье Шэнь. Старый Цао, с лицом, похожим на сморщенное зимнее яблоко, сидел у её изголовья и что-то бормотал, меняя прохладный компресс. От него она узнала, что проспала почти двое суток, а старейшина Фан лично принёс её и на ходу, сухо и чётко, объяснил всю ситуацию. «На грани полного истощения. Работает на износ. Игнорирует признаки недомогания». Прогноз был не смертельным, но унизительным: полный постельный режим на две недели. Наступило утро, когда её наконец отпустили с постели. Едва открыв глаза, Нин Киую уже строила планы. «Две недели отставания. Нужно составить график восстановительных тренировок. Учесть слабость, начать с дыхательных практик…» Она сорвалась с кровати, накинула тренировочное ханфу и на цыпочках попыталась проскользнуть в коридор, ведущий на задний двор. Дверь перед ней открылась сама. На пороге, прислонившись к косяку, стоял Шэнь Тао. В его руке с небрежной грацией вращался тот самый монокль. — Куда так спешно, луночка? — спросил он, и в его голосе звучала ленивая, но неумолимая интонация. — Мы с тобой давно не гуляли. Совсем. Исключая те вечера, когда ты засыпала за супом. Пойдём, город прекрасен в утренних туманах. — Ифу, но я и так уже столько бездействовала! — запротестовала она, чувствуя, как планы рушатся. — Если продлить этот… отдых, я забуду, как меч держать! Новый стиль совсем выветрится из головы! — Пффф, — он фыркнул, и его глаза сощурились от смеха. — Забыть? Ты? Ты можешь забыть, где на небе Сириус, можешь перепутать рецепт снотворного со слабительным, но то, что раз засело у тебя в мышцах и костях — не уйдёт. Это навсегда. Его фраза «что раз засело в мышцах и костях» задела её за живое. Она знала, что он сам когда-то прошёл этот путь. Знала от Лян, от случайных обронённых фраз. А теперь он говорил об этом, как о чём-то незначащем — «штуке». — Идём, — его голос стал мягче, но не менее настойчивым. — Короткая прогулка после болезни — лучшее лекарство. А то, смотри, в следующий раз привяжу тебя к садовой скамейке верёвкой из лунного света. Угрожаю. Она вздохнула, поняв, что сопротивление бесполезно. —Хорошо. — Вот и умница, — он улыбнулся, водрузив монокль на место. — А то я уж начал думать, что воспитываю не дочь, а упрямого боевого мула. Они вышли. Город и вправду был прекрасен в пелене осеннего тумана, превращавшего знакомые улицы в таинственные декорации. Они бродили без цели, он показывал ей старые фонари, рассказывал смешные истории о местных торговцах, покупал ей тёплые каштаны. Она постепенно расслабилась, забыв о расписании и долге. До того момента, пока с неба не хлынул внезапный, яростный ливень. Они укрылись под мостом где-то небольшого пруда. Вода хлестала по камню, превращая мир в серый, шумный водопад. Веселье испарилось, сменившись чувством лёгкой досады. — И как теперь? — спросила Нин Киую, смотря на потоки воды, сбегавшие с крыши и на людей. Бегающих как маленькие дети прятались. — Эх, — Шэнь Тао потер шею, затем щёлкнул пальцами. Над их головами вспыхнул едва заметный, переливающийся полупрозрачный купол. — Экономия сил — мать добродетели. Только бежать придётся. Я не намерен стоять здесь до вечера, а так же, как ты знаешь я хоть и учёный, но ленивый до жути. Она рассмеялась, взяла его за руку, и они рванули вперёд, под импровизированным зонтиком из чистой энергии, оставляя за собой брызги и удивлённые взгляды прохожих. Новогодние праздники в школе Тянь Ши Бу имели особый статус. Десять дней до Нового года и двадцать после — священное время для семьи. Школа пустела, наполняясь лишь тихим эхом шагов по опустевшим коридорам. Хэ Сунлиню пришлось уехать — отец повёз его по бесконечной карусели «чайных приёмов» и светских раутов. Мальчик с рыжими прядями в волосах клялся в письмах, что предпочёл бы провести это время, зарывшись в книги в библиотеке с друзьями. Нин Киую формально осталась с Шэнь Тао, который, как императорский астролог, был погребён под горой дворцовых церемоний. Это дало ей нежданную свободу. Тихо, втайне от всех (и особенно от Фан Жонга, которому она поклялась «взять паузу»), она возвращалась к своим военным трактатам. Они делали её движения резче, угловатее, но в этой грубой силе была своя, неотразимая правда. Ань Куань, Фэн Цзиньхуа и Фэн Вэй остались в школе. Брат и сестра были неразлучны. Цзиньхуа помогала в садах с лекарственными травами, её тонкие пальцы бережно обрезали стебли. Фэн Вэй, отбросив браваду, ходил за ней тенью, нося ящики и отгоняя назойливых насекомых — его молчаливая, непоколебимая забота, да и так как не было нормального появления достойных соперников, он просто не знал, чем занять себя. Ань Куань, к удивлению, многих, отложил меч. Он помогал мастерам сводить бесконечные отчёты, следил за порядком (особенно усердно пресекая попытки старшеклассников пронести праздничное вино) и даже украшал залы бумажными фонариками. Он видел, как старшие наставники выбивались из сил в предпраздничной суете, и его тихая, эффективная помощь была лучшим подарком. Так же его мама… Он все это делал ради неё. И вот праздники кончились. Школа наполнилась шумом, все вернулись на свои места. Правила снова начали нарушаться с прежним энтузиазмом, споры вспыхивали с новой силой. Их пятёрка вновь собралась в библиотеке, за своим «заговорщическим» столом, который другие ученики почтительно обходили стороной. Больше всех возвращению Нин Киую радовался Хэ Сунлинь. Он так истосковался по друзьям, что, едва увидев её, забыв о приличиях, обнял её и, не переводя дыхания, начал сыпать историями: о чопорных тётках, о нелепых подарках, о тоске по простой школьной каше. Его радостная болтовня нарушала вековую библиотечную тишину, эхом отражаясь от высоких сводов. Пока библиотекарь с мрачным лицом не начал свой марш к их столу, Фэн Цзиньхуа, не отрываясь от свитка, смяла кляксу промокательной бумаги и с грацией феи аккуратно засунула её Хэ Сунлиню в приоткрытый от удивления рот. В библиотеке воцарилась блаженная тишина. —Ого, — раздался голос какого-то ученика с дальнего стола. — Тише не стало с тех пор, как библиотечного кота выгнали. Пятерка синхронно подняла глаза на стеллажи с таким видом, будто тот совершил святотатство, а затем, как ни в чём не бывало, вернулась к своим занятиям. Тишину нарушила Фэн Цзиньхуа. — Нин, а как думаешь, что означает прозвище «Дитя Небес»? Нин Киую подняла на неё взгляд, полный искреннего непонимания, будто та заговорила на языке демонов. —Понятия не имею. —И ты тоже? Как досадно. —А кто тебя так называет? — поинтересовалась Нин Киую. Фэн Цзиньхуа, прежде чем ответить, подвинула книгу к своему двоюродному брату и, глядя прямо на него, сказала: —В последнее время, когда к дяде приезжают важные гости, они, прежде чем спросить моё имя, называют меня «Дитя Небес». Всегда. Вначале. Как титул. —Может, мне теперь к тебе обращаться «Ваше Небесное Величество»? Или «Госпожа С Небес»? — с неподдельным интересом спросила Нин Киую. —Ах ты! — Фэн Цзиньхуа стукнула её по плечу черенком кисти, но в уголках её губ играла улыбка. Нин Киую захихикала, и к ней тут же присоединился Хэ Сунлинь. Она прикрылась своим конспектом, изображая смущение. — Кстати, слышал, — неожиданно вступил в разговор Ань Куань, подходя к столу и ставя на него стопку книг, — что одного из детей, приглашённых ко двору на праздники, прозвали «Предзнаменованием Ночи». Как думаете, кто это мог быть? —Обсуждать дела, связанные с императорским двором, — томно и без прежней веселости произнесла Нин Киую, — чревато. Могут и головы пообрубать за сплетни. —А почему ты вообще об этом заговорил? — спросил Хэ Сунлинь, подвинувшись, чтобы дать другу место, и проигнорировав мрачное предостережение Нин. —Перед отъездом на праздники, — усевшись напротив девочек, Ань Куань говорил медленно и чётко, — шимэй подошла ко мне и Фэн Вэю. Сказала, что едет с ифу во дворец по приглашению и может задержаться. Вот и возник вопрос. —Ты думаешь, этот мелкий сорванец что-то натворила там без нас? — Фэн Вэй поднял голову от схемы талисмана, в его голосе зазвучал неподдельный, сплетнический интерес. Нин Киую задумалась, её взгляд скользил по лицам друзей. Потом она осознала, во что её втянули, и вздохнула, отложив кисть. —Мы начали с Фэн, а закончим не учёбой? — Она открыла чернильницу. — Ладно. Да. Это была я. Только не смотрите на меня так. Я и сама толком не поняла, что произошло. Это прозвище появилось после того, как меня однажды ночью вызвал к себе ифу. —Ничего просто так не бывает, — Ань Куань сложил пальцы домиком. — Даже у племянницы главы была причина для прозвища. И я её уже понял. А ты, шимэй, что на самом деле сделала? —Ты понял? Правда? — Фэн Цзиньхуа наклонилась вперёд, в её глазах горело любопытство. — Расскажи, Ань, пожалуйста! А то идти к Первому старейшине спрашивать… страшновато. —Тебя так называют потому, что ты отмечена небесной благосклонностью. Чистота намерений, светлая душа, — его голос был спокоен и методичен. — Вспомни единственного сына основателя «Меча и Пламени». Его прозвище — «Дэйшэн», Луч с Небес. По той же причине. Ты — его отражение в нашем мире. —Лестно, конечно, но сравнивать меня с этим ходячим эталоном… как-то не очень. —Точно, — оживился Хэ Сунлинь. — Тебя же не просто так выбрала старейшина Линши Чжодзау. Из-за чистоты души и невероятного потенциала. Это факт. —И вот теперь мне приходится слушать эти бессмысленные сравнения из твоих уст, — Фэн Вэй подпер щёку рукой, изображая крайнее раздражение, но в глазах его мелькнула усмешка. —Я ученик старейшины Хун Фэн Ши, специалиста по ритуалам и символам, — с достоинством парировал Хэ Сунлинь. — Что же ты хотел? —Ладно, ладно, — Фэн Вэй махнул рукой, делая вид, что полностью отрекается от этой компании, и с преувеличенным усердием погрузился в свой свиток. В библиотеке снова воцарилась тишина, но теперь она была тёплой, наполненной пониманием и той странной, прочной связью, которая возникает между теми, кто делит не только учёбу, но и тайны, и прозвища, данные им большим, сложным миром за стенами их школы.