Часть 1

Душа моя болит и тяжко ноет. Всё в теле ослабло, растеряло на длинном тернистом пути свою былую энергию и бодрость... Коли говорить вам, друзья мои, сокровенную правду, то мне уже абсолютно ничего не хотелось, кроме как скрыться, как с шапкой-невидимкой, от всего внешнего мира, беспощадного и столь хладнокровного: лишь порой, при удачной возможности, тихонечко и робко выглядывать из чувства любопытства, дабы уведомить себя обо всех новостях Вселенной. Во времени я давным-давно потерялся, не заглядывая уже который час на тяжело висящие на стене чёрные часы, отчего с трудом сказал бы даже, день сейчас за окном или ночь. Вот только волновало ли меня это? Нисколько. Как и, небось, многие другие личности сего мира, я ощутил на себе непривычное, но параллельно омерзительное чувство, когда в определённый момент тебе становится безразлично, какая под твоими ногами почва, что за безграничная суматоха вихрем танцует вокруг, но не осмеливаясь по неведомой причине схватить и тебя. Как же меня это всё утомило. С момента моего своего рода исчезновения оно преследует везде. Бывает порой, что подойду я мелкими шажками к небольшому окну и пущу свой взор на улочки, хотя это бессмысленное занятие никогда не приносило мне ни малейшей радости. Смотрю, разглядываю, изучаю всё, как прилежный ученик во время учения, - Мать моя родная! И вновь я вижу Её и всё во мне замирает! Мои глаза в очередной раз устремляются желанно на эти нежные, отдающие мягкостью родные черты этого прелестного личика. Как же я бездумно любил Её вьющиеся каштановые, возможно, немного даже злато-рыжеватые волосы, которые так забавно подскакивали вверх и вниз при Её быстрой скромной походке, как у робкого пугливого человека, стремящегося как можно скорее пропасть из вида. Как я одержим был Её на первый взгляд строгими, но, узнав поближе, невинными и заботливыми глазками, окружёнными мелкими, как крупа, веснушками. Во мне словно всё подскакивало, начинало грациозно порхать, когда я видел это Чудо. Мне хотелось бросить всё к чёрту, даже не выйти, а, скорее, выпрыгнуть мигом из первоэтажного окошка и погрузить Её в свои крепкие руки. Думалось мне в ту секунду, что если я только притронусь к Ней, то больше уже никогда в своей жизни не отпущу. Однако мои дурные мечтания, от которых даже лживо ощущал пальцами прикосновения, прерывались, когда видел Её не одну. Ах, так я, всё же, был прав. И вот со стороны выскакивает Её русовласый спутник, особенно обращающий внимание своим беззаботным стилем, золотистой гладкой кожей и... стоит отметить, красивыми чернявыми глазами. Для меня всегда оставалось неразгаданной тайной, какие узы связывали их за руки: я не один раз замечал, как Её приятель обладал нескрываемой непостоянностью, которая проявлялась в том, что девушки, симпатизирующие ему, менялись так же быстро, как постельное белье. То он утверждал, что безумно влюблён в Солнышко, сейчас ходящее рядом с ним, то мы узнаем про какую-то девчонку-скейтбордистку, то про его отношения с ещё одной неизвестной. Что же, я думаю, что вам понятно теперь хотя бы немного об этом субъекте. Вот только не на нем сосредоточено всё внимание... Какое было Её отношение к нему? Когда ещё мы были близки друг с другом, мне казалось, словно я с ума сойду, крыша моя внезапно поедет, всё в моём уме-разуме слетит с катушек и съедет в нескончаемую пропасть, если я не пойму. Кем этот золотавчик был для Неё? Кем?! Только я закрывался в своей маленькой комнатушке, меня заманивала несносная идея отчаянно удариться своей дурной головушкой об стену. Я был марионеткой, пленником, заложником своих бурлящих, как лава, чувств, но не прикладывал ни крошечки усердия, дабы удержать себя спокойным и умиротворенным. Как я даже смел забивать свои мысли такими бредовыми идеями и бессмысленными переживаниями? Мария пресвятейшая, на какие страдания я обрёл себя, сделав для себя волнительное открытие в ту морозную январскую ночь, что люблю, ибо теперь я тужу и с тяжестью дышу, когда вижу рядом с Ней кого-нибудь другого, а не себя. Ошибаться я никак не могу в таковом положении: ревную, да так горячо и ненавистно. По тяжелым стучащим мигреням, пронзительной боли в своей груди я прекрасно знаю, что проник по собственной воле в жесточайшую ловушку, которую покину ой как нескоро. Я понимаю безукоризненно, насколько нелеп мой поступок, но и двинуться себе не могу позволить... А потом слышу скоропостижно секундную трель своего смартфона, но не успел я даже взглянуть на его экран, так уже догадался и предположил, что мне предстоит прочитать. На небольшом расстоянии от моего дома как раз глазел на меня Михаэль - право, человек своеобразного нрава, но именно он стал чуть ли не единственным, кто преподнёс свою помощь, когда было мне и гораздо хуже, чем нынче. Раньше у нас была даже прелестная удача видеться друг с другом в одном классе каждый день, но итого судьба расставила всё по своим местам - я и не возражал. Этот несколько импульсивный, но одновременно и добродушный юноша устремил на меня свои изучающие бирюзовые глаза, выглядывающие из-под нежно-золотистых кудрей длиною чуть выше плеч, и этого подозрительного манёвра я не мог не заметить: сразу становилось ясно, что у человека возник вопрос ко мне, потому своей утомившейся рукой я потянулся к гаджету и прочитал текст краткого, но прямого сообщения: «Снова за Поршей следишь?» В сей момент мне представилось, что я, без жалости и сожаления, брошу телефон в несчастную стенку своей комнаты. Совсем близка, будто в паре метров, возвышалась передо мной уже ослабевшая граница терпения, порушив которую, выдавать себя за смирённую пушистую овечку становится невозможно. Вот надобно было ему задавать этот едкий насмехающийся вопрос! Более того, ответить игнорированием мне не удалось, ведь злую шутку сыграл последовавший сразу телефонный звонок. Теперь меня таки вынудили заговорить: - Когда ты наконец прекратишь отслеживать каждое мое движение? - не удержался и выбросил я молниеносно в трубку. - Я тебе не подопытный кролик, так ты лезешь ко мне из каждого уголка. - У-у-у, чего же ты сразу так грубо со мной? - поступил наигранно-возмущённый ответ Михаэля на мои, однако, беспричинные претензии. Слова кололи, но он знал как никто иной, что не имел я намерений причинить ему боли. Всё же, этот звонкий и неволнующийся голос, всегда, на удивление, обладающий всеми чертами настоящего человека-опоры, я был искренне рад слышать. Думается мне, что, будь мы вдвоём сейчас рядом, заметил бы он мою страдальческую, но благодарную улыбку. - Я всего лишь переживаю за тебя, дружище. К сожалению, возможности видеться часто мы с тобою не имеем, та и на мои сообщения ты порой не отвечаешь, а в повседневной жизни и стены ушки имеют. На днях Виктор говорил мне, что ты ужасно подавлен с недавних пор. Нежели всё настолько дождливо? - Как бы тебе сказать... Коли быть с тобой откровенным, то этот разговор совсем не для телефона. Нет у меня ни малейшего желания вести эту беседу в таких условиях, но раз не тянуть кота за хвост, то я просто смотреть не могу, как Паша гуляет, обнимается и смеётся с другим. Этим всё вкратце сказано тебе. Возможно, что приблизительно такого варианта ответа и ожидал юноша. Следовательно, я услышал загадочное «хм-м-м...», заставившее меня теперь присесть в ожидании на крохотную деревянную табуретку, однако продолжение выявилось быстрее, чем я представлял: - Eifersucht ist eine Leidenschaft, die mit Eifer sucht, was Leiden schafft*, не так ли? Я верю, что тебе сейчас неспроста тяжело, но ты ранишь себя по собственному велению - зачем же ты так? Не возникало ли у тебя хотя бы единожды за эти несколько месяцев, что пора уже наконец отпустить? Ибо время сыпется быстрее, чем в песочных часах, а тебя затягивает в этот мул всё глубже и глубже, что вскоре ты никогда вернуться к нам не сможешь. Задумайся над этим хорошенько. - Молчи ты уже, дилетант психологии... Так, это, наверное, было слишком резко с моей стороны. Замечательно, теперь мне неловко. - Ох, чего же ты так, - вновь успокаивающим тоном заговорил Михаэль со мной дальше, - не стоит волноваться. Тебя за такое я не накажу ни в коем случае. - Возможно, мне надо было бы всего-то передохнуть, - неуверенно предположил я, пытаясь найти метод «лечения» своему кислому настрою. - Но я повторюсь в очередной раз: я не хочу вести этот диалог, хотя бы сейчас. - Ты на все сто уверен в этом? - Да, Михаэль, потому я пойду лучше. Спасибо, что ты мне позвонил, я это вправду ценю, однако угоднее будет, если сейчас я проведу своё время один на один. Мне бы хотелось немножечко утихомирить себя и свои эмоциональные всплески. И на этой бурной ноте я, облегченно вздохнув, положил трубку, подвёл свой негодующий взгляд к потолку и замер. Находился я в прохладном, мятно-свежем помещении, но скорее я ощущал, что меня обволакивала безмолвная пустота, затягивала, задерживала, скрывала от света и нравственно приголубливала, как мама. Так является мне внезапно снова образ моей премилой Пашеньки - снова возвращаюсь в безжалостный слякотный февраль и мелкие мурашки покрывают всё моё утомленное тело, снова колет моё одинокое, встревоженное, юношеское сердце. Я в очередной раз вижу Её перед своими очами, протягиваю беспомощно руки и так хочу дотянуться до Неё, как к солнышку, столь редко появляющимся в моих краях, - так исчезла бесследно! Нет Её теперь больше рядом! Казалось бы, и жива Она по сей день, но без Её присутствия, дополнявшего меня самого, повседневность бытия приобретает несносное уныние. Я не могу без Неё, не могу! Я зверею и бросаю все книги с полок, ранее стоявшие идеально ровно, как под линеечку, я бью бездумно подушки и матрас своими побелевшими кулаками, что в комнатушке поднялась давно забытая пыль, которая теперь заметно витала в воздухе под золотистыми лучами солнца. Убедился я в очередной раз, что не переношу это всё, - и мои иссохшие уста испускают дрожащий всхлип. Но вдруг краешком своего уха я услышал, как медленно отворяется дверца моей коморки. Право, даже развернуться я не смог, ибо ни намёка на любопытство не было у меня узнать, кто виноват в нарушении моего покоя, - скорее, ещё одну-две стрелы пустить метко в мою спину стоило, дабы вывести меня окончательно. Скоро всему придёт конец. Я уже догадывался по крохотным, едва слышным шажочкам, кто вошёл в мою комнату, а, тем не менее, настойчиво продолжал стоять спиной, выглядывая якобы в окно. Человек сзади, вероятно, прислонился ожидающе к старой дверной раме, которая вмиг издала глуховатое потрескивание, но с самого начала не проговорил ни единого слова. Я уже мог представить в своей голове неловкую картину, как этот некто просверливал меня требовательным взглядом, тянул, как кукловод, за ниточки, дабы я, будучи его марионеткой, развернулся с целью начать дискуссию. - Ты как? Этот нежный голос, напоминающий мне стук сотен белоснежных жемчужинок об бесконечную мраморную лестницу, я мог бы узнать из миллионов других. Когда-то, ещё до встречи с Пашей, я этот голос полюбил до потери памяти - по крайней мере, я так долгое время считал. Он меня и вернул буквально в реальный свет. Я юлой повернулся на ноге и пробежался глазами по лицу стоящей напротив девушки. - Хелена... ты давно тут? Думаю, что выглядел я в тот момент крайне ничтожно и нелепо. И неспроста так вышло, ибо меня сейчас чуть ли не словили на горячем. То ли внутренняя паника, то ли искреннее недоумение овладели мной, что даже не знал, как мне действовать. - Нет, едва только пришла, - отрицательно помахала она головой, - но пришла, так уж и быть, на шум. Что здесь произошло? Ох, а книги зачем же ты разбросал? - Я... я не знаю, - говорил я более, чем неуверенно. После секундной паузы поступил ответ: - Что-то явно произошло, не так ли? Ты что-то совсем унылый в последние дни, та и... Боже, да ты весь побледнел. Рассказывай мне, что произошло Теперь я и сам понять не мог, что на меня нашло, чтобы создать такой бардак в помещении, так ещё и под влиянием взрывов эмоций. Ибо сейчас всё, казалось бы, уже наладилось, будто ничего и не было, а последствия дают знать о себе беспардонно. На задумчивом вздохе мои размышления далее полились потоком: - С недавних пор во мне как будто что-то перевернулось и я стал видеть окружающих абсолютно по-другому. Как бы тебе пояснить... Мне почему-то, по неизвестной причине, от всего на душе так тяжело в последнее время, что я практически ко всему даже стал безразличен. Меня якобы ничего не интересует, так что я, по-сути, должен быть апатичен, но только произойдёт какое-нибудь мельчайшее что-то - я изнутри взрываюсь к чертям. Это если вкратце. Я... я правда не понимаю, что со мной происходит, Хелена. У тебя хоть раз в жизни бывало подобное состояние? Она меня не прерывала ни на миг. Эта златовласка и глазу не спускала, изучая каждое странное проявление в моей загруженной мимике, и с особым пониманием кивала, пусть по её взгляду было ясно мне безупречно, что ей не приходилось никогда держать у души подобный тяжелённый валун. Я глядел на неё и мог запросто прочитать в её взоре, как в книге, невинное: «Нет, милый. Я не знаю, о чём ты говоришь. Не понять мне тебя никогда. Прости, умоляю, прошу...» Несмотря на эту тяжесть, Хелена приблизилась или даже подплыла ко мне. Её янтарные миндальные глазки, наполненные нескрываемым волнением, впились в мои, серо-голубые, и они не не имели даже затеи отрываться. С таким же беспокойством разглядывала встревоженная мать своё опечаленное дитя, которое упорно откатывалось поведывать причину своего траура, отчего воздух между ними ставал особенно жарким, пресухим и внушающим нетерпение. Нечто такое же ощущали сейчас и мы. Обычаем, мои друзья, именно я был инициатором долгих зрительных контактов, так как искренне являлся любителем сего дела. Когда-нибудь в жизни было ли у вас это некое прелестное чувство властности и авторитета, когда очами пробиваешь любого человека перед собой? Вот сперва смотрит он на вас в ответ, давав вам знать о присутствии и своего достоинства, однако чем дольше тянется, как нить, эта занятность, тем больший дискомфорт познаёт вдруг на себе ваш собеседник. Какая же радость! Нет, эйфория! Эта мелкая игра настолько бессмысленная, но таки позволяющая порой вкусить желанную победу. В этом мини-состязании я несомненно был искусным мастером. Как же греет изнутри само осознание, что ты - лидер, выше на много ступеней своего оппонента. Тут же и поступает вопрос, пусть и будет это утрированием: почему так любят говорить окружающие, мол участие превосходит победу, когда мы радуемся даже таким мелочам? Это для меня всегда оставалось неразгаданной загадкой. Сегодня мои зрачки целились почасту в пол. Любой другой индивид, который не знал меня достаточно близко, явно поражено заявил бы, что настоящего меня похитили и выставили затем двойника, ибо узнать меня при такой гнусной слабости - задача не из простых. Человек, которым я презентовал себя при всегдашней жизни, растворился и исчез: на месте гордого могущественного льва, наводящего на плебс то страх, то уважение, появился несчастный крошечный котёнок, который настолько беззащитным теперь выглядел, что не устоять и расплакаться стало бы чем-то вовсе не удивительным. Так я и ощутил внезапно тёплые худощавые ручки и как они обхватили да сжали меня. Тело моё вздрогнуло, покрылось мурашками, а голова инстинктивно поднялась с вопросительным: «зачем?» - Тебе ведомо прекрасно, что я не сильна в понимании эмоций. Раньше я считала их проявлением настоящей слабости простолюдинов - возможно, из-за того, что я видела себя превыше остальных и принимала свою апатичность ко всему как идеал, - из тонких алых уст Хелены донёсся еле слышный смешок, в то время как она сменила положение своих рук, пусть они и снова приобрели обнимающий характер. - Говорю это тебе к тому, что я ошибалась. Не так давно я открыла для себя противоестественное новшество, что чувства, эти порой противные химические реакции в нашем мозге - движущая сила. Пусть это для меня и загадка, но удивительно много странных персонажей даже решения принимают под воздействием своего психо-эмоционального фона. Но ты не делай этого ни в коем случае, что бы ни было. Закончила только она мысль, я лишь тогда заметил, что отпустил задержанное почему-то дыхание. То ли напуганно, то ли нехотя, я ослабил и расправил во всю длину руки и скрестил их на спине Хелены, на что та лишь прижала голову к моему плечу, будто не я искал потехи, а она. - Говоришь, что не понимаешь, а всё равно пытаешься помочь. Как так? - посчитав, что нет толку скрывать удивление, прошептал я. - А что мне ещё стоило бы делать? Подумай ведь сам. Когда человек тебе не приятен, то любая вещь, которую он делает, кажется тебе дурной. И ты об этом говорил неоднократно, и я. Потому для тебя не секрет, что мне безразличны практически все люди из списка моих знакомых, в то время как другие способны пойти на любые бестолковые уступки ради тех, кто потом ничем не ответит. Но иногда я этих людей понимаю. Коли дело касается тебя, то я буду готова хоть горы свернуть, дабы тебе помочь в нужную минуту. Мы должны поддерживать друг друга безвозмездно, не так ли? На это я сомнительно пожал плечами. - Может быть. Хотя обязанностью я это не считаю. Потому что думаю я сейчас и понимаю, что той помощи, которую получаю от тебя, я не достоин. - Что-о-о? Ну-ка взгляни на меня, пожалуйста. Я наивно захлопал глазами и спросил: «Для чего?» - и Хелена, не дав ответа, припустила мою голову так, что теперь мы смотрели ровно-ровно на друг друга. Мысленно я бы даже улыбнулся этому: видно, что девчонка хотела со всех наилучших сторон показывать настойчивую сторону своего неповторимого характера. М-да уж, походу я в действительности возмутил своими глупыми заявлениями. А ведь что я уже успел сказать...? - К чему ты говоришь такую чушь? - она возразила и скорчила недовольную гримасу. - Если твоя самодовольная сторона того желает, то я могу пояснить всё значительно проще: ты мне очень дорог, Алекс, и я не хочу даже слышать, чтобы ты рассказывал всякие небылицы, мол не заслуживаешь того или иного. Пусть мне непривычно в таком признаваться и я сейчас буду гореть от стыда, но... Слушай. Ты понимаешь меня как никто другой больше. Раньше я была необщительной и не чувствовала грусти от того, хотя и думала, что все вокруг никогда не смогут принести мне столько радости от общения, но потом появился из ниоткуда ты - и весь мой мир перевернулся с ног до головы! Впервые в своей жизни я ощутила такую... как бы это назвать? Ах да, лёгкость в своей груди... я была искренне рада, что ощутила это. Ты принёс мне радость в жизнь, и я готова привести тысячи аргументов в пользу этого моего утверждения. С какой детской наивностью Хелена смотрела теперь на меня: от одного этого взгляда я чувствовал вдруг, как моё сердце начинало покалывать, а нос - слегка щипать, будто я - крохотная плаксивая девочка, из глаз которой вот-вот польются крокодильи слёзки. Она всегда владела безупречным мастерством ораторского искусства, но я видел однозначно, как она, выливая из себя сии речи, боялась даже притронуться ко мне, взглянуть, выдать тон неправильным путём. «Господи, а что же он сейчас ответит?! Вот обязательно мне было заводить этот разговор? Я априори перегнула палку и ляпнула что-нибудь не то. Дурочка, что ты наделала? Какая же ты глупая, глупая, ужасно глупая! Вот теперь и готовься к последствиям...» - продолжал я дальше читать в её зеркалах, как из маленькой книжечки. И становилось мне от этого тяжело. Быть может, она ожидала мою очередную едкость, которая была бы вовсе не уместной, но факт того, что я был удивительно тронут, взял надо мной верх: склонив набок голову, я выпустил из себя улыбку. - Первый я у тебя такой, небось, да? - игриво лишь спросил. - Да. И надеюсь, что единственный... И уголки её губ поднялись вверх, сотворив нежную, милую улыбку. Зная про флегматизм златовласой, я был не на шутку удивлён этим редчайшим феноменом, что даже округлил свои глаза. И если быть честным с вами, то я тогда признался самому себе, что рад видеть на её юном личике счастье. Хотя мне глубоко всё равно, что творится в душах чуть ли не каждого на Земле, не считая важных и дорогих мне, а если радостно ей, то ещё лучше будет мне. Её счастливые уста были, пожалуй, первым за долгие месяцы, что наконец смогло меня обрадовать - казалось бы, вытянуть из нескончаемой бездны. И мне так непривычно это было! Во мне всё стало вновь играть, снова душа ожила, и я, в итоге, словил себя на необычайной идее: я хочу и буду делать всё, что имею в силах, чтобы видеть эту улыбку как можно чаще. Я сам того не ощутил, как прижал Хелену близко к себе, - думаю, из-за того, что в самом деле желал это сделать. Может, я наконец стал дальше жить? Глубокий вздох покинул мои уста - так мне стало легче... В тот же миг моя мысль прервалась, как незаконченная строка книги, - всё поблекло, время остановилось. Мои глаза распахнулись, словно после глубокого сна. С самого начала я не мог ничего разобрать, однако длилось это не долго: слышу звуки воды. На секунду мне показалось, что я уже давно лежу в старинной деревянной лодке, с трудом держащейся на реке или озерце, и будто вновь вернулся по своей собственной воле в реальность. Казалось это удивительным и чем-то сюрреальным, словно я нахожусь не в настоящем мире сейчас, а во сне. Быть может, я сомнамбула? На тот момент один лишь Бог знал верный ответ на сей вопрос. Понять я мало что мог, потому утомившимися очами пробежался вокруг: всё было загадочным и трудно различимым, как в тумане, но особое внимание привлекло у меня, как в нежной голубизне контрастно отдавали кучи изумрудных треугольников с белоснежными верхушками, растворяющимися к своему концу. Мои легкие наполнились сыроватым сосновым благоуханием, так лишь спустя минуты две или три видение моё вернулось к обычному и стало всё ясно. Видел я всё это время горы, мои родные и любимые. Как давно было то блаженное мгновение, когда я последний раз лицезрел их перед своим отъездом в далекие неизведанные края! Так теперь они в очередной раз рядом со мной - моя отрада и счастье. Мне не хватало этого безграничного сапфирового озера, его могущественности и внушительной глубины, не доставало этих молочных облаков, висящих уверенно над серебристыми холмами, присыпанными белой, как сладкая пудра, снегом. А как же без елей! Мои прекрасные, игольчатые ели, темнохвойные сосны, пихты, лиственницы, способные пережить любую лютую зиму! Они замечательны! Они так красивы! Более того, теперь знаю я, что не один в этом крохотном мире, ибо вижу я в том лесочке человека. Лучезарная улыбка озарила мои губы, силы ко мне внезапно вернулись, а глаза неутомимо засияли. Как же не попытаться тут разглядеть, кому ещё посчастливилось разделить это неописуемо волшебное местечко со мной? Повернув головой в разные стороны, я приподнялся, навострил своё зрение, как у орла, - так и остолбенел, застыл на месте, будто вкопанный. Снова замерещились огненно-каштановые кудряшки у меня, которые распознать я смог мгновенно. «Неужели же это Она? - думалось внезапно мне. - Я начинаю бредить?» А это дивное Видение разворачивается на носочке так же легко, как балерина, и, замечая меня, устремляет удивлённые глазки на меня... Нет, это не может быть! Настолько я сошёл уже с ума, что вижу мою Пашеньку везде, где только можно? Ибо никто больше другой не мог бы иметь этот махонький конопатый носик, румяные щечки, густые и пушистые реснички, а ещё такие утонченные беленькие ручки. Я не могу так больше терпеть, начинаю кричать бездумно, умолять подойти, грести ледяную воду измерзшими покрасневшими руками, лишь бы только увидеть Её поближе! Дежавю - и снова пропала... Мои руки держат девушку, которая могла бы стать идеалом для всех жителей планеты, стоит её только показать. С острым умом она, добрым сердцем, чистой душой, необычайной духовностью. Такую, как она, не любить невозможно, ибо именно о таких мечтают многие; не зря прозвали её прекрасной Еленой - безупречной, несравненной. Но только какой толк в этой прелести, когда со мною рядом нет той, кто окрылил мою тёмную душу, кто научил меня любить? Какой смысл в том идеале, когда им является для меня не она, а Пашенька? Имел я бы только шанс, то всё бросил бы ради моей Богини. - Хелена, моя милая, неповторимая, столь ненаглядная и нежная Хелена! Ты для меня как теплейший лучик света, пробившийся напористо сквозь муссонно-серый покров тучей, страстно желающий согреть и заживить сочащиеся раны моего окаменевшего сердца. Ты - шедевр Господа, который невозможно не любить. Пред твоею любовью, быть может, не смог бы устоять никто во всем свете, ведь ты в самом деле идеальна. Но какую горечь чувствую я в горле, как словлю себя на желании отвернуться от твоей наивной доброты, как трудно мне промолвить в ответ на твои ласковые объятия «не надо», ибо только глубже ты тем самым вводишь ненамеренно свой кинжал мне в горящие груди. Почему ты, будучи с чистейшей, как у юного ангела, душой приносишь мне из безобиднейших намерений столько мучений? Неужто я в самом деле согрешил в то или иное мгновение, дабы заслужить бессонные ночи и неостановимые струи слез, бегущие сильнейшим потоком? О, ответь же мне, meine Liebling**, скажи на это одно хотя бы словечко! А в ответ она молчит. На всё возможное эта девушка могла найти оригинальный ответ, но почему-то именно сейчас она была словно лишена дара речи. Не свойственно ей было это, но я прекрасно понимал, что всё было понято. Молчать или нет - то было уже её право. Мы тихо-тихо держали друг друга заключёнными в объятиях, словно были самыми родными людьми, однако для меня оно никогда не принесёт настоящего счастья. Плачу... бесшумно, но так горько, будто перед покойником. Я сам обрёк себя на страдания, но изменить ничего не могу. Когда же успел я так беспощадно согрешить, дабы заслужить такого наказания? ___________________________ * «Ревность — это безудержная страсть находить себе новые и новые страдания» ** «Моя дорогая»