Часть 7

Первый поцелуй Вечер опустился на академию тихо и незаметно — как это бывает поздней осенью, когда день словно тает, растворяясь в сиреневых сумерках. Мы с Кёко всё ещё сидели в старой беседке: я прислонился к деревянному столбу, а она — напротив, сложив руки на коленях, смотрела, как последние лучи солнца окрашивают верхушки деревьев в медный цвет. — Уже поздно, — тихо сказала Кёко, но не двинулась с места. — Скоро станет совсем холодно. — Ещё пять минут, — попросил я. — Просто… хочется запомнить этот день. Она улыбнулась — чуть заметно, но так, что у меня внутри что‑то дрогнуло. Мы долго молчали. Где‑то вдалеке заскрипели качели — наверное, Аой опять качалась, напевая себе под нос какую‑то песенку. Ветер шевелил листья вокруг беседки, шуршал, будто перелистывал страницы старой книги. Я посмотрел на Кёко: её профиль чётко вырисовывался на фоне угасающего света, прядь волос упала на плечо, а глаза были задумчивыми, далёкими — и в то же время такими близкими. Неожиданно она повернулась ко мне: — Макото… Голос прозвучал непривычно мягко, почти робко. Я встрепенулся: — Да? Она помедлила, потом тихо сказала: — Спасибо. За всё. За то, что ты есть. За то, что не даёшь мне замкнуться в себе. За то, что… веришь в меня, даже когда я сама в себе сомневаюсь. У меня перехватило дыхание. Я не знал, что ответить — слова казались слишком грубыми для этого момента. Вместо этого я осторожно протянул руку и коснулся её ладони. Кёко не отдёрнула руку. Наоборот — её пальцы слегка сжались вокруг моих. — Кёко, — я заговорил почти шёпотом, — ты для меня… больше, чем просто друг. Ты — тот человек, рядом с которым я чувствую, что всё возможно. Даже здесь. Даже сейчас. Она подняла глаза — и в них было столько тепла, столько искренности, что у меня закружилась голова. Медленно, почти нерешительно, я наклонился к ней. Кёко не отстранилась — лишь на мгновение прикрыла глаза, а потом… Наш первый поцелуй получился лёгким, как осенний лист, коснувшийся земли. Нежным, трепетным, полным невысказанных слов и обещаний. Всего на мгновение — но в нём было больше правды, чем во всех речах на классных судах, больше тепла, чем в сотне костров. Когда я отстранился, Кёко улыбнулась — по‑настоящему, открыто, без маски хладнокровия. Её щёки слегка порозовели, но взгляд оставался ясным и уверенным. — Вот так, — тихо сказала она. — Теперь я точно знаю: даже в этом безумном мире есть вещи, которые стоят того, чтобы за них бороться. Я сжал её руку крепче. — И мы будем бороться. Вместе. Она кивнула, и мы снова замолчали, слушая, как ветер играет листьями за пределами беседки. Но теперь между нами было что‑то новое — хрупкое, светлое, настоящее. И я знал: что бы ни случилось завтра, этот вечер останется со мной навсегда. *** 30 мая, день. На следующее утро всё в академии будто переменилось. Даже воздух казался светлее, а тени — не такими зловещими. Мы с Кёко шли по коридору бок о бок, и я ловил на себе любопытные взгляды других учеников. Кто‑то улыбался, кто‑то перешёптывался, но в этот раз в атмосфере не было ни капли враждебности — только тёплое любопытство. — Кажется, все уже знают, — тихо сказал я, слегка коснувшись руки Кёко. Она чуть пожала плечами, но в уголках её губ пряталась улыбка: — Видимо, слухи распространяются быстро. В столовой нас встретили аплодисментами. Аой первой вскочила со своего места и бросилась к нам: — Наконец‑то! — она обняла нас обоих разом, чуть не сбив с ног. — Я так рада за вас! Чиба подошла следом, лукаво подмигнула и хлопнула меня по плечу: — Долго же вы тянули, Наэги. Мы уже начали делать ставки! Я покраснел: — Да мы… это вышло само собой. Ничего такого. — Ничего такого? — Аой возмущённо всплеснула руками. — Это же так романтично! В беседке, на закате… Кёко слегка нахмурилась, но я заметил, как она с трудом сдерживает улыбку. — Откуда вы всё это знаете? — спросила она. — Ну, — Чиба заговорщицки понизила голос, — кое‑кто видел, как вы сидели там, держась за руки. И, знаешь, это было так трогательно, что даже Монокума не стал вмешиваться. Мы с Кёко переглянулись и одновременно рассмеялись. В этот момент экран на стене ожил, и на нём появилось лицо Монокумы. Но вместо привычной ехидной ухмылки на его морде читалось что‑то вроде… одобрения? — Поздравляю влюблённую парочку! — провозгласил он. — В рамках «убийственной игры» официально разрешаю вам быть счастливыми… пока что‑то не пойдёт не так! Ха‑ха‑ха! Аой закатила глаза: — Вечно он всё испортит. Но настроение это не испортило никому. После завтрака к нам подошли и другие: Хифуми робко пожелал счастья, Токо пробормотала что‑то про «банальную романтику», но улыбнулась, а Бьякуя, к нашему удивлению, коротко кивнул и бросил: — Надеюсь, это не помешает вам сохранять ясность ума. — Не помешает, — твёрдо ответила Кёко. — Наоборот, поможет. Ближе к обеду кто‑то украсил наши шкафчики гирляндами из осенних листьев и маленькими бумажными сердечками. На доске объявлений красовалась самодельная открытка с коряво нарисованными фигурками, держащимися за руки, и надписью: «Поздравляем Макото и Кёко! ♥» Я покачал головой, разглядывая это творение: — Похоже, вся школа решила устроить нам праздник. Кёко посмотрела на открытку, потом на меня: — Это… неожиданно. Но приятно. — Правда? — я улыбнулся. — Значит, ты не против? — Совсем не против, — она взяла меня за руку. — Спасибо им. За то, что разделили с нами этот момент. Мы стояли у доски, окружённые улыбками друзей, и впервые за долгое время я почувствовал: мы не одни. Нас поддерживают. И даже в этой безумной игре есть место для чего‑то светлого — для дружбы, для заботы, для любви. — Пойдём, — Кёко слегка потянула меня за руку. — У нас ещё много дел. Но теперь мы будем делать их вместе. — Вместе, — повторил я и сжал её ладонь. — Всегда. Я никогда не думал, что буду настолько счастлив. Книга Макото Спустя несколько недель после того, как школа поздравила нас с Кёко, я начал замечать, что всё пережитое — страхи, надежды, моменты радости среди отчаяния — словно просится наружу. Слова крутились в голове, выстраивались в предложения, а те — в целые главы. И однажды утром я сел за стол, достал старую тетрадь и начал писать. Кёко застала меня за этим занятием на следующий день. Я сидел в библиотеке, окружённый стопками книг и листками с заметками, и что‑то быстро строчил в тетради. — Что это? — тихо спросила она, склонившись над моим плечом. Я вздрогнул и захлопнул тетрадь: — А, это… Просто кое‑что записываю. Ничего особенного. Она села рядом и мягко, но настойчиво попросила: — Покажи. Я помялся, потом вздохнул и протянул ей тетрадь: — Ну… Я пытаюсь описать всё, что с нами случилось. Не как расследование, не как улики — а как… историю. Нашу историю. О надежде, дружбе и о том, как даже в самом тёмном месте можно найти свет. Кёко открыла тетрадь и начала читать. Её глаза скользили по строчкам, а лицо оставалось непроницаемым — но я заметил, как чуть дрогнули уголки губ, когда она дошла до описания нашего вечера в беседке. — Это… искренне, — сказала она наконец. — Ты не приукрашиваешь, не драматизируешь. Просто рассказываешь правду — так, как её чувствуешь. — Спасибо, — я выдохнул с облегчением. — Я боялся, что получится слишком наивно. — Нет, — Кёко закрыла тетрадь и вернула мне. — Именно это и нужно. Кому‑то, кто сейчас боится или потерял надежду, эти слова могут помочь. Вдохновлённый её словами, я продолжил писать. Дни складывались в недели, страницы — в главы. Я описывал: Первые дни в академии, полные тревоги и недоверия, моменты, когда мы с ребятами начинали друг другу доверять, наши с Кёко разговоры у окна, у пруда, в беседке, тот вечер, когда всё изменилось, поддержку наших друзей, их улыбки и веру. Когда книга была закончена, я показал её Кёко. Она прочитала от корки до корки, иногда задерживаясь на каких‑то строчках, иногда едва заметно улыбаясь. — Макото, — сказала она, закрывая последнюю страницу, — это больше, чем просто история. Это напоминание. О том, что даже здесь, в этой игре, мы остаёмся людьми. Что дружба и любовь сильнее отчаяния. — Я хотел, чтобы это читали не только мы, — признался я. — Чтобы каждый, кто чувствует, что сдаётся, открыл эту книгу и вспомнил: надежда есть всегда. Даже когда кажется, что выхода нет. Мы решили поделиться книгой с остальными. В один из вечеров мы собрались в общей гостиной. Я сел в центре, открыл первую страницу и начал читать вслух. Сначала слушали настороженно. Потом Аой тихонько вытерла слезу. Чиба перестала крутить в руках карандаш и замерла, внимательно слушая. Даже Бьякуя слегка расслабил плечи и откинулся на спинку кресла. Когда я закончил последнюю главу, в комнате повисла тишина. Потом раздались аплодисменты — сначала робкие, потом всё громче. — Это потрясающе, Макото! — воскликнула Аой. — Ты так всё описал, будто я снова там, с вами! Чиба хлопнула меня по плечу: — Не думал, что ты на такое способен. Серьёзно, это круто. Бьякуя кивнул: — Ты сумел передать то, что многие из нас чувствуют, но не могут выразить. Это ценно. Кёко улыбнулась мне — тепло и гордо: — Я же говорила, что это нужно людям. С тех пор книга ходила по рукам. Кто‑то перечитывал любимые главы, кто‑то оставлял на полях заметки, кто‑то просто держал её под подушкой, чтобы чувствовать, что он не один. Однажды вечером мы с Кёко сидели в той самой беседке. Я держал в руках потрёпанную тетрадь — уже не просто рукопись, а что‑то большее. — Знаешь, — сказал я, глядя на закат, — кажется, это и есть мой вклад. Не раскрывать убийства, не побеждать в судах… а напоминать всем, что мы живы. Что мы чувствуем. Что мы надеемся. Кёко сжала мою руку: — И это, Макото, может быть самым важным из всего, что здесь происходит. Я улыбнулся и положил голову ей на плечо. Где‑то вдалеке снова заскрипели качели, а ветер шелестел страницами книги — книги о надежде, которую мы создали вместе.