☘

      Киаран лежит на боку, завернувшись в кокон чужого спальника, подтянув колени к груди насколько это возможно. Хочется стать меньше, совсем незаметным, ускользнуть из этой реальности, где он — жертва безумцев, не умеющих слышать разум, только свои чертовы убеждения. Хочется согреться — могильный холод просачивается сквозь ткань, сквозь кожу, пробирает до костей.              Снаружи, за тонким нейлоном, потрескивает догорающий костер, и звук этот кажется единственной ниточкой, связывающей его с той стороной жизни, где есть свет и тепло. Не то чтобы ему было теперь часто доступно и то, и другое.              Тело ломит. Каждая мышца, каждый сустав ноют тупой, изматывающей болью, словно его перекрутили, как мокрую тряпку, а потом бросили сохнуть на морозе. Слишком много сил ушло на то, чтобы просто выжить. Слишком много его собственной энергии выпил этот проклятый лес.              Или, точнее, то, что прячется в нем.              Киаран закрывает глаза, но перед внутренним взором тут же встают черные, извивающиеся корни, сплетающиеся в гротескные фигуры.              Он слышит шепот, от которого кровь стыла в жилах, а ноги подкашивались от первобытного, неконтролируемого ужаса. Он помнит, как бежал, не разбирая дороги, как ветки хлестали по лицу, а он даже не чувствовал боли — только потребность убраться прочь, спрятаться, затаиться. И помнит, как силы оставили его, как он рухнул на землю, уверенный, что это конец.              А потом появилась миз Роген.              Киаран сжимается в комок. Даже мысль о ней отзывается холодком вдоль позвоночника, не имеющим ничего общего с ночным морозом.              Она нашла его, и вместо того, чтобы добить — а он был уверен, что именно так она и поступит, — она развязала его.              Он помнит ее руки — сильные, грубые, которые тащили его, перекинув через плечо. От нее пахло потом, металлом и тем самым страхом, который пропитал весь этот лес. Он боялся ее, но того, что скрывалось в лесу, он боялся куда больше.       И она тоже.              Сейчас, лежа в палатке, он прокручивает в памяти приглушенные, но для его обострившегося от опасения за свою жизнь слуха вполне различимые голоса мистера Доу и мистера Махелоны.              — …он тобой питается? Уже?              — Это было ожидаемо.              — Ну так давайте просто убьем его.              Киаран слишком устал, чтобы вернуться к ним и поспорить с этим. Он ожидал этого. С самого начала, с той секунды, когда мистер Доу раскрыл его там, в Кэрсиноре. Он знал, что ни один из них не видит в нем ничего, кроме угрозы, чудовища, которое нужно уничтожить.              Но одно дело — знать это умом, и совсем другое — слышать, как это произносят вслух. Так просто и обыденно, словно обсуждая что-то естественное. Хотя, пожалуй, убийства для них в порядке вещей?              Киаран прикрывает глаза, чувствуя, как к горлу подкатывает горький ком бессильной злости. На них, на себя и на всю эту чудовищную несправедливость.              Он не выбирал рождаться таким. Он не выбирал этот голод, который сейчас, когда силы на исходе, начинает просыпаться с новой, пугающей силой.       Он не выбирал мистера Махелону.              Это просто случилось, и теперь его жизнь зависит от человека, который спокойно рассуждает о том, что его «можно убить в любой момент». От человека, который стоит сейчас там, у костра, излучая это невозможное, сводящее с ума тепло.              Киаран чувствует его даже сквозь ткань палатки, сквозь разделяющие их метры холодного воздуха. Это тепло манит его, как огонь манит замерзшего путника.              И это самое страшное.              Киаран хочет подойти к нему, сесть рядом, впитать хоть каплю этого тепла. Он знает, что мистер Махелона снисходительно позволил бы ему это, и это унизительно — зависеть от того, кто видит в тебе лишь временную помеху, досадное недоразумение, которое рано или поздно устранят. Унизительно тянуться к тому, кто для тебя — и источник жизни, и потенциальный палач.              В памяти всплывают слова, сказанные ему у костра: «Жить ведь хочешь?»              Хочет ли он?              Чего он точно не хочет — умирать. Не здесь и не сейчас.              В Кэрсиноре, в пекарне, было, оказывается, так легко. Люди приходили, заказывали кофе и боксти, смеялись, спорили, флиртовали, злились из-за мелочей. Он просто стоял за стойкой или сновал по залу, стараясь не привлекать лишнее внимание, впитывая эту какофонию чувств, словно растение — солнечный свет. Этого хватало. Он никогда не брал лишнего, не вредил никому. Этого было достаточно, чтобы жить.              А потом появились они.              Высокая, шумная женщина с резкими чертами лица и насмешливым взглядом. Миз Роген. Слишком напористая и громкая, смотрела на него с этим своим раздражающим, оценивающим прищуром, словно прикидывала, как с ним можно поиграть, и ее эмоции — острые, колючие — были почти осязаемы.              А еще был мистер Махелона.              Огромный, в нелепой яркой куртке, совершенно неуместный в промозглом ирландском утре. Он улыбался солнечно, и Киарану вдруг стало не по себе. Он не понял этого чувства сразу, списал на усталость и недосып.              А потом мистер Махелона передал ему деньги — слишком много, просто ссыпал горсть монет в ладонь, — и их пальцы соприкоснулись. Всего на мгновение, но Киарана словно ударило током.              Это было похоже на то, как если бы внутри него, в той самой пустоте, где всегда жил голод, вдруг разверзлась бездна, и в нее хлынул поток чего-то невероятно яркого, теплого, живого. Он отшатнулся, чувствуя, как дрожат пальцы, и едва не рассыпал монеты по полу.              Он не понимал, что произошло. Он никогда не испытывал ничего подобного.              Только позже, когда они ушли, а он остался стоять за стойкой, глядя на закрывшуюся дверь, до него начало доходить. Он слышал об этом от матери. Слышал, но не ждал, что это случится с ним. Особенно так.              Запечатление.              Самая страшная вещь для любого леннан-ши: обрести свой единственный, неиссякаемый источник и в то же время обречь себя на абсолютную зависимость.              Теперь, лежа в холодной палатке, он снова и снова прокручивает в голове этот момент: соприкосновение пальцев, тепло кожи, улыбку, от которой внутри все сжималось страхом и жаждой.              Он ненавидит себя за то, что не может перестать об этом думать; за то, что его тянет к человеку, который с такой легкостью говорит о его смерти. Ненавидит свою слабость, свой голод, свою природу.              Снаружи снова раздаются голоса. Киаран замирает, вслушиваясь, но говорят слишком тихо, голос миз Роген раздраженный, и Киарану удается лишь уловить, что она никак не может уснуть.              Киаран ежится, чувствуя ее взгляд даже сквозь палатку. Этот взгляд, который она бросает на него каждый раз, когда он осмеливается поднять на нее или мистера Махелону глаза, обещающий ему мучительную смерть.              Он — угроза ее «детке», самому важному человеку в ее жизни. Как-то раз она обронила обещание выдавить Киарану глаза, если он будет слишком долго на него смотреть. И он верит ей в этом абсолютно и безоговорочно.              Он научился частично прятать страх за маской безразличия, за вежливыми «миз Роген» и «мистер Махелона». За упрямо вздернутым подбородком, когда она в очередной раз называет его «вампиренышем» или «паразитом».              Глупая гордость — единственное, что у него осталось, и она рушится с каждой секундой, проведенным в этом кошмаре. Рушится под тяжестью голода, страха и этой унизительной, непреодолимой тяги к человеку, который для него и спасение, и погибель.              Ему хочется разозлиться. Вскочить, выйти из палатки, закричать им в лицо, что он не выбирал эту проклятую связь. Что он не просил, чтобы его тащили в этот адский лес. Что он просто хочет жить, и это не делает его монстром.              Или… делает?              Но у него нет на это сил. Вся его злость, вся обида и боль словно тонут в вязком болоте истощения, остается только лежать и ждать рассвета, когда его снова вытащат из палатки, словно вещь, и поведут дальше в пугающую неизвестность.       Ждать, когда миз Роген решит, что он больше не нужен, или пока нечто из леса не прикончит мистера Махелону. Или самого Киарана, что казалось теперь не самым худшим вариантом.              Запечатление — не романтическая связь из сказок, а петля на шее, другой конец которой держит человек, который в этом вовсе не заинтересован. А еще он смертен, особенно смертен в этом лесу, и Киарану совершенно не хочется проверять на практике, что случится, если он останется без источника сил раньше, чем от него избавятся.              Снаружи снова раздаются шаги, на этот раз они приближаются и останавливаются прямо у входа в его палатку. Киаран задерживает дыхание.              — Не спишь, — это не вопрос. Голос мистера Махелоны звучит без упрека, но Киаран отчего-то чувствует перед ним вину, словно бы разочаровал его.              Он молчит, не зная, что ответить. Правду?              «Я не могу уснуть, потому что мое тело разрывается от голода, а единственное, что может мне помочь, — это вы, но я скорее умру, чем попрошу об этом, потому что вы для меня — ходячее знамение смерти»?              — Я буду дежурить до утра здесь неподалеку. Если ты… — он не договаривает, оставляя Киарана теряться в догадках.              Он не понимает, что ему ждать, и это негласное дозволение — оружие против него или отголосок сострадания? Боится ли мистер Махелона, что Киаран может причинить ему вред или понимает все же, что они — те, в чьих руках власть над жизнью Киарана, а вовсе не наоборот?       Киаран чувствует его присутствие каждой клеточкой своего измученного тела. Этого недостаточно, чтобы насытиться, но достаточно, чтобы дожить до рассвета.              Он все еще голоден, ему все еще страшно, но пусть даже так — он больше не один в этой темноте, и это — единственное, что у него есть в этой новой жизни, которой счет пошел на дни, если не на часы.       Киаран закрывает глаза.