Что такое жизнь?

      Во втором классе Яна Грей впервые поняла, что мир её не любит.       Она вышла во двор — сбежала от бабушкиного «сядь за уроки, потом гулять». На детской площадке, возле скрипучих качелей, стояли двое: девочка и мальчик, оба смуглые, черноволосые, явно брат с сестрой. Девочка была мелкая, с двумя хвостиками и огромными чёрными глазами, которые смотрели на мир настороженно, как у зверька.       Яна села на свободные качели. Она всегда на них сидела.       — Привет, — бросила не глядя, чувствуя себя крайне некомфортно.       — Ты кто? — спросила девочка, осматривая вместе с братом девочку, подсевшую к ним.       — Яна.       Они засмеялись. Не зло — скорее, глупо, по-детски, но Яна запомнила этот смех навсегда. Он врезался в неё острее, чем любые слова, ведь девочка и сама была не в восторге от своего имени. Она слезла с качелей, покраснела от злости и посмотрела на них исподлобья — тяжёлым, недетским взглядом, который потом станет её компаньоном до конца жизни, — и ушла, не оборачиваясь.       Сара Шин потом скажет, что запомнила именно этот взгляд. Что он преследовал её годами, пока они не оказались за одной партой в пятом классе.       В пятом классе их посадили вместе на литературу. Они до сих пор помнят ту самую третью парту второго ряда, которая стала невольным посредником к их крепкой дружбе. Яна к тому времени уже читала под партой «Преступление и наказание» — стащила у бабушки из шкафа, потому что та говорила: «Тебе ещё рано, ты ничего не поймёшь». Яна понимала. Особенно момент, где Раскольников стоит над старухой и думает, что имеет право. Она часто думала об этом, глядя на свою бабушку.       Сара сидела рядом и рисовала на полях тетради монстров. Мелких, зубастых, с множеством глаз. Яна косилась на рисунки и молчала, пока Сара вдруг не спросила шёпотом:       — Ты реально это читаешь?       — Отвали.       — Я просто спросила. У меня брат в старших классах, он говорит, это скучно.       — Твой брат идиот.       Сара замолчала. Яна думала, что обидела её, но через минуту к ней подвинули тетрадь. Рядом с монстром было написано корявым почерком: «я тоже так думаю».       Яна хмыкнула и подвинула свою тетрадь в ответ. На полях «Преступления и наказания» она вывела: «Яна Грей. Запомни».       Сара запомнила.       Они начали общаться, но продлилось это не так долго. Через какое-то время девочки поссорились из-за глупостей. Кажется, не поделили пачку чипсов. И больше не обращали друг на друга внимание, находя перспективы в общении с другими. В коридорах школы они часто сталкивались взглядами, видя, как каждая из них нашла утешение в компаниях с другими девочками. И это правда обнадёживало.       В восьмом классе Сара перешла в лицей — семья переехала, родители решили, что обычная школа «не даёт перспектив», и впервые это стало толчком к чему-то судьбоносному. Яна осталась в своей старой школе, в классе, где половина парней уже стояли на учёте, а учителя пили валерьянку перед каждым уроком. Они и не думали, что снова начнут общаться, но вышло наоборот: разлука сделала их только ближе.       Апрель две тысяча двадцать третьего года. До экзаменов чуть больше месяца.       Они шли от репетитора по географии — ходили к одному и тому же смешному дядьке, который готовил и школьников, и лицеистов. Яна сдавала общество и географию. Сара — общество и английский. Репетитор жил на другом конце района, и дорога обратно занимала минут сорок пешком — достаточно, чтобы успеть обсудить всё на свете.       Яна купила в ларьке пачку чипсов и два стаканчика кофе из автомата. Кофе был отвратительный, но горячий. Они шли мимо серых панелек, по очереди засовывая руки в пачку, и говорили.       — Бабка вчера устроила, — Яна говорила спокойно, почти равнодушно, но пальцы, сжимающие стаканчик, побелели. — Из-за пробника по обществу. Пять баллов не хватило до пятёрки. Она сказала: «Ты позорище, твоя мать такая же была, и посмотри, где она. Без образования ты никто, и я из тебя человека сделаю, даже если ты будешь сопротивляться», — перекривляла она старуху.       — Это же почти пятёрка, — тихо сказала Сара.       — Ей вообще похуй. Ей надо, чтобы я была идеальной, как будто это вообще возможно. Я ненавижу её, Сара. Ненавижу так, что иногда лежу ночью и представляю, как она умирает, или я её убиваю. Представляю её похороны, свою свободу. А потом мне становится стыдно, и я начинаю ненавидеть себя за эти мысли.       Сара молчала. Она знала о бабушке Яны всё. Знала, что мать Яны ушла, когда той было четыре, и оставила ребёнка своей свекрови со словами «мне некогда». Знала, что отец строит свою жизнь с другой семьёй, и ему просто не нужна старшая дочь. Знала, что бабушка не бьёт — только словами, но слова бьют больнее.       — Мои вчера устроили из-за английского, — сказала Сара, глядя под ноги. — Я получила четыре за контрольную. Четыре, Яна. Мать сказала, что я её разочаровываю. Отец добавил, что в моём возрасте он уже сам зарабатывал и помогал семье, — девушка ухмыльнулась краем губ, будто это её смешит.       Они замолчали. Вокруг кипела обычная жизнь района: орали дети, лаяли собаки, из открытых окон неслась попса. Обычная жизнь, от которой обеих тошнило.       — Я иногда думаю, — начала Сара, — что было бы, если бы мы просто исчезли. Не умерли. Просто шагнули куда-то. В другой мир. Как в аниме. Где нет родителей, бабушек, учёбы. Где можно не существовать, а именно жить.       — И где мы вместе, — добавила Яна и тут же пожалела.       Сара покраснела. Яна сделала вид, что не заметила.       Они дошли до перекрёстка, где их пути расходились. Саре — в сторону лицея, потом домой, в квартиру, где нет замка на двери и мать постоянно контролирует. Яне — к школе, потом домой, к бабушке, которая встретит на пороге с вопросом «почему так долго?» и будет сверлить взглядом, пока Яна не запрётся в своей комнате.       — Завтра увидимся? — спросила Сара, обнимая подругу.       — Конечно, — тихо произнесла Яна, отвечая на объятия.       Они стояли ещё минуту, не решаясь разойтись. Потом Яна резко развернулась и пошла, не оборачиваясь. Она не умела прощаться.       Май две тысяча двадцать третьего года. Жара. Бессонница.       Одиннадцатого числа Саре исполнилось пятнадцать. Яна пришла к ней вечером, когда гости уже разошлись и родители уехали провожать родственников. Они сидели в комнате Сары, на узкой кровати, и Яна протянула ей маленькую коробочку.       Внутри лежало серебряное кольцо. Простое, тонкое, возможно даже несколько дешёвое. Внутри гравировка: «Пропасть на двоих».       — Ты еблан, — сказала Сара, но голос дрогнул.       — Ахуела? Я вообще-то нечасто тебе подарки делаю. Это типа… ну, мы же с тобой как две пропасти. Или ещё какая-то философская хуйня. Короче, носи.       Сара надела кольцо на средний палец. Оно подошло идеально.       — Спасибо, — неловко пробормотала девушка.       — Да ладно, мы то обе знаем, что самый лучший твой подарок это я, — подмигнула Яна и рассмеялась, на что её подруга просто закатила глаза.       Какое-то время девушки сидели в тишине, каждая думая о чём-то своем, пока Сара не заговорила.       — Яна.       — Что?       — Я боюсь.       — Чего?       — Всего. Что мы никогда не вырвемся. Что я так и буду всю жизнь терпеть родителей. Что ты устанешь от того, что я постоянно ною, и уйдёшь. Что я останусь одна.       Яна взяла её за руку, переплетая пальцы. Пальцы у девушки всегда были холодные несмотря на жару, когда как у Сары тёплые и очень мягкие.       — Я не уйду. Ты единственное, что у меня есть, Сара Шин. Всё остальное неважно. Бабка, школа, этот ебучий район. А ты мой соулмейт.       — Ты тоже, — прошептала Сара. — Ты тоже мой соулмейт.       В коридоре послышались шаги — вернулись родители. Яна вскочила.       — Мне пора.       — Останься.       — Не могу. Бабка будет орать.       — Пожалуйста.       Яна посмотрела на неё и осталась. Написала бабушке: «ночую у подруги, готовимся вместе к экзаменам». Телефон тут же разорвался от звонков. Яна выключила звук и легла рядом с Сарой.       Они пролежали всю ночь, глядя в потолок и разговаривая шёпотом. О том, как уехать из России. О Питере, где каналы и крыши. О том, что после девятого можно поступить в колледж и свалить. О том, что они снимут квартиру на двоих, и там будет замок на двери, и никто никогда не войдёт без стука.       Утром она вернулась домой. Бабушка встретила её на пороге с серым от ярости лицом.       — Ты где была? Я всю ночь не спала! Ты хоть понимаешь, как я переживала?       — У подруги. Готовились к экзаменам.       — У какой подруги? У этой, из лицея? Она тебя до добра не доведёт. Ты посмотри на себя — волосы как у мальчика, одежда как с помойки. Я тебя растила не для этого.       Яна молча прошла в свою комнату и закрыла дверь. Села на кровать, обхватила колени руками. Сердце колотилось где-то в горле. Она ненавидела этот страх. Этот животный, липкий ужас перед старухой, которая её вырастила. Которая била словами, а не руками, но оставляла синяки в душе, которые не заживали годами.       На телефон пришло уведомление — Сара. «ты как? сильно орала?»       Яна быстро набрала ответ: «норм. выживу».       Сара ответила сразу: «я тебя люблю».       Яна смотрела на эти слова и не знала, что ответить. Не «люблю тебя как подругу», не «люблю тебя, брат». Просто «я тебя люблю». Так, как говорят один раз и навсегда.       Она набрала: «взаимно брат» — и стёрла. Набрала снова. Снова стёрла. Потом просто выключила телефон и легла лицом в подушку. Она струсила. Как всегда.       Двадцатое мая две тысяча двадцать третьего года. До экзаменов десять дней.       Они встретились после репетитора. У Яны болела голова от полномочий органов власти и географических координат, которые она путала. Сара выглядела не лучше — под глазами залегли тени, волосы нечёсаные, в руках мятая тетрадка по английскому.       — Я уже заебалась, — в сердцах выдохнула Яна, когда они вышли на улицу. — Я серьёзно. Каждый день одно и то же. Школа, дом, крики, учёба, снова крики. Я просыпаюсь и думаю: смысл? Зачем я это делаю? Ради чего?       — Ради Питера, — тихо сказала Сара. — Ради колледжа. Ради того, чтобы свалить.       — А если не получится? Если мы завалим экзамены? Или поступим, но бабка меня не отпустит? Или твои родители скажут, что ты должна остаться здесь, рядом с ними?       Сара молчала. Она знала, что Яна права. Родители никогда её не отпустят. Они слишком боятся потерять контроль. Слишком привыкли, что она их удобная, послушная дочь, последняя надежда.       — Пойдём в парк, — сказала Яна.       Там, среди ржавых китайских домов и речки, которая уже давно заросла травой и камышами, было их место — старая скамейка, на которой они сидели годами. Место, где они смотрели на мимо проходящих прохожих, которые никогда не обращали на них внимание. Их никто не замечал и не слышал.       Яна закурила. Сара как обычно затянулась её сигаретой шоколадного Чапмана только пару раз, чтобы по приходе домой от неё несильно пахло табаком.       — Я короче смотрела «Магическую битву», — сказала Яна, выпуская дым. — Так вот, про Годжо и Гето. Гето хотел создать мир только для магов, где им не придётся страдать. А Годжо не смог его остановить. Потому что понимал, что Гето прав.       — К чему это?       — К тому, что мы с тобой буквально Годжо и Гето. Ты та, кто понимает. А я та, кто не может терпеть.       Сара сорвала травинку, покрутила в пальцах.       — Я хочу сдохнуть, Яна, я бы напичкалась таблетками, — сказала она тихо. — Я заебалась жить, лично мне терять нечего.       — Понимаю, — Яна затянулась. — Мне тоже. Почему просто нельзя заснуть и не проснуться?       Сара не вздрогнула. Она аккуратно сломала сухую травинку пополам, потом сложила крестом.       — Каждое утро, когда слышу, как мать гремит посудой на кухне, я закрываю глаза и представляю, что уже мертва. Никто не орёт, что я бездарь. Никто не ждёт от меня подвигов, хотя я даже английский на пять сдать не могу без божьей помощи.       Яна глубоко затянулась, щурясь от дыма, лезущего в глаза.       — Знаешь, в чём прикол? Мы не хотим умирать по-настоящему. Мы просто хотим избежать трудностей. Смерть — это страшно.       — Страшно не умереть, — тихо ответила Сара. — Страшно очнуться после падения инвалидом.       — Нет, Сара. — Яна затушила окурок о подошву кед. — Страшно — это прожить долгую жизнь и понять в шестьдесят лет, что ты прожила её зря, боясь сделать шаг. Лучше сдохнуть сейчас, пока мы ещё молодые и красивые, пока мы ещё мы.       Сара повернулась к ней. В её огромных чёрных глазах, тех самых, что смотрели на мир зверьком из-под хвостиков в восемь лет, сейчас стояла не боль. Стояла смертельная усталость человека, который тысячу лет тащил камень в гору, и вот он увидел обрыв.       — Когда? — едва шевеля губами, спросила она.       — Двадцать третьего. Мы устроим свой экзамен. На смелость, — Яна усмехнулась уголком рта. — Просто представь их рожи. Они ведь нас не оплакивать будут, а злиться: «Мы столько сил, денег, лет в них вложили, суки неблагодарные». Пусть подавятся своей любовью.       Сара молчала минуту. Ветер трепал её волосы, пушил камыш у реки. Где-то за их спинами ездили машины, счастливые парочки изредка проходили мимо, держась за руки.       — А если там ничего нет? — спросила она.       — Значит, мы этого даже не узнаем, — пожала плечами Яна. — Это перестанет быть нашей проблемой. Но знаешь, что я думаю? — она взяла подругу за руку, чувствуя холод тонких пальцев. — Какая, блядь, разница? Главное, что там нет чужих сценариев. Там мы идём только туда, куда захотим. И если мне дадут выбор — родиться заново или кануть, — я кану. Лишь бы вместе с тобой.       — «Пропасть на двоих», — прошептала Сара, глядя на ободок серебряного кольца.       Они ещё долго сидели в тишине. Философия отказа от бытия вытеснила страх перед небытием. Две девочки смотрели в бездну, и бездна махала им рукой, обещая покой.       Двадцать второе мая две тысяча двадцать третьего года. Вечер.       Они стояли на крыше девятиэтажки, где жила Яна. Крыша была запачкана голубиным помётом и осколками дешёвого стекла. Люк на чердак был распахнут, как пасть, готовая принять жертву, но сегодня внутри не воняло перегаром — там было пусто и пыльно, словно сам дом ждал чего-то важного.       Внизу горели тёплые квадраты окон. Чужие жизни текли своим чередом: кто-то смотрел телевизор, кто-то жарил картошку, кто-то бил посуду на кухне. Жили. Совсем рядом, но бесконечно далеко, словно между ними и крышей лежало не несколько метров бетона, а световой год непонимания.       Яна села на край, свесив ноги в пустоту. Подошвами она ощущала холод бетонного отлива и бездну внизу. Сара стояла рядом, обняв себя руками крепко-крепко, словно боялась развалиться на атомы раньше времени.       — Мне страшно, — сказала Сара.       — Мне тоже, можем включить стрим, ты же хотела стать популярной? — горько рассмеялась Яна, на что её подруга просто закатила глаза.       — А если мы ошибаемся? — её голос сорвался на хрип. — Если там, завтра, в колледже, в Питере, всё могло бы быть хорошо? Блядь, вдохнули бы полной грудью?       Яна повернулась медленно, как во сне. В сумерках её лицо казалось вырезанным из белого камня.       — Ты правда в это веришь? С бабкой, которая меня ненавидит? С твоими родителями, которые тебя душат? С этой страной, у которой нет будущего?       Внутри у Сары что-то надломилось с тихим, стеклянным звуком.       — Я так больше не могу, Яна, — Сара заплакала. Она не всхлипывала, просто слёзы текли по смуглым щекам дорожками соли, падая в серую пыль крыши. — Я каждый вечер закрываю глаза и молюсь, чтобы завтра не наступило. Чтобы случился апокалипсис. Война. Зомби. Всё что угодно, лишь бы не слышать ебаный будильник в шесть тридцать. А потом я слышу его, и моя душа умирает заново.       Яна вытерла её слёзы рукавом своей бесформенной чёрной толстовки.       — Вот поэтому мы здесь. Не потому что жизнь дерьмо. Дерьмо можно перетерпеть. А потому что жить в постоянном страхе перед завтрашним днём — это хуже смерти.       — Я люблю тебя, Яна, — сказала она. — Я люблю тебя так, как любят один раз и навсегда. И я боялась, что ты как всегда посмеёшься и скажешь, что это хуйня. Что я тебе не нужна.       Яна притянула её к себе. Они сидели на краю крыши, обнявшись, и мир внизу казался маленьким и неважным.       — Ты дура, Сара. Я тоже люблю тебя, но просто я не умею. Меня не научили любить так, чтобы не делать больно. Но ты же мой единственный родной человек. И если мы уйдём, то только вместе. Потому что я без тебя не хочу.       Они просидели так до темноты. Вспоминали всё: качели и дурацкий смех, третью парту и записки на полях, лицей и редкие встречи, ночные переписки и общие мечты. Они говорили и плакали, смеялись и снова плакали. А потом замолчали.       Внизу, в квартире на втором этаже, бабушка Яны смотрела телевизор и, наверное, думала, что внучка готовится к экзамену у подруги. Где-то в другом районе родители Сары проверяли, всё ли собрано на завтра, и не знали, что дочери нет дома.       Они ничего не знали.       Они подошли к самому краю. Пальцы переплелись в замок, который не разомкнуть. Ветер трепал волосы, где-то внизу проехала машина, хлопнула дверь подъезда.       — Я не буду считать, — прошептала Сара.       — Мы просто скажем миру «спасибо, но иди нахуй», — прошептала Яна и тихо рассмеялась.       И они шагнули.       Двадцать третьего мая две тысяча двадцать третьего года они канули в Лету.       Река забвения приняла их, как принимает всех, кто устал притворяться живыми. Две девочки, которые любили друг друга больше, чем этот мир мог выдержать. Две пропащие.       Когда падаешь с высоты, время замедляется. У них было целое мгновение вечности, чтобы посмотреть друг другу в глаза и понять: они сделали правильный выбор. Не потому что жизнь была невыносима. А потому что вместе они могли всё.       Где-то там их ждали другие миры. Те самые, о которых мечтала Яна. Миры, где можно начать заново. Где нет бабушек, которые ломают словами. Где нет родителей, которые душат любовью. Где можно просто быть собой. Где можно любить, не боясь.       А здесь остались только два серебряных кольца с гравировкой «пропасть на двоих». Одно на пальце Сары. Второе — на цепочке у Яны. И переписки в телеграмме, которые никто никогда не прочтёт так, как надо.       И никто не поймёт.       Да и кому это было нужно? Те, кто мог понять, ушли вместе с ними. А те, кто остался, — они просто прочитали и забыли. Или не забыли, но сделали вид, что ничего не случилось. Потому что так проще. Потому что признать, что две девочки выбрали смерть вместо жизни с ними, — значит признать, что они сами были частью этой пропасти.       И этого они никогда не признают. *** «единственное, что я хочу сказать — я не жалею о потраченном времени, я люблю все наши хорошие воспоминания и наша дружба оказала на меня значительное влияние, но все хорошее заканчивается, а наши хорошие моменты закончились уже давно и мы точно не подходим друг другу как люди» С.Ш. «чувак нах это писать это и так ясно» Я.Г.       Эти слова остались в чате. Последнее, что написала Яна. Последнее, что прочла Сара. Они не относились друг к другу. Они относились к этому миру. К миру, которому они никогда не подходили.