Твоё имя — Мэй.

Царство Эвтюмии испокон веков хранило безмолвный, застывший покой. Даже сорвавшийся с ветки лепесток сакуры не смел коснуться земли без зоркого, всевидящего ока Эи. Врата в эту обитель вечности были закрыты для всего мира, и лишь двоим дозволялось нарушить её уединение: преданной лисице Яэ Мико, или золотоволосому Путешественнику с его неугомонной спутницей Паймон.   Но недавние события вонзились в память Эи подобно раскаленной спице. Ирминсуль сгорел дотла. Ложь, веками укутанная божественным покровом и людским забвением, обнажилась, явив миру свои гниющие корни. Тейват захлебнулся в хаосе. Однако Путешественник, ведомый волей, неподвластной даже судьбе, сумел возродить мировое древо из первозданного ядра.   И тогда Эи вспомнила. Холодом сковало грудь: когда-то давно, в порыве горькой отрешенности, она создала куклу, вложив в неё то самое ядро созданное из ирминсуля. Теперь, когда сердце мира билось в ином ритме, жизни её творения угрожала смертельная опасность. А малая властилительница кусанали, отправив ей весточку о помощи, и во все закрепила эти воспоминания.   Прибыв в Сумеру, Эи молча склонила голову перед Малой Владычицей Кусанали. Взгляд её устремился к сердцу нового древа. Там, среди толстых, но прозрачных, словно горный хрусталь, голубых стволов, витала в невесомости фарфоровая кукла. Лицо её было пустым и холодным, а из груди, подобно венам, струились корни, питающие возрожденный Ирминсуль жизнью.   Но не это заставило Эи замереть. Древо было заключено в тесные, смертоносные объятия дракона. Темно-фиолетовая чешуя хищно поблескивала, жилы и перепонки на крыльях пульсировали ярким неоновым светом, а глаза — два алых угля — смотрели на мир с первобытной, враждебной яростью. Казалось, он оберегал это хрупкое сердце и плененную в нем фигуру как величайшее сокровище вселенной. Любое движение в сторону древа, и даже самое робкое, встречало утробный рык, способный обратить в бегство кого угодно.   Эи отступила на шаг, и тень легла на её лицо. К ней подошли Альбедо и Нахида. — Ты помнишь его? — тихо спросила Нахида. — ...Да, — выдохнула Эи, собирая волю в кулак. — Вы полагаете, я сумею вернуть его к жизни? — Я и Альбедо думаем так, — Нахида ступила ближе, жестом указывая в сторону пленника. — Вы его создательница. Он ваше творение, частица вашей души. Только вы можете спасти его из забвения. На несколько секунд воцарилась тяжелая, звенящая тишина, нарушаемая лишь далеким гулом драконьего дыхания. — А что за дракон обвил Ирминсуль? — поинтересовалась Эи. — Это Дурин, — произнес Альбедо, складывая руки на груди. Он говорил совершенно спокойно, словно констатировал алхимическую формулу, но в глубине его глаз читалась бесконечная работа мысли. — Друг Странника. Сила его чувств оказалась столь безгранична, что я не сумел сдержать энергию Бездны внутри его тела. Разум его помутился, обратив его в то, кем было предначертано судьбой.   Эи изумленно приподняла бровь. Она была наслышана о Дурине из Симуланки — о том, кто избрал путь «добра», отвергнув тьму ориганала. И вот теперь, стоило лишь беде коснуться Странника, как этот дракон отрекся от всех своих принципов, свернулся кольцами вокруг корней и застыл в вечной страже.   Эи мягко взмахнула рукой, давая спутникам знак отойти. Нахида и Альбедо пусть и с опаской, послушно отступили в тень. Тогда архонт сделала два смелых шага навстречу древу.   Дракон взревел. Мир содрогнулся. Встав на все четыре лапы, он рванул мордой вперед, угрожающе нависая над хрупкой фигурой женщины. Его пасть, полная клыков, оказалась в нескольких дюймах от её лица. Рев сотрясал само основание пространства, и казалось, ещё мгновение — и он разорвет любого, кто посмеет приблизиться.   Но Эи стояла непоколебимо, словно скала посреди шторма. Она знала: прежде чем прикасаться к механизму творения, нужно успокоить того, кто стал его стражем. — Дурин, — произнесла она. Дракон замер. Рык оборвался на полутоне. Алые глаза впились в Эи с грозным недоумением, в воспоминаниях как однажды подобная фиолетовая макушка произнесла его имя, успокоив. Она же смотрела ровно и прямо, без тени страха или вызова. — Человек, заключенный в Ирминсуле... — голос её дрогнул, но она заставила себя продолжить. Эи выдохнула, и в этом выдохе было больше мужества, чем в иных сражениях. — ...мой сын.   Дурин опешил. Даже в своем помутненном сознании он уловил суть. Дракон отпрянул, выровнялся и склонил голову набок, внимательно слушая. Его грозная поза сменилась настороженным ожиданием.   — Меня не было рядом с ним все эти столетия, — Эи прижала ладонь к груди, туда, где билось сердце. Глаза её наполнились блеском, в котором танцевали сотни далеких звезд. — Но я создала его. Так позволь же мне теперь вернуть его к жизни.   Дурин сглотнул. В его воспаленном разуме шла борьба. Он, не доверяющий никому во всем Тейвате после того, как весь мир отвернулся от Странника в самый страшный час, внезапно увидел перед собой не врага, а мать. Дракон медленно, тяжело опустился на землю позади древа, обвивая стволы хвостом, но уже не угрожая. Он лег, продолжая следить за каждым движением алым взглядом, но давая разрешение.   Альбедо, наблюдавший за этой сценой, с облегчением перевел дух. Шанс появился. — Госпожа Эи, — окликнул он. Эи обернулась. — Драконья кровь Дурина обладает целительными свойствами для Ирминсуля, — алхимик достал из сумки две алые колбы,  — Задолго до появления Дурина из Симуланки, его предшественник с Драконьего Хребта своей кровью исцелил Морозное Древо. Полагаю, в вашей работе это может пригодиться.   Эи кивнула, принимая теплые на ощупь склянки. Жестом она попросила Альбедо отойти, дабы не тревожить дракона, и оставила рядом с собой лишь Нахиду. — Госпожа Буэр, — обратилась она к Малой Владычице. — Есть ли то, чем мы сможем заменить ядро для функционирования Ирминсуля? — В этом нет нужды, госпожа, — покачала головой Нахида, глядя на заточенную куклу. — Главная цель была достигнута: вырастить новое древо и скрыть многие тайны Тейвата. Теперь, когда Ирминсуль воссоединился со всеми артериями земли, он способен существовать самостоятельно, подпитываясь силой мира. Но мы не знали, как освободить Шляпку, не причинив ему вреда. Мы боялись ранить его. Поэтому и позвали вас.   — ...Шляпку? — в голосе Эи прозвучало искреннее удивление.   Понимая, что Архонт Инадзумы знает о судьбе собственного творения преступно мало, Нахида решилась поведать ей историю, облаченную в форму печальной сказки.   — Позвольте мне рассказать вам одну историю... — начала она тихо, взмахивая рукой и создавая иллюзию где был Дотторе (чудовище),Шляпка(кот) и стая лис (кузнецы). — Жило-было одинокое чудовище, облаченное в лисью шкуру. Однажды оно нашло семью лисиц и осталось с ними, притворяясь своим. По ночам оно сбрасывало шкуру и, глядя в отражение, шептало: «Я чудовище, а они слишком глупы, чтобы это видеть. Жалкие создания». Но вскоре среди лис появился еще один чужак — котенок, брошенный людьми. Он отчаянно хотел стать лисой, но у него не было ни пушистого хвоста, ни густой шубки. Лисы сказали ему: «Неважно, как ты выглядишь. Ты — один из нас». Чудовище, увидев это простое счастье, пришло в ярость и разожгло на горе пламя. Спастись можно было лишь ценой жертвы. Тогда чудовище, самое умное в стае, подвело серого лиса к огню, убило его и вынуло из груди каплю чистой воды. Эту каплю оно отдало котенку, велев умереть за стаю. Котенок погасил огонь, но остался жив. Он покинул гору, нашел птичку со сломанным крылом, и они поклялись быть вместе вечно. Но век птицы короток, и она умерла. Похоронив её, котенок навсегда ушел. С тех пор ни одно существо не могло проникнуть в его сердце. Он бродил в ночи и скрежетал зубами при виде луны. Ему хотелось поглотить её свет, чтобы весь мир погрузился во тьму и забыл, что когда-то существовали птицы, лисы и кошки».   Сказка закончилась, повиснув в воздухе горьким, невысказанным осадком. Эи слушала, не проронив ни слова, и только пальцы её крепче стиснули алые колбы, словно в них была заключена последняя надежда на искупление.   Где-то позади тяжело, совсем по-человечески вздохнул фиолетовый дракон, прикрывая светящиеся веки. А в глубине голубого плена, среди пульсирующих корней возрожденного древа, по-прежнему витал её молчаливый, хрупкий сын. Взгляд Эи был устремлен только на него.   —     Он сменил множество имен, — голос Нахиды звучал приглушенно, наполненный искренней печалью за судьбу этого фарфорового создания. — И каждое отражало пройденный им круг ада. Кабукимоно — человек в странной одежде. Куникидзуси — разрушитель провинций. Сказитель — титул Шестого Предвестника Фатуи, скрывающий боль за маской высокомерия. Скарамучча — «персонаж в спектакле», кукла, которую дергают за ниточки чужие замыслы. Шляпка — имя, что я дала ему во время турнира в Сумеру, когда он впервые позволил себе стать кем-то иным. Странник — вечный скиталец, лишенный даже права на собственное имя...  — она взглянула на Эи. — Но ни одно из имен  не было ему родным.   Эи сглотнула ком, подступивший к горлу. Шаг. Еще один. Она ступила вперед, и подол её кимоно бесшумно коснулся пола. Ладонь легла на холодный, прозрачный ствол древа. Пальцы дрогнули, а затем медленно, с неизведанной доселе материнской нежностью, провели вдоль гладкой поверхности, словно гладя не древесную плоть, а щеку спящего ребенка. —     Прости меня, — прошептала она одними губами, так тихо, что даже Нахида едва расслышала. Эи прижалась лбом к стволу, ощущая, как внутри Ирминсуля бьется чужое, украденное сердце. Веки её сомкнулись. —     Я начала твои вековые страдания... Значить мне, и исправлять.   В тот же миг тишина обрела вес, став осязаемой. А затем пространство вокруг пронзили вспышки белых, чистых звезд, и мир закружился в вихре божественного света.   Лучи утреннего солнца пробивались сквозь легкие шторы, рассеиваясь золотистой пылью в воздухе. Пение мондштадтских птиц лилось отовсюду — звонкое, беззаботное, проникающее в самые дальние уголки света. Теплые потоки света ласкали комнату, заставляя мельчайшие пылинки танцевать в невесомом вальсе над деревянным полом.   Веки спящего дрогнули. Медленно, неохотно, словно возвращаясь с того света, глаза начали открываться. Мир предстал перед ним размытым полотном, но стоило зрачкам сфокусироваться, как он увидел до боли знакомое лицо.   Сердце вмиг сжалось ледяными тисками. Странник совершенно не ожидал увидеть перед собой её. Ту, что покинула его в забытом павильоне, оставив лишь слезу на фарфоровой щеке и пустоту в груди. Зрачки сузились, дыхание перехватило. «Я умер, — пронеслось в затуманенном сознании. — Я попал в ад, и это первый круг моего наказания. ».   Но Эи, заметив, что ресницы её творения наконец затрепетали и поднялись, мягко улыбнулась. Уголки её губ дрогнули с той осторожной нежностью, на какую способна лишь мать, дождавшаяся пробуждения больного дитя. Теплая ладонь легла на макушку Странника, а затем медленно, невесомо скользнула вниз, к щеке.   Он вздрогнул. Тепло. Живое, обжигающее тепло. «Может, я все же в раю?» — промелькнула горькая, самоироничная мысль. Но верить в реальность происходящего он боялся до последнего вздоха. —     Ма. .ма? — сорвался с пересохших губ тихий, слабый шепот. Голос был чужим, хриплым, будто им не пользовались целую вечность. Эи бережно взяла его ладонь в свою и крепко, но осторожно сжала. —     Мэй...— произнесла она.   Имя упало в тишину комнаты, словно капля дождя в безмолвное озеро. —     М...эй? — переспросил Странник, нахмурив брови. В его взгляде читалось недоумение, смешанное с болезненным непониманием. Почему она называет его так?   Эи сглотнула, чувствуя, как снова подступает тяжесть вековой вины. Вместо ответа она поднесла его хрупкую ладонь к своей груди и прижала к тому месту, где у смертных бьется сердце. Ткань под пальцами была теплой. —     Имя, которое я дала тебе при рождении, — выдохнула она, и в голосе её звенела едва сдерживаемая дрожь. — Было Мэй.   Странник удивленно вскинул брови. Взгляд его медленно оторвался от лица Эи и устремился к потолку, где танцевали солнечные зайчики. —     Значит... все это время, — прошелестел он хриплым, надтреснутым голосом. Губы искривила нервная усмешка. — У меня было имя. Хотя бы после смерти узнал об... этом.   Эи не сдержала тихого, чуть нервного смешка — скорее выдоха облегчения, чем веселья. Она мягко, но настойчиво положила ладонь на его щеку и повернула лицом к себе. —     Ты жив, — произнесла она чеканно, давая каждому слову вес спасительной истины. — Ирминсуль исцелен. Все твои друзья тоже живы. А Дотторе мёртв.   Странник замер, не сводя с неё широко раскрытых глаз. В них читалась мучительная работа мысли, попытка осознать невероятное, отделить сон от яви. Все проблемы мучащие его так долго, сейчас просто исчезли.   В этот миг дверь комнаты с грохотом распахнулась, ударившись о стену. В проеме возник радостный, растрепанный Дурин. С громким всхлипом он рухнул на колени прямо у кровати и, не сдерживая ярких, хрустальных слез, вцепился обеими руками в кисть Странника. Мокрый нос и растрепанная макушка тут же принялись активно тереться о чужую ладонь.   —     М-э-э-эй! — завыл он, шмыгая носом и давясь слезами счастья. — Хнык-хнык! Наконец-то ты очнулся! Хнык...   Странник, собрав остатки сил, медленно пошевелил пальцами и принялся мягко, едва ощутимо поглаживать драконью макушку. —     Не реви, — произнес он с тихой, почти невесомой улыбкой, и голос его, хоть и хриплый, звучал с неожиданной теплотой. — Ты уже не маленький.   В его душе разливалось давно забытое чувство — покой. Видеть, как сильно по нему скучал этот нелепый, преданный дракон, было лекарством, не уступающим божественной силе.   Эи, глядя на эту картину, мягко улыбнулась. Тяжелая гора, давившая на плечи столетиями, наконец рухнула, оставив после себя лишь легкую, звенящую пустоту. Она поднялась со стула и, ступая бесшумно, подошла к окну. Шторы разошлись в стороны, и в комнату хлынул поток свежего воздуха, напоенного ароматами трав и утренней росы. Стекло мягко скрипнуло, открывая путь ветру.   —     Дурин, — заботливо произнесла Эи, обернувшись у двери. — Будь аккуратнее. Мэй всё ещё слаб, ему нужен отдых.   Она вышла, притворив за собой дверь, оставляя их вдвоем. В коридоре Эи остановилась, прикрыв глаза. Они еще о многом должны поговорить. О прошлом, о боли, о предательстве и, возможно, о прощении. Но это будет потом. А сейчас...   Из-за двери доносилось тихое, сбивчивое бормотание Дурина, который, давясь слезами и всхлипами, повторял одно-единственное слово, вкладывая в него всю свою нерастраченную любовь и нежность: —     Мэй... Мэй, Мэй, Мэй, Мэй...