очарован Галатеей

Воздух в Большом зале был густым от запахов еловых веток, воска и дорогих духов. Драко стоял у колонны, с бокалом тыквенного сока, который даже не думал подносить к губам. Его поза была отточенной маской непринуждённого безразличия. Он уже отметил про себя запыхавшегося Поттера с Патил и мысленно зевнул. Где-то за спиной смеялась Панси. Всё шло по накатанной, предсказуемо скучной схеме. Он знал, кого ждёт. Вернее, что ждёт. Его личный проект должен был вот-вот явить себя миру. Год. Целый год их странного, молчаливого перемирия, начавшегося с того дурацкого парного проекта по Рунам. Год колких реплик, которые к четвертому месяцу стали походить на шахматные ходы, а к восьмому – на единственную в его жизни интеллектуальную беседу, где он чувствовал себя на равных. А может, даже чуть-чуть недотягивающим. Идея родилась месяц назад, почти в тот же день, как только Грейнджер, сжав кулаки и избегая смотреть ему в глаза, выпалила: «Крам пригласил меня на Святочный бал. Я не знаю, как… Всё это. Ни платья, ни как там себя вести. Ты знаешь. Ты единственный, кто знает по-настоящему, к кому я могу обратиться». Тогда он почувствовал странный укол – не то обиды, что её пригласил кто-то другой, не то досады, что сам он не может этого сделать. Он тут же похоронил это чувство под слоем сарказма и тщеславия. Вызов был принят. Месяц. Целый месяц тайных встреч в пустых классах после уроков. — Не горбись, Грейнджер. Ты не на библиотечном шкафу ищешь труды по древней рунологии. Ты королева, снисходительно взирающая на подданных. — Голову выше. Не смотри на ботинки. Мир у тебя под ногами, он должен видеть твоё презрение. — Нет, ради всех богов, прекрати машинально поправлять мантию, когда нервничаешь! Руки должны быть спокойны. Сложи их. Вот так. Он учил её светской беседе – лёгкой, остроумной, ни к чему не обязывающей. Учил изящно держать бокал. Объяснял, кто из гостей кто, и как с кем говорить. Он видел её старание, её жадный ум, впитывающий новые правила, как когда-то впитывал учебники. Он видел всё это по отдельности: осанку, жест, теорию. Как эскизы к большой картине. Он знал, что будет. Он же всё спланировал. Проконтролировал каждый шаг. Её просьба была вызовом, который он не мог проигнорировать. Не просто тщеславие – азарт. Показать ей. Показать всем. Вытащить на свет тот алмаз, который она так упорно прятала под маской всезнайки-заучки. — Синий, — приказал он стилистам в “Твилфитт и Таттинг”, когда они вытянулись по струнке в привычной услужливости. Не этот убогий розовый, что носят все вне зависимости от того, идёт им этот цвет или нет. Цвет зимнего неба перед бурей. Шёлк. Только шёлк, он будет ловить свет от канделябров. И никаких кружев, и уж тем более рюш – это моветон для её возраста и фигуры. Чистые линии. Линии, которые уже были в ней – в точности её мыслей, в строгости её аргументов. Ему оставалось лишь подчеркнуть. Волосы – наверх, с утончённой, романтичной небрежностью. Макияж – лёгкий, незаметный, лишь чтобы подчеркнуть все естественные достоинства лица, а не нарисовать новое. Он диктовал, как полководец перед битвой, чувствуя странное жжение амбиций. Это был его проект. Его личный квест – не создать нечто новое, а обнажить уже существующее совершенство. Чтобы доказать… ей? Себе? Что его мир, мир правильных линий и безупречного вкуса, может быть для неё рамой, а не клеткой. И возможно – лишь возможно! – эта услуга создаст между ними новую, невидимую нить. Долг. Признание. Что-то, что даст ему право подойти когда-нибудь и сказать что-то кроме насмешки. И вот настал час премьеры. Он слышал, как объявили Крама и его свиту. Слышал, как объявили Поттера. А её – нет. Лёгкое недоумение сменилось догадкой. Она опаздывает. Расчётливый, гениальный ход, о котором они не договаривались. Эффект от её появления теперь будет ошеломляющим. И он был прав. Внезапно в гулкой толпе повисла тишина, волна невнятного ропота, а затем и вовсе всё замерло. Он слышал её шаги на каменных ступенях. Услышал неловкое «ой!» Поттера, неверящее «Гермиона?!» этого оболтуса-Уизли и звенящую тишину вокруг. Он обернулся с готовой снисходительной ухмылкой на губах, с внутренним комментарием для себя: «Ну что, Грейнджер, надеюсь, ты оценила мой гений?» И… забыл, как дышать. Маска треснула окончательно и бесповоротно. Она стояла на вершине лестницы, и все эскизы, все отдельные уроки и детали сложились в идеальную, оглушительную картину. Это не была девочка, которую он учил. Это была Женщина. Королева. Синий шёлк, цвет зимней грозы, струился по ней, ловя отблески тысяч свечей, обвивал её не как одежда, а как вторая кожа, подчёркивая каждую линию, которую он мысленно выстраивал, но не смел даже представить в реальности. Волосы, всегда бывшие её личным врагом, были убраны в элегантную, но не скучную причёску, укрощённые магией и его железной волей, открывая гордую линию шеи и делая её на голову выше всех окружающих. Она не сутулилась. Не теребила платье. Её осанка была безупречна – та самая, которую он вбивал в неё неделями. Но теперь это была не заученная поза. Это была её суть. Внутренняя сила, облачённая в подобранную им форму. Лёгкая, чуть таинственная улыбка на губах, – та самая, которой он её учил. Но теперь в ней читалась не наигранность, а абсолютная, природная уверенность. Она стояла с той самой невозмутимой, холодной грацией истинной аристократки, которой он пытался её научить, и теперь понимал – учить было нечему. Это благородство было в ней. Он лишь дал ему выйти наружу. И это было страшно. Он создал произведение искусства. Галатею. И она ожила, затмив собою всё. Он видел, как она спускается, как замирают взгляды, как к ней пробивается Крам, и в груди что-то сжалось в ледяных тисках. Не просто ревность. Всепоглощающее, горькое прозрение творца. Он создал эту богиню для чужого алтаря. Он дал ей всё – уверенность, знания, оружие, – чтобы она пошла в руки другого. Он, стратег, просчитал всё, кроме этого – кроме того, что, открыв миру её свет, он станет всего лишь одним из многих, кто будет на него смотреть. Он должен был быть тем, кто поведёт её под руку, кто получит право первым коснуться этого сияния как награду за свой труд. Я создал собственную погибель, – пронеслось в голове ослепляюще ясной мыслью. Его старый мир, мир, где всё делилось на «правильное чистокровное» и «убогое магловское», рухнул в одно мгновение. Он смотрел на неё и понимал: все его титулы, его состояние, его имя – прах перед тем, кем она была в эту секунду. Она была не «грязнокровкой». Она была Гермионой. Самой яркой, самой невероятной ведьмой их времени. И он, Драко Малфой, со всеми своими предрассудками, был недостоин даже пыли с её туфель. Он не чувствовал собственности. Он чувствовал благоговение. И жгучую, всепоглощающую потребность заслужить. Заслужить право стоять рядом. Заслужить право смотреть на неё без стыда. Заслужить право, чтобы этот ум, эта сила, эта новообретённая красота когда-нибудь обратились на него не как на полезного инструктора, а как на… равного. Вызов, – прошелестело в нем. Новый, самый сложный вызов. Пигмалион очаровался своей Галатеей. И теперь ему предстояло умереть, чтобы на его месте мог родиться кто-то, достойный её. И в этот миг он дал себе новый обет, тихий и железный: он больше никогда не повторит этой ошибки. Он не будет стоять в стороне. Следующий бал – каким бы он ни был, где бы он ни состоялся – они пройдут рука об руку. Не как творец и творение. Как равные. Он отставил бокал. Выпрямился. Его поза больше не была маской. Это была поза собранности. Решимости. Амбиции нового уровня. Он поймал её взгляд через зал. Не улыбнулся. Кивнул. Всего один раз. Коротко и ясно. Это был не жест одобрения. Это был салют. Салют от создателя – творению. И тихое обещание войны самому себе за право однажды стоять рядом. Он больше не будет тем, кто стоит в тени. Он станет тем, кто будет рядом с этим сиянием. Даже если для этого придётся сжечь дотла всего себя прежнего. Вечер только начинался, а он уже чувствовал, как под кожей разгорается новый огонь. Он отвёл взгляд и сделал первый глоток сока. Он был отвратителен. Как и его прежнее «я». Пришло время для чего-то нового.