Безмолвие в красном смещении

Безмолвие в красном смещении ***** Глава 1. Эльфы. — Иди сюда! Смотри, что я нашла! — Дороти Деггардс, красивая, миловидная блондинка, в сарафане, подпоясанном янтарным пояском, показывала, держа в вытянутой руке, большой золотистый светящийся гриб. Он лежал у неё в ладони, тяжелый, поблескивая капельками запоздалой росы. — Это же Мужской Гриб, хи-хи-хи-хи, вот ведь накормишь Дьяара своего как нибудь, хи-хи-хи, он, поди, и не слезет с тебя! Хи-хи-хи! Высокая стройная девушка в таком же простом, небесного цвета, сарафане, подошла к с своей хохочущей подруге и аккуратно, даже несколько брезгливо, взяла гриб двумя пальцами за ножку. Она поднесла его к своему красивому носику, понюхала и скривилась. — Фи-и-и-и, Дороти, ну и вонь! — Хи-хи-хи, а ты думала мужчины там цветами пахнут? Не даром же "мужской" он называется, гриб то, он не розами будет пахнуть, подружка! От него не запах нужен. Девушка покачала головой, и, грациозно склонившись, положила гриб в лукошко Дороти. Её движения были плавны и текучи, что выдавало наличие в ней эльфийской крови. Она тряхнула своими волосами — огненного, но не рыжего, а ярко-алого цвета, цвета закатного неба, и сложила руки на высокой и ладной груди. — Дороти, мне это не нужно. И вообще, с чего ты взяла, что я Дьяар "мой"? Он прислал к отцу сватов, прислал подарки и цветы, но ответа мы ещё не дали. Я его почти не знаю. Он поступил нагло, прислав сватов напрямую к отцу. Он даже не пытался завести со мной знакомство до этого! Дороти присела на пригорок, облокотившись спиной о ствол высокого дуба, и посмотрела на свою подругу так, как смотрят на человека не понимающего элементарных вещей. — Я поражаюсь тебе. В тебе десять кровей. Маги, демоны, эльфы, люди... Ты от всех взяла лучшее, ты посмотри на себя — даже богини, верно, завидуют тебе, когда взирают вниз на наш мир с высоты хрустальных башен Двенадцати! Я бы сама тебя съела, будь я мужчиной. Ты вытянула счастливый билет, родившись такой, но не устаёшь крутить носом. — Давай просто собирать грибы? А? Ну... Тебя что, папа просил со мной поговорить? Я... я хочу любить мужчину, любить а не.... "свататься", Дор, понимаешь? Что мне сваты эти? — красноволосая девушка помахала лукошком, — ну? Пошли? — Твой папа, мэтр Айлах, переживает за тебя. Ты уже отказала сыну старосты, кузнецу, даже племяннику герцога! А Дьяар? Лучший мечник у нас в округе! Молодой, красивый, сильный... — Дороти покраснела, — я бы вот точно не отказалась. — Она подхватила лукошко, — ладно пошли уж, что с тоб..... Сочный шлепок, вонзившейся в висок Дороти стрелы, остановил это мгновение. Дороти не вскрикнула. Она просто осела, как мешок с мукой, и завалилась на бок, всё ещё сжимая в пальцах дужку лукошка. Грибы покатились по траве. Красноволосая девушка не успела даже испугаться. Вместо страха пришла пустота в ушах, будто кто-то залил их воском. Она смотрела на подругу, на торчащее из виска древко с зеленоватым оперением, и не верила. Это не могло случиться здесь. В тихом лесу. Пока они говорили о мужиках и сватах. — Дороти? — позвала она шёпотом. Дороти не ответила. Её красивое, миловидное лицо стало чужим. Рот приоткрылся, а голубые глаза смотрели в небо так, будто она наконец нашла там что-то интересное. Только тогда страх пришёл. Ударной волной. Он поднял девушку на ноги, заставил сделать шаг, другой... — Кто стрелял?! Кто стрелял, ублюдки?! — злой, резкий голос ворвался в сознание девушки, заставив её медленно обернуться. Из чащи выходили мужчины — все как один в зеленоватых одеждах, стройные, утончённые. Из под серебристых волос выглядывали тонкие острые кончики ушей. — Эль...фы? — собственный голос показался ей чужим. Она сделала неуверенный шаг в сторону поселения, видневшегося недалеко — её родного дома, но в следующий момент её сбила с ног ловчая снасть, пущенная кем-то из воинов — связанные между собой три металлических шара на цепи оплели её ноги, впились цепью в нежную кожу. Девушка рухнула на траву. — Я спрашиваю, кто стрелял?! — Злой холодный голос принадлежал высокому эльфу, в руке его был тонкий изогнутый меч, на ногах — мягкие сапожки. Она смотрела на эти сапожки, рассматривала каждый завиток узора на них, словно именно это сейчас имело значение, а не то, что её подруга, Дороти, с которой они выросли, с которой обсуждали женские секреты, делились переживаниями и шутили, лежала рядом мертвым телом на траве. — Я стреляла. — Недовольно ответил один из эльфов, выходя вперёд. Узкое лицо, характерная, эльфийкая "ленивая" поволока в глазах. Лосины. Это была женщина. Она нагнулась и схватила девушку за красные волосы, намотав их на кулак. Оттянула голову назад, что есть мочи. — Что вы де......гхм....ммммммм!!!? — В рот девушки, единым движением, эльфийка загнала деревянный чоп, тут же растянувший челюсть до невозможности. Эльфийка подняла взгляд на эльфа, в её глазах не было ничего, кроме обычной эльфийской отстраненности. — А что, Инитиэль? Хотел развлечься? Испачкаться о грязное тело смертной? — Её губы тронула легкая улыбка, первое проявление эмоций на бесстрастном лице, — в нашем отряде достаточно эльфиек, чтобы воины не скучали. И ты сам можешь всегда обратиться ко мне с подобными вопросами. Ты же знаешь, я не откажу тебе, я понимаю как трудно в походе без жен, я всегда дам своему брату то, что должна давать женщина мужчине. — Иэзраэль! Сестра! — Глаза эльфа командира на миг полыхнули огнём, — не забывайся, кто тут отдаёт приказы, и кому ты подчиняешься, Младший Мастер! Эльфийка равнодушно пожала плечами, жестом подзывая к себе двух воительниц на помощь. Они опустились на колени рядом с красноволосой девушкой, в их руках появились тонкие шелковые шнуры. Пока Иэзраэль обматывала голову своей жертвы кожаными влажными лентами, вгоняя чоп ей поглубже в рот, две другие эльфийки жестоко выкрутили красноволосой руки за спиной, и связали их — пальцами к затылку, локтями вниз, словно сложив её в предплечья в странное "молитвенное" положение за спиной. — МММ!!!! — Девушка заверещала под их руками и засучила ногами от непереносимой боли. Эльфы понемногу выходили на поляну, один из них небрежно перевернул ногой мертвое тело Дороти. Девушку с красными волосами связывали тонкими шелковыми шнурами прямо рядом с телом её мёртвой подруги — невообразимо туго и плотно — вплоть до пальцев рук и ног. Инитиэль равнодушно смотрел на это всё. — Ты меня жутко раздражаешь порой, сестра. Не повреди её. Женщины мидлтерра ценятся. А эта ещё явно с примесью демонической крови... и нашей тоже. — На последних словах его губы перехлестнула гримаса отвращения, но он быстро взял себя в руки. — Её получится выгодно продать, она красива, демоническая кровь дала ей особую женскую притягательность. Подтяните ей пятки к затылку и подвесьте тут. Мы заберём её на обратном пути. Вместе с остальными. Эльфийка быстро кивнула. Несколько минут спустя девушка была туго связана, её тело выгнулось в невозможной позе, а дыхание едва было слышно — она надсадно замычала, когда Иэзраэль с помощницами единым движением подвесила её под веткой. Инитиэль кивнул, подошёл к сестре и поднял её подбородок пальцем вверх. — И не зли меня больше, Иэзраэль. Иначе в следующий раз повиснешь рядом. Лесному Королевству нужно золото. Воинам можно дать развлечение. Минусов нет. Твоё непослушание — минус. — Он убрал руку и подал отряду беззвучный знак. В следующий миг эльфийские воины словно ручей, с грацией ядовитой змеи, потекли вниз, к поселению. ******* Она висела. Сколько прошло — минуты, часы? — она не знала. Время рассыпалось на удары сердца. Тяжёлые, редкие, как капли дёгтя. Поза, в которую её выгнули, стала пыткой ещё до того, как эльфы ушли. А теперь она превратилась в самую суть боли. Пятки стянуты с затылком — она чувствовала их, только когда они начали неметь, а потом немота сменилась огнём, кровь с мукой пробивалась обратно. Пальцы рук, сложенные за спиной в «молитве», давно превратились в чужие, ватные колбаски. Она пыталась шевелить ими — и не могла понять, получается ли. Рот был разодран чопом. Слюна текла по подбородку, смешиваясь с кровью из прикушенной щеки. Кожаные ленты, которыми Иэзраэль обмотала голову, впились в скулы и затылок так, что казалось — череп треснет. Язык онемел. Она пыталась мычать — выходило только мокрое, хриплое «м-м-м», похожее на стон умирающего зверька. Она не плакала. Слёзы не шли. Был только животный, подкожный ужас, который разливался по венам вместо крови. Плечи выли. Лопатки горели. Поясница отказывала — казалось, позвонки сейчас сложатся один на один, как костяшки домино. Она уже не понимала, где кончается её тело и начинаются шелковые шнуры. Они стали её новой кожей. Тонкой, режущей, бесконечно чужой. Иногда сознание отключалось. На секунду, на две. И тогда ей казалось, что она парит над поляной и видит себя со стороны — маленькую, скрученную, подвешенную под дубом, похожую на куколку, из которой забыли выпустить бабочку. А потом боль возвращалась. И она снова была внутри. Она попробовала пошевелиться. Ничего не вышло. Её тело выгнули в позу, которую природа не предусмотрела: пятки стянуты к затылку, колени в стороны, грудь выпячена вперёд. Шея замерла под неестественным углом. Даже чтобы кашлянуть, нужно было бы разжать лёгкие, но шнуры не давали. Оставалось только смотреть. Внизу, у подножия холма, догорало её детство. Поселение полыхало. Не всё сразу — очагами. Сначала занялась крыша кузницы, потом вспыхнула соломенная кровля амбара. Огонь поднимался в небо жирными рыжими языками, и даже отсюда, с высоты, она слышала треск. Где-то кричали. Не боевым криком — тем, от которого стынет кровь. Женским. Детским. Звон мечей доносился порывами. То стихал, то вспыхивал с новой силой. Она различала сталь эльфийских клинков — тонкую, певучую — и грубый лязг человеческих мечей. Которых становилось всё меньше. Потом кто-то заорал — долго, на одной ноте. И оборвался. Звон мечей утих. Крики сменились плачем. Плач — всхлипами. Потом и всхлипы стихли. Остался только треск пожаров. И запах дыма, который ветром тянуло вверх, к ней. Она смотрела на дым, поднимающийся над тем местом, где был её дом. Там, где отец — мэтр Айлах — читал ей на ночь старые легенды. Там, где мать, умершая при родах, смотрела с портрета чужими глазами. Там, где Дороти воровала пирожки с кухни и они ели их, лёжа на сеновале, глядя в потолок и мечтая о глупостях. Дороти лежала внизу, на траве. Всё там же. Лицом в небо. Никто её не укрыл, не перевернул, не закрыл глаза. Красноволосая девушка, скосив взгляд, смотрела на подругу сверху вниз, пока глаза не начали слезиться от дыма. Или от чего-то ещё. Она не знала. Чувства кончились. Осталась только пульсация в висках да онемевшие пальцы, которые она давно не ощущала. Тишина внизу стала полной. И она начала молиться, впервые в жизни. Молодая, она не знала богов, или не хотела знать. Но сейчас, подвешенная, скрученная, начала истово молиться. Её, оттянутая к пяткам, запрокинутая назад голова, была обращена лицом к небу. И девушка, широко раскрытыми от ужаса глазами, искала в небесах спасения и ответа. Напрасно. Небеса не ответили. Много позже вернулись эльфы, неся на плечах, словно сумки, так же скрученных как она сама — ногами к затылку, молодых женщин. Девочек, подростков. Девиц на выданье. Ни одного мужчины. Ни одного старика. Никого. А от поселения доносился лишь треск огня. И более ни одного звука. — Не соскучилась? — С окровавленным клинком, улыбаясь, подошла к ней Иэзраэль. — А что это у нас такие ручки синенькие? А что это у нас такие глазки навыкате? А что это слёзки у нас такие горькие? — Эльфийка единым движением вспорола её сарафан, обнажила грудь, приложила клинок к соску. — Мерзкая тварь! Чудовище! В тебе кровь эльфов! Людей! Демонов! Ты опаскудила Великую Кровь смешав её с тьмой демонов и дерьмом людей! Зачем тебе этот ненужный отросток? — Лезвие слегка впилось в сосок девушки, — тебе всё равно больше никогда не рожать своих ублюдков! — Иэзраэль! — старший отряда сверкнул на эльфийку глазами, острыми, словно лезвия, — не порть товар, или хочешь вместо нее на рынке Билтека оказаться? Ты меня уже утомила за сегодня! В поселке развлекалась с детьми, пока мы сражались! — О, братик, не будь так строг со своей младшей сестричкой, — деланно пропела Иэзраэль, но нож опустила, — ладно, товар и правда жалко. Инитиэль раздраженно мотнул головой, закатывая попутно глаза, и взглядом дал приказ двум стройным воинам позади себя. Они тут же, мягкими, точными, кошачьими движениями сняли девушку с ветки и занесли в чащу. Там уже ждали вьючные животные, толстоногие и толстокожие, горбатые, массивные, совершенно лишённые шерсти. У каждой твари на носу было два огромных рога, расположенных один за другим. По бокам животных находились специальные кронштейны-брусья. Девушка в ужасе замычала, вращая глазами, она поняла, что её не развяжут даже чуть, хотя, секунду назад у неё теплилась надежда, что хоть для перевозки её отпустят из тугого "колеса", которое образовывало её скрученное пятками к затылку тело. Но эльфы просто подцепили её на один из кронштейнов, словно корзинку, в том же положении. Грудь ей никто не потрудился прикрыть. Краем глаза она успела ещё на миг увидеть рассыпавшиеся грибы, лежащую нелепо, словно сломанная кукла, её мертвую подругу, и поднимающийся молчаливо из низины дым. Эта картинка врезалась в её память, проникнув остро в сам её мозг, высеченная шрамом крови и непереносимой боли, запечатлилась там навсегда. А затем животное тяжело повернулось и двинулось по дороге, навсегда отсекая её от счастливого прошлого, вмиг превратившегося из реальности в не более чем иллюзорное воспоминание. ******* Первый привал случился только через три дня. Эльфийский отряд шёл не останавливаясь, пытаясь скорее покинуть герцогство и углубиться в вольные земли. Изредка приходя в себя от забытья, девушка слышала краем уха отрывистые команды Инитиэля и доклады вернувшихся разведчиков. Войско герцога висело на плечах отряда, но вскоре отстало, не решившись заходить в земли, где бал правили эльфы и морские "вольные торговцы" — по сути пираты, разношерстный люд и нелюд, которые держали с эльфийскими анклавами шаткий мир. Все эти детали она вспоминала, сама того не желая. Но лицо её отца, читающего ей и Дороти сказки о далёких землях, против воли всплывало в её памяти вновь и вновь. Поначалу она истово молилась небесам, но затем бросила это. Она бы хотела умереть, испустить дух прямо там, подвешенной на боку животного, но трижды в день эльфийские маги-лекари восстанавливали у пленниц кровообращение. Иэзраэль так и не отстала от неё. Почему-то эта жестокая эльфийка выделяла именно её особо и лично среди прочих жертв. Она подолгу скакала рядом с ней, в подробностях рассказывая как убивала детей в её поселении, била её кнутом, плевала ей в лицо. Брат изредка одергивал её, и это было единственной причиной, почему красноволосая девушка всё ещё была жива. Наконец, на излёте третьего дня она почувствовала как грубые руки сняли её с поперечины, закрепленной на спине носорога — так воины между собой называли везшее её животное — и, не развязывая, грубо бросили на деревянные доски пола какого-то амбара. Тотчас послышался недовольный голос Иэзраэль. — А эту суку почему отдельно от всех?! Брат, я надеюсь ты не собираешься ночью наведаться к этой твари и запачкаться?!! — Заткнись, Иэзраэль. — Холодный ровный голос мгновенно пресёк её причитания, — она уже продана. И задорого. Эмир Прибрежной Пустыни Шай-Эриз уже купил её. Мы не повезём её на рынок в Билтек. Его шиарры заберут её у нас по пути. Я не хочу чтобы кто-то испортил хорошую сделку. Сумасшедший даёт за неё золота по весу. — Сволочь попадёт к эмиру в шелка наложницей??! Как это понимать? — взвизгнула эльфийка. — Так и понимай. В ней смешалось много кровей, и... она красива словно сам дьявол. У неё человечьи округлые уши, нежная кожа и тяжелая грудь. Нет рогов и хвоста. Это редкость — иметь самое лучшее от рас и при этом выглядеть как человек. Эмир коллекционирует редкости. Редкости стоят дорого. Редкости ценны. Поэтому заткнись. Обиженное сопение было ему ответом. Дверь закрылась и девушка осталась одна. Она лежала на досках. Не развязанная. Даже не ослабленная. Всё та же поза — пятки к затылку, руки «в молитве» за спиной, локти вместе, грудь выпячена вперёд, колени разведены в стороны. Только теперь не животом вниз, а боком, на грубых неструганых досках, пахнущих плесенью и старой кровью. Это было не лучше. Это было по-другому. В подвешенном состоянии боль была ровной, текучей — она заполняла тело как вода заполняет кувшин, до краёв, и дальше уже некуда. А здесь, на полу, боль стала острой, гранёной. Доски давили в рёбра, в плечо, в таз. Каждая неровность, каждая щепка находила своё место. Она не могла повернуться. Не могла даже чуть сместиться, лишь едва заметно дышать. Шёлк — проклятый эльфийский шёлк — держал мёртво. Казалось, он врос в кожу за эти три дня, стал сухожилиями. Дышать было трудно — грудная клетка была стянута, чоп всё ещё распирал челюсть, слюни и сопли из носа текли по щеке в ухо. Она делала вдох — маленький, поверхностный, сиплый. Выдох — и ждала следующего, отсчитывая мгновения. Тишина. Амбар стоял отдельно от лагеря. Она слышала голоса эльфов приглушённо, будто через толщу воды. Иногда — ржание лошадей, гортанные окрики, звон металла. Но в основном тишину. И себя. Своё сердце. Оно билось где-то в горле, потому что нормального места для него в скрученном теле не осталось. Свой хрип. Свой запах — застарелый пот, моча, которую она уже не могла держать, кровь и сукровица из ссадин под шнурами. Она попробовала пошевелить пальцами ног. Ничего не почувствовала. Ничего. Это испугало сильнее, чем нож Иэзраэль у соска. Потому что нож — это боль, а отсутствие боли — это смерть, которая приходит по частям. Она замычала. Тихо, надсадно, как щенок, которого забыли под крыльцом. — М-м-м... Никто не пришёл. Она закрыла глаза. Веки были тяжёлыми — казалось, их налили свинцом. В темноте перед глазами закружились оранжевые круги. Может, это от удара? Может, у неё сотрясение? Она не помнила, чтобы её били по голове. Только стрела, влетевшая в висок Дороти. Это была не её боль. Но она чувствовала её так, будто стрела засела в её собственном черепе. Дороти. Девушка открыла глаза. В щель между досками стены пробивался лунный свет — тонкий, серебряный, почти живой. Он лёг на пол полоской, в которой плясали пылинки. — Дороти, — попробовала сказать она. Вышло «м-м-м». Она подумала: а где её похоронили? Или не похоронили? Эльфы не стали бы возиться. А, точно, бросили в лесу... она видела. Может, волки... Нет. Не думать об этом. Она подумала об отце. Мэтр Айлах. Он лежит где-то там, в пепелище. Лицом вниз. Или без лица. Или... Она представила, как эльфы вырезают деревню. Как Иэзраэль рассказывала — про детей, про стариков. Тогда, на марше, она мычала от этих рассказов, билась в путах крупной дрожью, потому что тугие шнуры большего не позволяли, а эльфийка хохотала, видя эту дрожь. А сейчас она даже перестала мычать. Вместо звука — одна слеза. Тяжёлая, горячая, она выползла из уголка глаза и поползла по виску к уху. Упала в лужицу слюны. Смешалась. Она не знала, плачет ли до сих пор. Может, эта слеза была последней. Она подумала о том, что сказал Инитиэль. «Эмир Прибрежной Пустыни. Шёлк. Наложница.» Она попыталась представить этого эмира. Чудовище с рогами? Старый жирный человек с масляными глазами? Или... нет, неважно. Всё, что ждало её там, было хуже, чем смерть. Но смерти ей не давали. Маги-лекари приходили трижды в день, доставали посохи, будто в насмешку увенчанные нежными зелёными листочками, светившиеся нежным золотистым светом, и она снова жила. Назло себе. Назло Иэзраэль. Она лежала и думала: а что, если перестать дышать? Просто — не вдыхать больше. Она попробовала. Задержала воздух в лёгких. Секунда. Другая. Третья. Грудную клетку сковало шнурами, но диафрагма дёрнулась сама, помимо воли, выталкивая воздух наружу, а потом жадно хватая новый. Тело не хотело умирать. Оно было глупым, упрямым, животным. Оно цеплялось за доски, за запах плесени, за мокрую холодную щеку, за боль — лишь бы не в темноту. — М-м-м, — снова позвала она. Никого. Тогда она начала считать. Раз-два-три-четыре — столько дней в пути. Пять-шесть-семь — столько пленниц она видела на других животных. Восемь-девять-десять — лет ей было, когда.... а что тогда было? Забыла? Двенадцать — её любимое число. Счастливое. Глупость. Тринадцать — до скольких она досчитала, прежде чем услышала шаги. Шаги были легкими, эльфийскими. Коротко шепнулись стражи за дверью амбара, пропуская вошедшего. Краем глаза она увидела знакомые узоры на сапогах. Инитиэль. Эльф-командир склонился над ней. Посмотрел ей в лицо. Его холодные глаза прошлись холодным липким взглядом по её связанному телу, и вновь вернулись к её лицу. — Редкости ценны, дева. А Эмир жаден. Он не захотел доплачивать за твою плеву. Поэтому сегодня ты станешь женщиной. Прямо тут. Прямо сейчас. Я не буду отказываться от того, что делает мужчину мужчиной. Его холодная, жесткая ладонь требовательно скользнула ей под остатки сарафана. ********* Дверь за Инитиэлем закрылась давно. Луна стояла высоко в небесах. Девушка... уже женщина... глядела остановившимися глазами в угол амбара. В никуда. Слёз уже не было. Ничего уже не было. Только тишина. И даже дыхания не было слышно. Время застыло. И всё в мире перестало иметь значение. Вообще всё. ..... В лунном свете дрогнул ночной воздух. Словно соткавшись из ночных теней перед ней появился мужчина. Он был красив. Невероятно красив, как для мужчины. Его глаза были ярко желтого цвета, кошачьи глаза. Он мягко подошёл к двери, застыл на миг, и затем до уха женщины долетел храп эльфийской стражи. Её не удивило, что эльфы храпят. "Удивление" перестало существовать. — Ты жива вообще? — Мужчина сел напротив неё и в следующий миг путы и кляп исчезли, словно их и не было, её тело, словно тряпка, опало на пол. — Ну, давай, скажи мне что-нибудь. А то я всё назад верну и уйду. Будешь дальше тут лежать. ..... Вечность спустя глаза женщины сфокусировались на нём. — К.... — звуки из распухшего от кляпа горла не хотели выходить, — к.... кто... — Я кто? — мужчина ухмыльнулся, — я бог. Ну, не Самый Он, конечно, так, родственник. Но всё же. Женщина долго смотрела на него, затем отвернулась. — Б... б... богов.... Нет. — Да ладно, а кому же ты тогда так усердно молилась? — Он картинно сложил руки, а затем так же картинно простер их к ней, — вот он Я. Азмь есмь Седьмой Бог, Бог Севэн. Она молчала. — Ну, вообще многие считают это ироничным. Буквально моё имя звучит как "Семь". — Он пнул слегка её носком идеально красивой туфли. — У тебя что, совсем юмора нет? — Севэн... — её голос звучал глухо, — я знаю как вас всех зовут. Всех двенадцать богов. Ты.... не бог. Всех дорогих мне людей убили, меня пытали... меня... — её тело пробила крупная дрожь, — а ты хочешь.... чтобы я посмеялась? Вы не боги, раз допустили подобное. — О-о-о, а ты ожидала, что? Что мы тебя спасём? Твою подругу, отца? Деревню? А почему мы должны? Она молчала. Ей уже было плевать на всё. Она не поворачивала к нему головы. — Ну и ладно, — он поднялся, — я думал тебе помочь, но раз ты не хочешь со мной говорить, возвращайся в своё состояние. — СТОЙ! — Дикий крик прорезал ночную тишину, женщину начала бить сильнейшая дрожь, она подтянула ноги, охватив их руками, которые едва начали приходить в себя, слезы полились из глаз. — Стой... пожалуйста... помоги... Помоги мне. — Отлично! Отлично! — Севэн с энтузиазмом, хоть и сдобренном толикой иронии, зааплодировал, — тогда я так и сделаю. Внезапно она ощутила как вся боль из тела ушла. Рубцы исчезли. Даже кровотечение "там" остановилось. С удивлением она села, рассматривая свои руки. — Так.... просто? — Конечно, я же бог, — он ухмыльнулся, — ну как, лучше? — Да, намного! — Она подняла на него ошарашенные глаза, провела по своим красным волосам, — боль ушла... в теле. Но... — девушка прикоснулась к своей груди, — не здесь. — Ну, тут я ничем не помогу. — Он прикоснулся рукой к её шее, нежно провёл вниз по ключице, коснулся груди. Его движение, сначало почти сочувственное, быстро превратилось во что-то иное. Она схватила его руку. Её глаза остановились, расширившись.... — Что.... — А ты думала я по доброте пришёл? — Он держал её грудь в своей ладони и смотрел на неё, — по этой, как её... "справедливости"? Ты представляешь сколько вас, людей и нелюдей молится ежечасно? Ежесекундно! И у каждого что-то важное. А у меня голова болит. В общем, это, ты должна быть рада, что бог обратил на тебя свой взор. Не была бы ты столь красива, мне было бы плевать. Она всё ещё смотрела на него расширившимися глазами, а затем взгляд её потух. Её рука соскользнула с его запястья. — Вот... значит как. — Да, так. Женщина отвернулась и посмотрела в стену. — Делай что хочешь. Хоть так. — Вот, это уже другой разговор! — Севэн приблизил к ней своё лицо, — но, огненноволосая, я тебя предупреждаю, лучше постарайся чтобы мне понравилось. Иначе... всё может стать хуже. Ты же не хочешь прогневать своего бога? Так что не вороти от меня свою милую мордочку. Она повернулась и долго смотрела на него. — До сегодня... я не была с мужчиной. Ты... должен... понять... это. Затем её руки аккуратно обняли его, привлекая к себе. И её ладони были холодны словно лёд. Тепла в руках не было. Это она не могла сымитировать. ******** Час спустя Севэн, совершенно обнаженный, лежал, прижав её к себе и болтал. Он явно был доволен. — Ну, в целом ты старалась. Это видно. Не скажу что всё было прекрасно, но ты определённо старалась. Может хочешь чего? — Нет... Ничего. — Она лежала, разглядывая потолок пустым отсутствующим взглядом. — Дай мне стакан молока. Если можно. — Конечно можно. Пей. — В её руке появился стакан молока. Девушка посмотрела на него так, словно он там и должен был быть. Словно это не чудо из чудес. А просто стакан. Просто с молоком. Она приподнялась и выпила его. Холодное молоко проникло в горло на секунду подарив иллюзию чистоты. — Что теперь, Севэн? Куда мы теперь? — В смысле "мы"? — брови Севэна поползли вверх, — ты что, совсем умом тронулась? Мгновение спустя мир застыл. А затем лопнул хрустом выворачиваемых за спиной рук. Тугие эльфийские шнуры стягивали тело красноволосой. Сводили локти в "обратную молитву" за спиной, оплетали талию, плечи, сгинали тело, подтягивая пятки к затылку. Через минуту она вновь лежала на полу, стянутая, с чопом во рту. Её конечности быстро синели. Выпученные глаза с ненавистью смотрели на Севэна. Человеческого в них почти не осталось. Только ярость и боль. — Ну-ну, я понимаю, ты на меня сейчас, наверное, немного злишься. — Севэн поднял упавший стакан из-под молока и заглянул в него, — я не обязан тебе ничего объяснять, но раз уж ты и правда старалась, давай я потрачу ещё минуту своего бесконечного времени. Послушай — мы — боги. Отец не любит, когда мы вмешиваемся в ваши судьбы. И..., честно говоря, я не вижу причин вмешиваться. Мне было хорошо сегодня с тобой, это так. Но у меня множество женщин. Я же не могу всех вас одаривать? Что касается тебя, то всё не так плохо. Тебя продадут эмиру Шай-Эризу как наложницу. У него их несколько сотен. До конца своих дней ты будешь сибаритствовать. Это не самая плохая судьба. — МММММ!!!! ММММ!!!! — Если бы она могла, то сожгла бы его взглядом. Севэн вздохнул и ногой опрокинул её на бок с живота, придавая ей ту же позу, в какой она была, когда он появился. — Ладно, может ещё увидимся, если я заскучаю. Ты и врямь удивительно красивая женщина. Почти как богиня. С легким хлопком он исчез. Храп стражи за дверью смолк, послышалась тихая растерянная ругань. Дверь на секунду приотворилась, настороженное лицо стража появилось в проёме. — МММММ!!!! МММММ!!! — стонала женщина, пытаясь дернуться. — Тихо! Сука красная, тихо! Поспи лучше! — незлобливо сказал, успокаиваясь, страж, и дверь амбара захлопнулась. В лунном свете посреди амбара осталась лишь стянутая, бесконечно мычащая фигура, меньше всего сейчас напоминавшая человека. ****** Утро выдалось безрадостным. В крышу амбара барабанил дождь. Как обычно зашёл лекарь — его посох с нежными веточками и листочками на мгновение осветился золотистым, напаивая почти полностью отмершие посиневшие руки и ноги живительной силой. Следом за ним явились две эльфийки, как уже выучила красноволосая — из отряда Иэзраэль. Они перевернули девушку на живот, и та закачалась на полу, на выпуклом брюхе, словно кресло-качалка. Воительницы просунули шест под узел, скреплявший вместе её ноги с затылком, и легко подняли её. Она качалась, подвешенная под шестом, словно диковинная корзинка. Во дворе уже ждал Инитиэль. Его сестра... глаза красноволосой женщины расширились, когда она увидела её, потому что она могла ожидать всё... кроме этого. Иэзраэль была тиха и умиротворённа, её зрачки вновь были подёрнуты ленивой эльфийской поволокой, она едва скользнула взглядом по девушке, но не яростным, как обычно, а почти безразличным. Рассеянно она посмотрела на воительниц и их ношу, и вновь прикрыла глаза в сладкой истоме. Но это было не главное. Не это.... Иэзраэль была связана. Она стояла под веткой дуба на пальчиках связанных ног, по пояс обнаженная, а её руки были подтянуты петлей высоко вверх. На её теле были запекшиеся рубцы от ударов плетью. Инитиэль проследил за взглядом огненоволосой и усмехнулся, пожав плечами. Он наклонился и прошептал ей в ухо. — А как ты, красная дева, думаешь, я смог вчера к тебе прийти? — В его голосе явно слышалась насмешка... над собственной сестрой. Он выпрямился в седле и жёстко скомандовал эльфийкам, державшим шест на плечах. — Отметка встречи с шиаррами Эмира поставлена в карту. Доставьте груз в целости и возвращайтесь с деньгами. — Да, командир, — склонились в глубоком поклоне эльфийки. Секунду спустя они двинулись в путь. Уже на излёте, за поворотом тропы, женщина услышала насмешливый голос Инитиэля. — Эй, снимите уже мою сестру кто нибудь с дуба! Киньте в повозку и дайте выспаться. Она так простояла всю ночь. Теперь проспит весь день. Его хохот ещё долго звенел в ушах красноволосой, пока извивы тропы окончательно не поглотили все звуки эльфийского лагеря. ****** Когда эльфийки наконец дотащили девушку до места встречи, с них градом лился пот. Как ни легки, как ни быстры были эльфки, но быстрый бег по пересеченной местности их сильно вымотал. Красноволосая тоже к концу пути вновь начала всерьёз задумываться о смерти, но теперь это уже была не мысль отчаяния, а холодный рациональный анализ. Лекаря с ними не было, путь занял почти весь день. Её голова всё так же была запрокинута назад-вверх, к небу, рук своих она не видела, но прекрасно представляла как сейчас они выглядят — почти мертвые, почти черные, перетянутые, с остановленным кровотоком. Если их придётся ампутировать — она не будет нужна Эмиру. Она лишится единственной своей защиты, которая пока что позволяла ей выжить — её красоты. После этого её дни, а скорее часы — будут сочтены. Она глухо помычала сквозь чоп, но ни одна из эльфиек не отреагировала. Маленький отряд замер в тенях, на границе опушки. Эльфийки очень мягко и осторожно положили девушку на землю — но не из заботы о ней, а скорее, чтобы произвести поменьше шума. Одна из них достала лук и длинные прямые стрелы с зеленоватым оперением — затем исчезла в листве. Вторая, подождав, вышла на поляну, демонстративно разведя в стороны открытые руки. Как только она достигла середины поляны, раздался возглас. — Стой, эльфийская дева! Назовись! Эльфийка насмешливо посмотрела в чащу прямо перед собой. — Я суб-командир Иннэн. У меня назначена встреча с представителями Эмира Шай-Эриза, Владыки Прибрежной Пустыни. Я принесла ему купленную им наложницу. Девчонку с демонической кровью. И готова забрать плату! — Стой где стоишь! Голос был грубый, твердый. В нём чувствовалась привычка повелевать людьми. Поляна была небольшая, хороший стрелок легко мог выцелить в чаще напротив нужную мишень. Но и шиарры, видимо, знали, кто их "партнеры" и что из себя представляют. С противоположной стороны поляны двинулись тяжело облаченные латники, прикрытые ростовыми щитами — против таких целей лук напарницы Иннэн явно был бессилен. Шиарры остановились перед Иннэн, поставив на землю окованный медью сундучок. Один из латников открыл его, продемонстрировав содержимое эльфийке. Та медленно, с достоинством кивнула. Красноволосая в тот же миг почувствовала, как сильные руки второй эльфийки оторвали её от земли и рывком вынесли на поляну. Один из стражей посмотрел на скрученное в колесо тело женщины, на гигантский чоп, запресованный в рот, на почерневшие от застоя крови руки. И содрогнулся. — Вы... просто животные. — Мы перворожденные, смертный, — зашипела вторая эльфийка. Иннэн предостерегающе подняла руку, но её напарница выплюнула латнику в лицо, — а ты, тварь, грязная кровь, смеешь называть меня животным?! Свинья связана как свинья, всё верно, всё как до́лжно! — Мы уходим, — спокойно сказала Иннэн, но глаза её тревожно бегали, — мы делаем сделку, все помнят? Нам не нужны ваши пустыни, вам не нужны наши леса. Именно поэтому конклавы не воюют с эмиратами. — Да, уходите, ушастые. — Латник устало вздохнул и покачал головой, глядя на связанную. И это лёгкое, простое движение спасло ему жизнь — пущенная в упор стрела скользнула по краю прорези для глаз. Иннэн, с сожалением посмотрев на свою напарницу, которая дергала вторую стрелу из колчана, потянула кривой тонкий меч. Медленно. Слишком медленно. С небывалым проворством, центральный латник, тот, который получил стрелу в забрало, двинул Иннэн в челюсть краем щита. Сухо треснула кость, мгновение спустя, так и не вытащив меч до конца, потерявшая сознание Иннэн рухнула на землю. Через несколько секунд там же оказалась и её не в меру горячая напарница, придавленная как минимум тремя шиаррами. — И что теперь? — Один из латников посмотрел на центрального. — Куда нам их, убить что ли? — Давай их свяжем так же, как они эту девку связали и бросим тут! — Раздался молодой злой голос одного из шиарров, того, который сидел сверху на второй эльфийке, заламывая ей руку. — Да мы их так не свяжем, ты свяжешь что ль? Я — нет, — покачал латным шлемом старший. — Тогда убьём! — Грязные твари, животные! Вам не сойдёт это с рук! Нарушение перемирия! Вы будете наказаны эльфийскими владыками! — Извивалась, оставшаяся в сознании, эльфийка. — Она права, — вздохнул старший. Сквозь бронированный шлем его вздох прозвучал глухо, словно из ведра, — инцидент, понимаешь. — Да эта ж блядь остроухая первая напала! — Ошалевшим голосом сказал молодой. — А это уже как Эмир с Эльфийским Королём порешат. Скажут она — будет она, скажут мы — будем мы. — старший шиарр вновь вздохнул в своё "ведро ", ладно, в кандалы их. Заберем в халиф. — Он опустил глаза на красноволосую, — девчонку не развязывать. Если кровь из рук, черная кровь, пойдёт к сердцу — она умрёт в муках. Привезём её в халиф в таком виде, лекари Эмира ей помогут. Он развернулся и тяжело зашагал прочь, в сторону опушки. Верещащую эльфийку и едва приходящую в себя Иннэн шиарры сковали кандалами, мычащую красноволосую подхватили на руки — и так двинулись следом. Девушка какое то время ещё пыталась наблюдать, куда они идут, но полное обессиливание тела вкупе с отсутствием магии лечения побороли её агрнизирующее сознание и она провалилась в спасительное небытие. Наступила тьма и тишина. ****** Глава 2. Эмир. Сознание возвращалось медленно, толчками. Словно кто-то вылавливал её из глубокого чёрного омута, хватал за шиворот, вытягивал на поверхность — и каждый раз отпускал, давая уйти обратно, в спасительную пустоту. Но в конце концов омут отступил. Первое, что она почувствовала — тишину. Не тупую, ватную тишину амбара, не ту тишину, когда ей, подвешенной на распорке, звуки природы заменял шум крови в собственных ушах, а настоящую, глубокую, как вода в заросшем лесном озере. В этой тишине даже собственное дыхание казалось чужим, слишком громким, почти неприличным. Второе — тепло. Оно окутывало её целиком, не как грубая шерсть или жар костра, а как чьи-то невидимые ладони, бережно поддерживающие со всех сторон. Тепло было ровным, ласковым, совсем не похожим на всё, что она помнила. Она открыла глаза. Потолок был высоким, побелённым известкой, с лепниной по краям. По лепнине вились едва заметные голубоватые узоры — то ли цветы, то ли звёзды, то ли просто причудливая вязь, которую она не могла разобрать спросонья. С потолка свисала люстра — кованое железо, десятки свечей, погашенные по утреннему времени. В окно бил рассвет, наполняя комнату мягким сиянием утра. Она повернула голову — и поняла, что лежит на кровати. Настоящей кровати. Огромной, с резными деревянными столбиками по углам. Над ней нависал балдахин из тяжёлой ткани цвета слоновой кости, расшитой серебряными нитями. Простыни были шёлковыми — она узнала этот скользкий, холодный шёлк, такой же, как эльфийские путы, только теперь он не впивался в кожу, а мягко обтекал тело, скользил под пальцами, ласково и приятно холодил кожу. Она пошевелилась. И замерла. Её тело — её собственное, чужое после стольких дней плена — слушалось. Не сразу, не резво, как прежде, но слушалось. Она согнула руку в локте — и рука согнулась. Разжала кулак — пальцы разжались. Ни хруста, ни прострелов, ни той мертвенной тяжести, которая превращала конечности в чужие, бесполезные обрубки. Она села. Никто не удержал её, не толкнул обратно, не врезал по лицу за дерзость. Шёлк соскользнул с плеч, обнажив грудь, и она машинально прикрылась — но только затем, чтобы нащупать рукой ключицы, плечи, рёбра. Кожа была чистой. Ни ссадин, ни кровоподтёков, ни рубцов от шнуров. Только слабые, почти исчезнувшие багровые полосы — следы, которые через день-два сойдут на нет. Она поднесла руки к лицу. Тонкие, бледные, но живые. Ногти чуть пожелтели, кожа шелушилась — но пальцы двигались, сжимались, разжимались. Она могла бы ущипнуть себя, если бы захотела. Она не хотела. Она боялась, что это сон, что сейчас мир лопнет, и она снова окажется подвешенной на боку животного, скрученная в колесо, с чопом во рту. Но комната не исчезала. Стены были выкрашены в тёплый персиковый цвет, где-то ниже — тёмное дерево панелей. Напротив кровати стояло трюмо с высоким зеркалом в резной раме, отражающее её саму: растрёпанную, красноволосую, сидящую в огромной кровати, прижимающую к груди шёлковую простыню. За зеркалом угадывалась зашторенная дверь, вероятно входная. Справа от кровати — тумба из тёмного дерева, на ней кувшин, чаша, тарелка с фруктами. Слева — высокая подставка для свечей, пустая. На полу лежал толстый ворсистый ковёр — мягкий, пушистый, такого она никогда не видела даже в богатых домах их поселения. Она сидела, озираясь, и лишь постепенно понимала: она развязана. Полностью. Шёлковых шнуров нет, кожаных лент нет, чопа во рту нет. Тело принадлежит ей — настолько, насколько вообще может принадлежать после того, что с ним сделали. Никого в комнате не было. Ни эльфиек с кнутами, ни Инитиэля с его холодной усмешкой, ни Севэна с его золотыми глазами. Только она. И тишина. И тепло. Она осторожно, боясь спугнуть это хрупкое чудо, спустила ноги с кровати. Ступни коснулись ковра — мягко, тепло, ворс щекотал пальцы. Она не чувствовала боли. Не чувствовала онемения. Она вообще почти ничего не чувствовала, кроме пустоты. Но это была другая пустота. Не та, что после изнасилования, когда мир схлопывается в точку. А та, что бывает после долгой болезни, когда жар спадает и ты остаёшься один в тихой комнате, не зная, куда деть своё ослабевшее тело. Она сидела на краю огромной кровати, под балдахином, в шёлковых простынях, и ждала. Чего — не знала. Но ждала. Дверь открылась. В дверях появилась целая процессия: Первым, в светлых одеждах, споткнувшись о порог, вбежал старик с бородой. Видимо лекарь. Следом за ним — два шиарра с алебардами и мечами на поясных перевязях. И уже за ними — девушки с платьями, платками и кувшинами. Первым заговорил лекарь: — Госпожа, вы очнулись! О боги, какое счастье! Вы очнулись! — Он, трясясь, обернулся к стражам, — она очнулась, очнулась! Смотрите как она прекрасна, как свежа её кожа! Она здорова! Здорова! Я не лжец, я не лжец! — Что ж, костоправ, — один из шиарров, постарше, усмехнулся и упер древко алебарды в пол, — на сей раз ты спас свою шею, гы-гы. Он махнул рукой напарнику и они вышли, оставив почти плачущего от облегчения лекаря и служанок рядом с постелью девушки. — Вас... могли убить? Если бы я не очнулась. — Холодно спросила она и сама удивилась тому, как жестоко и безразлично прозвучал её голос. А ведь этот человек спас её. И всё же голос был холодным и почти лишенным эмоций. — О, Эмир милостив, — старик быстро посмотрел на служанок и его плечи ещё сильнее задрожали, — не думайте о вашем недостойном рабе, Госпожа, давайте сосредоточимся на вашем здоровье? — Что ж... давайте. — Она с трудом встала и подошла к окну. Дворец-халиф стоял почти на самом берегу океана. Синий цвет ударил по глазам. Синий океан и желтый песок. В голову пришла отстраненная мысль, что она никогда не видела моря. — Госпожа, Эмир ждёт вас, Госпожа, ему уже доложили о том, что вы очнулись. Вероятно нам стоит немедленно заняться вашим туалетом и привести вас на встречу к нему. Нам не стоит заставлять ждать Эмира, Госпожа. Он ждал так долго. — Как долго? — Рассеянно спросила женщина, никогда не видевшая моря. — В беспамятстве вы провели неделю, Госпожа! — Старик низко склонился, подзывая служанок-рабынь жестом, — Господин очень долго ждал, Господин был столь одержим встречей с вами. Господин ценит редкие вещи. Ваши красные волосы... О-о-о, я знаю, это метка демонов. Так редко передающийся знак! И без рогов, без хвоста! — Моя прабабушка была демоницей... Она... родила мою бабушку от моего прадедушки. Великого воина мидлтерры. Он пленил её. И потом... я всегда считала, что они полюбили друг друга... А может это было не совсем так. Не совсем так, как я привыкла считать. — Женщина говорила это ровно, словно заученную историю, словно холодный вывод о правде человеческих отношений друг к другу. В её груди ничто не откликалось на эти слова. — Я.... чувствую себя.... мертвой, — вдруг сказала она. Старик в страхе посмотрел на служанок, а затем быстро-быстро затараторил. — Не говорите глупостей, вы живее всех живых! Оденьтесь же и идём! — Хорошо.... Она позволила усадить себя на мягкий пуф. Расчесать свои красные волосы. Одеть себя в свободные ниспадающие одежды. Служанки суетились, прихорашивая её. Наконец они закончили. Старик нетерпеливо дернул девушку за руку и вывел из комнаты. Они шли по гулким коридорам, почти безлюдным. Перед огромной створчатой дверью, охраняемой аж двумя десятками шиарров, они остановились. — Как вас зовут, Госпожа? Вас надо представить Эмиру! — Затряс бородкой старик. — Уже никак... — Но так нельзя!!! — Хорошо. Скажите тогда ему просто... Что я... алая женщина. Да, просто алая женщина. Без имени. Старый лекарь испуганно посмотрел на стражей, которые нетерпеливо смотрели на него и на девушку. Сглотнул. Пробормотал что-то себе под нос. И толкнул дверь. В тронном зале было много народу. Все красивые, ухоженные. Все с интересом смотрели на вошедшую. Она шла к трону под взгляды и шепотки вокруг. Эмир Шай-Эриз сидел на троне в подушечках, расшитых золотом. Тучность и дряблость его тела не скрадывал даже просторный халат. Он был достаточно молод, как для эмира, едва ли старше сорока. Но всё равно был неприятен. Он смотрел на девушку с немым обожанием. Когда она дошла и поклонилась, остановившись, Эмир ободряюще улыбнулся. — Рад приветствовать нашу гостью и мою новую любимую жену. Как зовут тебя, дева? — Я уже не дева... Великий Эмир, — сказала она не поднимая глаз, — эльф Инитиэль изнасиловал меня, узнав, что вы не будете доплачивать за девственность. В зале повисла тишина. Абсолютная. Один из стражей шагнул к ней, но был остановлен мгновенным взглядом старшего шиарра, стоявшего оправоруч от трона. Эмир застыл на миг, но затем его лицо расплылось в хищной улыбке. — Каков наглец, этот остроухий. Решил поиграть в игры с Великим Эмиром? Ну... У нас его эльфийки. Возможно при следующей нашей встрече он будет не столь опрометчив в своих решениях и поступках, — в его голосе сочувствия к женщине было ровно нисколько, — ну, не беда, это не должно быть вашей проблемой, моя дорогая. Он взглянул на девушку и поманил её пальцем. — Подойдите ближе, моя дорогая, я хочу полюбоваться на вас. Она кивнула и подошла ближе. — Ближе. Она ещё подошла. — Ещё ближе. Она подошла и стала прямо напротив него. — На колени. Она стояла секунду. Затем опустилась. Эмир раздвинул ноги и распахнул полы халата. При всех. — Давай, покажи мне, за что я заплатил столь много. Девушка затылком чувствовала впившиеся ей в спину десятки пар глаз. Она стояла на коленях и смотрела перед собой — на то, что открывалось под полами халата Эмира. Но видела не это. Она видела свой домик на отшибе. Отца, читавшего ей баллады о героях прошлого, о рыцарях и принцессах. О волшебных феях и справедливых и мудрых чародеях-старцах. И поняла, что этого всего не существует. И никогда не существовало. Мир вновь застыл... а затем.... Она склонила голову характерным движением. Долгое время в тронном зале не было слышно ничего, кроме чавкающих звуков. Наконец Эмир оттолкнул её голову. — Это ужасно. Совершенно ужасно. Это же не леденец, а вы не телёнок. Это никуда не годится. Вы, верно, устали. — Он подал мимолетный знак страже и девушка мгновенно оказалась схвачена ими. Ей даже не дали вытереть рот. Эмир запахнул халат и с сожалением посмотрел на неё. — Дайте ей в подвале сорок плетей. И после пусть подышит морским воздухом. Погуляет по берегу. Ей явно нужно развеяться. Мы сообщим, когда захотим увидеть её вновь. Он сделал лёгкое движение рукой, словно отгонял муху, и под шепотки и хихиканье придворных, рослые шиарры утащили женщину из зала. А светский вечер продолжился без неё. ********* Вечернее море было прекрасно. Оно лежало перед горизонтом, тяжёлое, маслянисто-гладкое, словно расплавленный металл, который только начал остывать, но ещё не успел затвердеть. Солнце уже скрылось — куда-то за край земли, в пустыню, оставив после себя только багровую полосу, которая тлела на стыке воды и неба. Полоса эта не спешила гаснуть, она мерцала, переливалась от густого кармина к бледно-розовому, от розового к лиловому, и в этом умирающем свете море казалось не водой, а чем-то более плотным, более древним — может быть, первородной тьмой, которую на миг осветили памятью о дне сотворения мира. Волн почти не было. Только лёгкая, едва заметная зыбь ходила по поверхности, и каждая волна, подходя к берегу, с тихим, мокрым вздохом разбивалась о песок, оставляя на нём полосу пены — белую, почти голубоватую в сумерках, похожую на кружево, которое кто-то сплёл на один миг, чтобы тут же уничтожить. Песок был жёлтым, но в вечернем свете казался серым, пепельным, почти чёрным там, где его лизала вода. Дальше, у самого горизонта, море сливалось с небом, и нельзя было понять, где кончается одно и начинается другое. Только тонкая, едва заметная полоска более тёмной синевы обозначала границу — границу, которую никому не перейти, потому что там, за ней, уже ничего нет. Только вечность. Пахло солью. Не резкой, не ударяющей в нос, а той, что остаётся на губах после долгого поцелуя — горьковатая, тягучая, обещающая и боль, и забвение одновременно. Пахло водорослями, выброшенными на берег, и холодом, который поднимался от воды, остывшей за день, но ещё хранившей память о дневном зное. Ветер почти не дул — только иногда набегал лёгкий бриз, шевелил поверхность, гнал мелкую рябь к берегу, и тогда море начинало тихо, едва слышно, шептать. О чём — невозможно было разобрать. Может быть, о кораблях, которые ушли и не вернулись. Может быть, о рыбах, которые спят глубоко на дне, в чёрной, непроглядной воде. Может быть, о тех, кто стоял на этом берегу до неё — и ушёл, не оставив следов. Море было огромным. Бескрайним. Таким, что если смотреть на него слишком долго, начинало казаться, что и сама ты — только песчинка, которую волна слизнёт и унесёт в эту тьму, не спросив имени. И это не пугало. Это было правильно. Вечернее море было прекрасно. Прекрасно своей равнодушной, нечеловеческой красотой. Красотой, которой всё равно, кто смотрит на него — рабыня или эмир, живая или мёртвая. Оно просто было. И этого было достаточно. Она села на песок и опустила ноги в воду. Кровавые подтёки на ногах саднили — не те, едва заметные уже полосочки, что остались от эльфийских верёвок, а свежие, кровавые, те, что появились сегодня пополудни, от металлических кандал, которыми её растянули на доске, когда избивали плетью. Стало легче. Море лизнуло её саднящие лодыжки и боль ушла. Ушла полностью и без остатка. Девушка опустила в воду и запястья — с точно такими же шрамами. И боль ушла вновь. Рядом на песок тяжело опустился старый лекарь — мэтр Зохран — она уже знала как его зовут. — Вам очень повезло, моя Госпожа, Эмир был очень добр к вам. Прошлый раз он отрубил наложнице голову. Вам очень-очень повезло, — кряхтел старик. — Не беспокойтесь, раны на спине мы залечим, мази, припарки.... через пару дней вы будете как новенькая, даже шрамов не останется. Уж поверьте старому лекарю, я ведь не просто лекарь, у меня есть диплом травника Академии Магии столичного Бул-Даада. Да, моя Госпожа, я маг, пусть и травник. Я вылечу вас. — Зачем? — Что... простите? — Лекарь уставился на неё, его бородка старчески тряслась, — как это... "зачем"? — Зачем? Чтобы он вновь... — Ах, вот вы о чём... — травник посмотрел в воду и замолчал. Через долгие несколько минут он произнёс всё же, — вы молодец. Вы не кричали у палача Азулла. Но иногда надо кричать. Иногда надо плакать, моя Госпожа. — Я не могу больше плакать. Она посмотрела на свои ноги, и редкое, почти невозможное теперь, приятное чувство наполнило её. Вода так нежно её ласкала. Словно единственная в этом мире хотела даровать не боль а облегчение. Песок, на котором она сидела, был тёплым и приятным. Ветер ласкал её спину. Совсем не больно, словно гладил заботливо. — А боги управляют океаном? Песком? Ветром? — Вдруг спросила она. — Боги? — Старик вздохнул, — нет, моя Госпожа, боги это сущности выше магов. Они могущественны. Но не всесильны. Они существуют внутри нашего мира. Мира Раин. Но они не управляют им. Они могут использовать силу, энергию, трансформацию. Могут сделать что-то... локальное. Но мир Раин, это мир, как есть. Им никто не управляет. Это просто совокупность пространства, материи и времени. И боги используют его так, как им доступно. Никто не может управлять всем. Вода, песок, небо, даже вы и я — плоть от плоти мира. А мир — един. — А он... мир... Он добрый? — Он? — Лекарь задумался, — он "никакой", моя Госпожа. Мир Раин не личность. Мир Раин просто поле на котором мы играем. У него нет разума или души, как у нас с вами, или как у богов. — Как жаль... мне кажется... я бы любила его. И он меня. — Вы говорите о нём как о живом существе, но он не живой. Не мыслящий, моя Госпожа. Это лишь мертвая материя. — Старый травник поднялся и помог подняться ей, — вы устали сегодня. Давайте я провожу вас в вашу опочивальню. Завтра будет новый день. Сопровождающие шиарры помогли ей подняться — не учтиво, но и не грубо, словно они были лишь большими бронированными големами без личных симпатий — то ли караул, то ли охрана. Опираясь на руку старого лекаря, она направилась в сторону дворца. — А вы долго учились магии? — О да, моя Госпожа, целых десять лет. Долгих десять лет. — А если бы вам нужно было научиться одному заклинанию? Всего одному, вы бы долго его учили? — Не знаю, — старик улыбнулся, — никогда не думал о магии в таком смысле. Зачем нужно всего одно заклинание? Фокусы показывать? Эхе-хе-хе-хе-хе, — старчески закашлял он, не то хрипло смеясь, не то действительно просто кашляя. ***** В её покоях было тепло. Она погасила свечу и села на край кровати. Когда она увидела силуэт рядом, то не испугалась и не закричала. Она всмотрелась в два жёлтых глаза, горевших в темноте и просто сказала: — Добрый вечер, Севэн. — Добрый, добрый, а что это ты не верещишь? Я уже готовился тебе голосовые связки парализовать, а ты так спокойна, — в его голосе прозвучала легкая растерянность. — Зачем ты пришёл? — Девушка совершенно не стесняясь сняла с себя пеньюар, оставшись совершенно обнаженной, — за этим? — Ты... ты как то изменилась. — неуверенно сказал Севэн, — я видел, что сегодня произошло. Ну бывает, не понравился жиробасу отсос твой. Не расстраивайся. — Я впервые в жизни делала это мужчине, — тихо сказала она. — Севэн, ты хочешь чтобы я... как ты сказал... "отсосала" тебе? Ты научишь меня? Я готова. Объясни как правильно. Объясни как понравиться ему. Мне надо. Иди сюда, дай мне твой этот... — она протянула руку к его паху, но Севэн вдруг неожиданно даже для себя самого отстранился, при чём резко, едва не отпрыгнув. — Эй! Ты чего?! — Его жёлтые глаза лихорадочно скользили по ней, — ты это... коней придержи. Ты какая-то реально странная стала. Я пойду, наверное. — Подожди, пожалуйста. — Она убрала руку, — мне нужна твоя помощь. Не уходи. — Вот ещё мне делать нечего, тебе помогать. Я же тебе уже объяснял, никаких спасений. Никаких внезапных откровений. Никаких божественных вмешательств. — Сказал он, но, впрочем, не ушёл, — ладно, чего тебе? Только мелкое что-то проси. Молока хочешь ещё? — Севэн. Научи меня. Научи меня нравиться мужчине. Я отблагодарю тебя. Тебе же нравится моё тело? А представь, если я буду ещё уметь им пользоваться. Это... много? Я же не прошу менять судьбы. А я... я буду с тобой такой, как ты научишь меня. — Дура совсем!? — Желтоглазый встал и отошёл к окну, посмотрел на океан. — ты не дашь мне того, чего я хочу. — сказал он после долгой паузы. — но может сможешь дать это Эмиру. — "Отсос"? — Да нет же, дура! — Он раздраженно ударил кулаком по раме окна, — какой отсос? О чём ты? У него больше трёхсот наложниц, думаешь ему никто отсос не делал хороший? Девушка встала и подошла к Севэну, обняла его со спины, прижалась к нему щекой, задышала глубоко, жарко, положила руку на живот, ниже... Севэн раздраженно убрал её руку. — Твоей рукой можно озеро заморозить, ты опять притворяешься. Ты не хочешь меня. А я не хочу, чтобы мой дружок стал сосулькой. Она отстранилась. Перестала страстно дышать. — Ты прав. Но я всё равно готова дать тебе всё что смогу. — Не надо. — бог устало повернулся к ней, — слушай, рыжая, или какая ты там, красная... Мужчины, для которых власть это идентичность — в редкие моменты хотят её лишиться. Да и не мужчины тоже, вспомни сестричку того эльфа, висящую под дубом. И я тоже. Но меня ты не сможешь... не сможешь так. Я - бог. Я могу всё прекратить в момент силой мысли, — он помолчал и посмотрел на её ладони, — ты изменилась. Стала жестокой. Я вижу. Вот и используй это. Свяжи его, иссеки его, покажи ему коготки. Ему понравится. Я тебе точно говорю, или если нет - то следует признать, что мои пять тысячелетий разврата ни о чём были. Он подошёл к ней и вдруг прикоснулся рукой к её лицу. — Господи, помилуй нас грешных, что же мы с вами делаем... — он замолчал, но через миг уже убрал руку, и по дурацки хохотнул, вновь став самим собой, — ыхы-хы, "помилуй господи", ыхых, да я ж и сам бог! Во дела! Он исчез с легким хлопком. Как и тогда, в амбаре. Она постояла некоторое время не шевелясь, прикоснулась к щеке, которую он потрогал, а затем, с отвращением, потерла её, словно пытаясь стереть его прикосновение. — Вот значит как, Севэн, не тех, значит, эльфы на своих носорогах таскают, да? Ну.... я вам... покажу, что такое... "игра в боль". Она усмехнулась, легла в кровать и спокойно уснула. ****** Утро выдалось прекрасным. Девушка проснулась рано — открыла глаза едва забрезжил рассвет. Розовый мягкий свет всходящего за океаном солнца окрашивал стены покоев в пастельные тона. Она поднялась с кровати, и, опустив ноги в ворсистый ковер, подошла к трюмо. Из зеркала на неё смотрела женщина с кругами под глазами и спутанными колтуном красными, словно кровь, волосами. Она провела рукой по волосам, пытаясь их распутать и усмехнулась себе под нос: — Нет, так не пойдёт. Тоже мне, "особая женская притягательность". Она прошла в противоположную часть покоев, где за ширмой стояла серебряная ванна для омовений, а рядом лежали аккуратно сложенные полотенца, мыло и прочие средства гигиены. Девушка накинула халат и, подойдя к входной двери, открыла её. За дверью, в коридоре, стояло два вчерашних стража-шиарра. Они посмотрели на неё ничего не выражающими взглядами. — Доброе утро, госпожа, — сказал один из них, тот, что постарше. В его голосе не было почтительности, — вам не стоит выходить в таком виде из покоев. — Кто сказал? Стражи переглянулись. — Кто сказал, страж? Отвечай своей госпоже, — повторила она. На губах стража помоложе появилась легкая, едва заметная улыбка. — Никто, моя госпожа. Но... вы выглядите так, словно только проснулись. Мы служим вам и лишь хотели предупредить — у всего есть последствия. Эмир не хотел бы, чтобы женщина, которую он объявил своей "новой любимой женой" на приёме, показывалась во дворце в виде, который может некоторым образом нанести вред его репутации. — Резонно, страж, спасибо, — она слегка склонила голову, соглашаясь, — тогда, добрый страж, прикажи нагреть воды для омовений. И пришли прислугу. Сейчас. Теперь улыбка появилась и на лице старшего стража. — Вам не придётся долго ждать, госпожа, — он кивнул молодому стражу, и тот ушёл, быстро и не задерживаясь. Девушка закрыла дверь и подошла к окну. Окно выходило на восток. Океан лежал внизу, ещё сонный, покрытый лёгкой дымкой, которая поднималась от воды к небу тонкими, почти прозрачными нитями. Солнце только начинало свой путь — огромный, багрово-золотой шар, наполовину скрытый линией горизонта, наполовину уже вырвавшийся из объятий воды. Свет его был ещё мягким, не ослепляющим, он стелился по поверхности океана длинной, дрожащей дорожкой, которая тянулась от горизонта до самого берега, разбиваясь о волны на тысячи сверкающих осколков. Небо над океаном переливалось — от нежного, почти белого у горизонта до глубокого сизо-голубого в зените. Облаков почти не было, лишь несколько тонких, перистых полосок, вытянутых ветром в одну сторону, горели розовым и золотым, как разгорающиеся угли. Они казались невесомыми, будто призрачными, словно их вот-вот сдует и растворит в набирающем силу утре. Слева от окна, насколько хватало глаз, простирался город. Он поднимался от берега вверх, террасами, уступами, домами из жёлтого и белого камня, которые в утреннем свете казались почти золотыми. Плоские крыши, узкие улочки, петляющие меж стен, минареты, уходящие в небо тонкими, как иглы, башнями. Кое-где уже дымились печи — ранние горожане начинали свой день. Дым поднимался вверх прямыми, неподвижными столбами, и только на самой высоте начинал рассеиваться, смешиваясь с бледной голубизной. Город не был большим. На севере он упирался в замок-халиф, отделявший его от пустыни, с юга его огранивало море, с востока — низкая и плоская цепь пустынных гор, с запада — стены — массивные, зубчатые, сложенные из того же жёлтого камня. За стенами виднелась пустыня — ровная, пустая, выжженная, уходящая в бесконечность, где небо и земля сливались в единую золотисто-серую дымку. В городе не было зелени. Ни деревьев, ни кустов, ни травы — только камень, песок, глина. Но в утреннем свете он не казался мёртвым. Город горел, переливался, дышал теплом, которое поднималось от стен и крыш, искажая воздух, делая его текучим, зыбким, почти живым. Небо над городом было таким же, как над океаном — сизо-голубым, чистым, бесконечным. Но здесь, ближе к земле, оно выгорало, бледнело, обесцвечивалось жаром, который поднимался от камня. И только самые высокие минареты — там, где воздух был прохладнее — касались своими шпилями настоящей, глубокой синевы, и на их фоне тонкие перистые облака казались белыми, как свежий снег. Рассвет вставал над эмиратом. Золотой, багровый, жаркий, он обещал день, полный света и зноя. И в этом свете даже пустыня за стенами казалась прекрасной — опасной, манящей, бесконечной. Девушка рассматривала город, когда услышала за спиной звук открывающейся двери. В проёме показались служанки. Их было трое. Все — молодые, тонкие, почти одинаковые в своих простых льняных платьях цвета небелёного полотна. Первая несла медный кувшин, такой большой, что её руки, сжимавшие ручки, побелели от напряжения. Вторая — охапку полотенец, белых, накрахмаленных, пахнущих лавандой. Третья — корзину с мылом, склянками и гребнями. Они не смотрели на неё. Не поднимали глаз. Опустив головы, они скользнули к ширме, за которой стояла ванна, и принялись за дело с тихой, почти беззвучной сноровкой. Первая вылила в ванну воду из кувшина — тяжёлую, горячую, с лёгким паром. Вторая развернула полотенца, разложила их на деревянной подставке. Третья расставила склянки на маленьком столике рядом с ванной — масла, пены, ароматные соли. Всё делалось быстро, привычно, без единого лишнего движения. Потом они замерли. Молча, опустив головы, ожидая. Девушка подошла ближе, скинула халат и шагнула в воду. Ванна была глубокой, почти по грудь, и вода обняла её жаром, от которого на коже выступили мурашки, а потом — по всему телу разлилось тягучее, расслабляющее тепло. Она села, откинулась на покатый край, закрыла глаза. Служанки тотчас зашевелились — одна принялась мыть ей волосы, ловко, но осторожно, стараясь не дёргать спутанные пряди. Вторая намылила губку и водила ею по плечам, рукам, спине, минуя свежие рубцы от плетей — ещё не зажившие, розовые, болезненные на вид, но уже не кровоточащие. Третья молча стояла рядом, держа наготове кувшин с чистой водой, чтобы ополоснуть. Волосы отмывали дважды. Сначала — от грязи, потом — от остатков масла, которым натёрли кожу. Вода в ванне потемнела, стала мутной, и служанка поспешно подала знак — двое шиарров, ожидавших за дверью, внесли ещё два кувшина горячей воды, не заходя за ширму, не глядя в сторону ванны. Воду сменили. Девушку мыли снова — не торопясь, бережно. Когда всё было кончено, служанки помогли ей выйти, укутали в огромное, мягкое полотенце, усадили на низкий табурет. Одна принялась вытирать волосы, вторая — смазывать кремом руки, лодыжки — места, где ещё виднелись следы от верёвок и кандал. Третья принесла гребень и начала осторожно, от самых кончиков, распутывать длинные красные пряди. Волосы высыхали медленно, тяжело, густые и тяжелые, пропитанные водой, они сейчас были темно-красного цвета запекшейся крови. Служанка терпеливо разбирала их прядка за прядкой, не дёргая, не торопясь. Девушка сидела с закрытыми глазами, позволяя делать с собой всё, что они хотели. Наконец служанка отложила гребень. Волосы — чистые, расчёсанные, блестящие — упали на плечи тяжёлой огненной волной. Девушка открыла глаза и посмотрела в зеркало, которое поднесли к ней. Из серебряной глубины смотрела женщина. Бледная, с тонкими чертами лица, с глазами, под которыми пролегли тени. Красные волосы горели в утреннем свете, и служанка, стоявшая за спиной, не удержалась — замерла, глядя на этот огонь. — Хорошо, — сказала девушка. — вы свободны. Когда служанки вышли, она потянулась к ящикам трюмо, открыла их, найдя косметику. Та она, которая жила когда-то(словно миллионы лет назад) в поселении мидлтерровского герцогства, пришла бы в восторг от найденного тут разнообразия кремов, помадок, румян и теней. Её рука застыла на миг. По щеке скатилась одинокая слеза. — Видела бы ты меня, Дороти. Я, кажется стала принцессой. Помнишь... как мы с тобой когда-то представляли? Но... есть одно. Ещё... одно. Ты не умерла там одна, Дороти. На той опушке, рядом с нашими лукошками. Рядом с тем дурацким грибом. Я... тоже осталась там с тобой. Она вытерла щеку рукавом. — А мертвые не плачут. Её рука твердо взяла тени из коробочки. ******* Через час пришёл Зохран. Легкий стук в дверь возвестил о его прибытии. Старый лекарь зашёл в покои, поклонившись: — Доброе утро, моя Госпожа. Вместе с ним была женщина — она была очень красива, хоть и не так красива, как красноволосая. Её взгляд, покрытый легкой поволокой, одежда, манера держаться, недвусмысленно давали понять о роде её деятельности. Девушка с красными волосами, склонив голову, с отстраненным интересом смерила её взглядом. — Зохран, кто это и зачем она здесь? — Моя Госпожа, эту женщину зовут Лилия. Она джария. Лилия является... эмм, специалистом в одной, эмм... специфической области. Позвольте ей обучить вас её искусству. Дабы... эмм, при следующей встрече с Эмиром вы не... не... не разочаровали его... как вчера. — Старик запинаясь и краснея, косноязычно пытался передать суть "обучения". — "Отсос" что ли? Это "искусство "? — Насмешливо спросила красноволосая. — Это называется оральными ласками, моя госпожа, — поклонилась джария, — да, так это называется. — Мне это неинтересно, — девушка отмахнулась, — попросите её уйти, Зохран, я не собираюсь учиться... оральным ласкам. Старик затрясся всем телом, на мгновение в его глазах появилось сочувствие, но затем его затопил страх. — Моя Госпожа, я... понимаю ваши чувства, но и вы должны понять, — он повёл рукой вокруг, словно показывая на окружавшую их шикарную обстановку покоев, — это всё не просто так. У всего есть цена. Вы должны были понять это в плену у эльфов из западных лесов, — он вздохнул и склонил мелко трясущуюся голову, — мне жаль вас, правда. Но вам не стоит отказываться от этого обучения. Если вы вновь... не сможете доставить Эмиру удовольствие... он может не ограничиться сорока плетьми. Я умолял его и целовал ноги Владыки вчера, после того, как вас увели. Просил дать вам хотя бы неделю. И он милостиво согласился. Вы не можете упускать этот шанс! Иначе вас просто убьют! И... — он вздрогнул, — вероятно меня тоже. — Тогда нам не стоит терять время, — девушка подошла к Лилии, посмотрела на неё сверху вниз, — прошу вас уйти. Если не хотите чтобы вас вывела стража. Она послушает меня. Я всё ещё "новая любимая жена Эмира". Лилия посмотрела на девушку равнодушно, пожала плечами и молча вышла. Зохран проводил джарию полным отчаяния взглядом. — Иди сюда, Зохран, не трясись, старик, — красноволосая села на край кровати и подвинулась, давая лекарю место, — и постарайся быть максимально полезным, если хочешь сохранить свою шею в целости. — Да, моя Госпожа. — Зохран обреченно подошёл и сел рядом. — Я вас слушаю. Девушка на секунду задумалась, а потом, глядя старику прямо в глаза, спросила: — Ты знаешь что-нибудь о традициях эльфийской любви, основанной на боли, подчинении и доминировании? Меня захватил в плен отряд, которым командовали эльф и эльфийка — брат и сестра. Я видела как брат связал свою сестру, подвесив её под деревом, и избил плетью. И она выглядела как кошка, которую всю ночь к её удовольствию драли коты. Она явно не страдала. Или, вернее сказать, само страдание приносило ей наслаждение. Боль и удовольствие смешались, сломав все границы. Тебе понятно о чём я говорю? Зохран сидел, молча переваривая сказанное, затем ответил осторожно. — Такие традиции ведомы мне. Мы изучали культуру эльфов в Академии Волшебства в рамках общей истории мира. Вы хотите, чтобы Эмир вас... пытал, к его наслаждению? — Не совсем. Вы можете найти книги, описывающие эти традиции? Тут есть библиотека? — Да, — задумчиво кивнул Зохран, — в халифе, конечно, есть библиотека. И трактат о эльфийской любви-боли, вероятно, найдётся. Я могу прислать вам книгу. Вы уверены, что хотите идти по этому пути? — Зохран, вчера я впервые взяла мужской орган себе в рот. Меня едва не стошнило. Посмотри на эту Лилию, чему она научит меня за неделю? Таких "лилий" у Эмира десятки. Я проиграю, если буду соревноваться с ними в том, что они умеют заведомо лучше. Она встала и подошла к окну, застыла, наблюдая за утренним городом. — Принеси книгу, как можно скорее, Зохран. Принеси, если хочешь жить. ****** Глава 3. Госпожа. День клонился к закату, а девушка так и не покинула сегодня свои покои. Она сидела перед окном, полностью погрузившись в чтение трактата, который Зохран ещё днём принёс ей из библиотеки халифа. На столе догорали свечи — старый лекарь, находившийся тут же, усердно менял их одну за другой, но женщина не замечала ни света, ни его хлопот. Толстая чёрная книга в кожаном переплёте, украшенном декоративными эльфийскими шнурами, лежала перед ней, и весь мир перестал для неё существовать. Книга оказалась не тем, чем казалась. Название обещало услады, но содержание говорило о власти. О том, как брать и не отдавать. О том, как делать боль желанной, а подчинение — единственным смыслом существования того, кто желает тебя. Страницы были полны рисунков. Тонкие линии, почти живые, изображали тела, сплетённые в странных, неестественных позах. Одежда, приспособления, инструменты — всё было описано тут с холодной, отстраненной, почти научной точностью. Она медленно переворачивала страницы, иногда с трудом подавляя подступающую тошноту. На одной из страниц её рука дрогнула, задержавшись: "Среди всех методов наложения пут одним из наиболее жестоких и даже, порой, смертельных является так называемое «Колесо», а также его ещё более жестокая разновидность — «Колесо с обратной молитвой»." Красные волосы закрыли её лицо, когда она застыла, читая описание и подробные технические инструкции. Из узкого обескровленного разреза, в который превратился её чувственный рот, вырвалось нечто среднее между тихим рыком и ледяным холодным мурлыканием пантеры: — Вот... Что они сделали со мной. Ну что, Эмир, готов ли ты к... новым горизонтам? Она повернулась к побледневшему лекарю. — Тут есть кожевенных дел мастер? Тот, кто делает сбрую для лошадей? Подвесы для мечей, ремни и стропы? Зохран молчал. Его лицо, и без того бледное, приобрело землистый оттенок. Губы шевелились, но не издавали ни звука. — Я спросила, — голос её был спокоен, почти ласков, но в этом спокойствии чувствовалась сталь, которой он ранее ещё не слышал от неё. — Есть такой мастер? — Есть, — выдавил лекарь. — При оружейной. Делает... делает упряжь. Для конюшен Эмира. — Отлично. Сделай чертежи и отдай ему. Мне надо это, и это, и ещё вот это, — она показывала ошарашенному травнику картинки в книге, перелистывая страницы. — И приведи сегодня же швей, пусть снимут мерки с меня. — Она скептически посмотрела на висевшие в гардеробной свободные ниспадающие одежды, — это всё не подойдёт. Нужна кожа. Самая мягкая, какую найдут. И кольца. Металлические кольца, чтобы можно было продеть ремень. Не ржавые. Прочные. И пряжки. И серебряные цепочки. И шипы. — Моя госпожа... — начал было Зохран, но она перебила его, даже не взглянув. — И шелковые шнуры. Как у эльфов. Ты знаешь, где их взять. Это был не вопрос. — Швеи должны пошить из кожи вот это и вот это. И... Зохран, мы не будем ждать неделю. Мне это нужно уже завтра. Она встала и подошла к гардеробной. Взгляд скользнул по платьям, замер на одном из них — воздушном, сотканном из розоватого муслина, почти прозрачном. На груди его красовалась нашивная сеточка: тончайшие золотые нити, сплетённые в крупную, почти невесомую паутину, в каждой ячейке которой дрожал мелкий изумруд. Женщина почти не глядя сорвала украшение, с треском оторвав от ткани, и швырнула старику. — Бесполезное золото... Пусть послужит мне службу. Отдай швеям и кожевенику в счёт платы. Ты всё понял? Зохран поймал драгоценность, несколько секунд в ступоре смотрел на тончайшие золотые цепи в своих пальцах, затем сглотнул, кивнул, и, не произнеся больше ни слова, вышел вон, тихо притворив за собой дверь. ***** Утро выдалось пасмурным и на удивление холодным для этого южного пустынного города. Резкий ветер бил в окна покоев, завывал где то в стенах замка. Она открыла глаза и долго лежала, смотря в потолок, который сегодня был был холоден и бел, и совсем растерял свои пастельные тона в свете затянутого облаками светила. Женщина повернула голову в сторону окна и некоторое время смотрела на бушующую за ним стихию. — Что... считаешь я перегибаю, любимый? Мы скоро будем вместе. Прости меня... я должна идти по этому пути. Верю... когда-нибудь ты обязательно поймёшь. А пока просто верь мне, так надо. Она рывком поднялась с кровати, уже привычно позвала служанок с помощью стражи шиарров. Когда они вошли — сделала с их помощью свой утренний туалет. Вскоре явился и Зохран со швеями. Тени, пролегшие под их глазами, свидетельствовали о проведённой бессонной ночи. Вчера они, разбуженные, выдернутые из своих постелей стражей, в полночь были доставлены к ней для снятия мерок. Они дрожали, глядя на неё. Женщина удовлетворенно улыбнулась уголком рта. Страх. Что ж, это то, что теперь будет следовать за ней до самого конца. — Доброе утро, моя Госпожа, — поклонился Зохран. — Доброе утро, госпожа! — поклонились следом и швеи, держа в руках результаты своей работы. — Надеюсь, вчера никто не ошибся в мерках. — Холодно сказала женщина вместо приветствия, — шиарры на входе по моему слову накажут вас. Не думайте, что если Эмир приказал избить меня, то это не даст мне сделать с вами то же самое. Как минимум ближайшую неделю — я всё ещё его "новая любимая жена". Я думаю, это достаточно ясно вам? — Д... да, Госпожа! — хором ответили швеи, склонившись. В их голосах была дрожь. Зохран широко открытыми глазами смотрел на свою подопечную и не мог вымолвить ни слова, на миг даже его обычная дрожь прекратилась, ушла. — А ты, Зохран, что ты застыл? Я излечила тебя от тремора? — Она ухмыльнулась, — ты принёс то, что должен был сделать кожевенных дел мастер? — Да, Госпожа, — Зохран тоже низко поклонился, ниже обычного, — он работал всю ночь, но сделал всё как вы просили. — он показал на подсумок в своих руках, явно чем то плотно заполненный. — Что ж... Тогда начнём... облачение. — сказала она и сбросила халат, оставшись абсолютно обнаженной перед вошедшими. ***** Тронный зал, как и два дня назад, был полон народу. Своды уходили вверх, теряясь в полумраке, который не могли разогнать даже сотни свечей в тяжёлых железных люстрах. Свет ложился пятнами — золотил резные колонны, выхватывал из темноты лица, дрожал на полированном камне пола. Где-то под потолком, в стрельчатых окнах, угадывалось серое, пасмурное небо, но зал жил своей жизнью, не замечая дня за стенами. Знать теснилась вдоль стен, рассаживалась на низких диванах, перетекала с места на место, обмениваясь шепотка́ми. Женщины — в шёлках, расшитых золотом и жемчугом, с тяжелыми подвесками в ушах и браслетами, которые звенели при каждом движении. Драгоценные камни — рубины, бирюза, лазурит — вплетённые в волосы, висящие на шеях тяжелыми ожерельями, сверкали в свете свечей, бросали блики на стены и потолок. Мужчины в парчовых халатах, с кинжалами на поясах — больше для красоты, чем для дела. Их лица были бесстрастны, но глаза бегали, ловили взгляды, обменивались новостями и слухами. Разговоров почти не было. Только шёпот. Короткие, отрывистые фразы, которые рождались в одном конце зала, перетекали к другому, менялись, искажались, обрастали новыми подробностями. У подножия трона толпились самые приближённые. В их позах чувствовалась привычная скука многодневных приемов. Эмир сидел на возвышении, в ворохе подушек, поджав под себя ноги. На нём был просторный халат из тёмно-синего шёлка, расшитый серебряными нитями. Лицо его было расслаблено, но глаза — маленькие, острые, маслянистые — шарили по залу, останавливались на лицах, сканировали, оценивали. Двери распахнулись. Она вошла — и замерла на мгновение на пороге, давая всем себя разглядеть. На ней были свободные ниспадающие одежды из тонкой шерсти, светлые, почти белые, с длинными рукавами, которые скрывали руки до самых пальцев. Ни пояса, ни украшений — только ткань, которая падала складками, скрывая тело, но не скрывая движения. Знать зашевелилась. Шепотки поползли по залу, как змеи, — тихие, шипящие, неразборчивые, но явственно ощутимые. Кто-то подался вперёд, кто-то, наоборот, откинулся на спинку дивана, делая вид, что ему нет дела. Женщины переглянулись. Мужчины прищурились. Она шагнула вперёд, не торопясь. Одежды струились за ней, касаясь пола. Лицо её было спокойно — ни тени страха, ни вызова. Шепотки сгущались, становились плотнее, но она не ускоряла шаг. Свечи дрогнули. Кто-то чихнул. Кто-то не удержал браслет, и металл звонко ударил о каменный пол. Шёпот, мерзкий, осторожный, перетекал от одного к другому, как масло по горячей сковороде — шипящий, живой, едкий. — Та самая... — Ну да, красноволосая... — Говорят, Эмир выгнал её после первой же ночи. — А я слышал, она даже ртом не смогла... — Сорок плетей ей назначил два дня тому, прямо тут, я видел. — Да что ты, не может быть. За что? — А за то, что не умеет ничего. Даром что красивая. — Красивая, да не умелая. Таких — пруд пруди. — А по ней не скажешь. Смотрит — будто царица. — Царица? Ха. Царица — у Эмира в ногах валялась. А эта... эта просто не знает, куда пришла. — Сейчас узнает. Женщина шла по проходу, и шёпот клубился вокруг неё, как песок в пустыне — облеплял, проникал под одежду, в уши, в мысли. Её одежды были просты, свободны, почти белы — такие же, как у сотен других наложниц. Ничего особенного. Только волосы — красные, огненные — горели в свете свечей, приковывая взгляды, заставляя шептать ещё громче. — Волосы-то какие... — Это у неё от демонов. Говорят, кровь нечистая. — А Эмиру что? Ему лишь бы редкость. — Редкость, да негодная. Она дошла до ступеней трона и остановилась. Не поклонилась. Не встала на колени. Просто стояла, глядя перед собой, туда, где на подушках восседал Эмир, окружённый золотом, шёлком и властью. Шёпот стал громче. В нём уже не было осторожности — только насмешка и любопытство. — Смотри, не кланяется. — Не научили ещё. — Научат. У Эмира добрые учителя. — А вон и Лилия стоит. Та, что учить её приходила. — Говорят, выгнала Лилию. Сказала — не надо. — Дура. Совсем дура. Женщина стояла, не двигаясь. И шёпот лился вокруг, как грязная вода, смывающая последние остатки её человеческого достоинства. Но она не опускала глаз. И не поднимала. Она просто ждала. — Заткнулись все, — спокойно, даже лениво сказал Эмир, беря орешки с хрустального подноса. Но его слова произвели эффект заклинания абсолютного молчания. Все шепотки умерли на губах придворных, не родившись. Он кинул орешки в рот и добродушно посмотрел на женщину перед ним. — Душа моя, моя новая любимая жена, как твоя спина? Ты пришла столь рано, твой лекарь просил дать тебе отдых. Я не был против. Но я несомненно рад тебя видеть, твоя красота столь же прекрасна как удивительный цветок и ядовита, как наконечник иглы хашишина. — Спасибо, Великий Эмир, стараниями лекаря Зохрана спина болит меньше. — Она поклонилась едва заметно, скорее обозначив движение, чем двинувшись. — Нам сообщили, что ты не захотела обучаться у джарии её искусству. Можешь пояснить? — Эмир подался вперёд, внимательно рассматривая своими маленькими глазками её лицо в обрамлении алых волос. — Могу. Потому что я захотела показать тебе, за что демоницы так ценились воинами былых времён, почему их захватывали в жёны и плодили потомство, смешивая кровь человеческую, — она сбросила накидку с плеч, и зал ахнул, задохнувшись. Всесто укутанной в пастельные свободные одежды фигуры, перед троном Эмира стояла красноволосая фурия в наряде более бесстыдном, чем простая нагота. Высокие кожаные сапоги облегали её ноги до середины бёдер, миниатюрные, тугие настолько, что казалось вот-вот и лопнут, шортики, были зашнурованы по бокам весьма фривольно, открывая бледную кожу между шнуровкой, корсет из тонких ремней поднимал своими чашечками её грудь, и так высокую и объёмную, ещё выше, а на её шее черной лентой покоился кожаный ошейник с цепочкой. — Мы не будем играть в твои игры, Великий Эмир! — Из её ладони распустился кнут. Она щелкнула им, и этот звонкий щелчок пронесся по тронному залу, — мы будем играть в МОИ!!! Зал замер, казалось люди даже перестали дышать. Лишь стражи-шиарры кинулись к ней, занося для удара секиры. Но, прежде, чем стальные лезвия рухнули вниз, разрубая нежное тело, раздался негромкий голос Эмира. — Все. Вон. Оставьте нас. ****** Она устало перевернула песочные часы — уже в третий раз — и уселась на трон, с видом хозяйки. Провела пальчиком по изгибу стекла, сказала задумчиво: — На сколько эти часы? На час? То есть ты в этом состоянии уже три часа? Дикое, полное мольбы и боли мычание раздалось откуда-то снизу. Она перевела взгляд своих красных глаз на Эмира у её ног, который сейчас больше напоминал не Владыку Пустыни, а фиолетовую сегментированную толстую гусеницу, свернутую колечком. Женщина коснулась острым носком сапога его растянутого, из-за запрокинутой назад головы, горла. — Тише. Тише. А то ещё подтяну. А тебе, придурок, кажется и так уже помощь Зохрана понадобится. Ты выглядишь, как кусок перетянутого бечёвкой мяса. Принести тебе зеркало? Хотя... Что ты там увидишь, кроме своих выпученных покрасневших глаз. Как можно себя запустить настолько? Сколько тебе лет? Чуть за тридцать? Тридцать пять? Вряд ли же больше сорока? — Носок её сапога двинулся от его шеи вниз, к ключицам, груди, перетянутому животу, — в моём поселении мужчины следили за собой. Тебе стоит заняться собой, если хочешь, чтобы я с тобой ещё играла. Снизу донесся вновь полный боли и бессильной муки рев. — Я сказала заткнись. — Она лениво щелкнула его кончиком кнута, и он вновь забулькал, захныкал под её сапогом. — Ладно, развязывать тебя я не буду. Просто пойду. Ты же не против? — Улыбнулась она издевательски прямо ему в лицо. Она поднялась с трона и, покачивая бедрами, прошла мимо него. Прошла весь зал, толкнула дверь и вышла. За дверями зала стоял целый отряд шиарров. Один из них грубо схватил её за руку. Другой заглянул в тронный зал и застыл, его лицо вытянулось. — В темницу её, суку. — Коротко скомандовал он через плечо, бросаясь в зал. Все шиарры, кроме тех двух, которые держали женщину, последовали за ним. Один из державших её шиарров тоже заглянул внутрь, затем повернулся к ней и наотмашь ударил тыльной стороной ладони. Из её носа тут же потекла струйка крови. — Вот ты и доигралась тварь. Ты даже не представляешь, что с тобой сделают палачи. Её грубо потащили куда-то вниз. ****** Она с трудом разлепила глаза. Всё лицо заплыло. Её били с момента попадания в подвалы замка. Сколько прошло? Она не знала. Вероятно не много. Но она уже была на пределе. Чернота подкатывала к её глазам. Следы ударов металлическим прутом наливались фиолетовым на её обнаженном теле. Её мысли путались. Она лежала, растянутая на пыточном столе. Её одежда была сорвана, а над ней нависал низкий влажный потолок. Потолок был низким, давил, нависал, словно собирался рухнуть и раздавить её. Кое-где, в глубоких трещинах, поблёскивала влага — капли, которые собирались, тяжелели и срывались вниз, падая на каменный пол с тихим, однообразным стуком. Стены казались живыми — серые, скользкие, в разводах, которые при свете единственного факела можно было принять и за потёки воды, и за старые, въевшиеся в камень пятна крови. Факел висел на ржавом кронштейне, коптил, чадил, бросал на стены пляшущие тени, которые качались, изгибались, словно их самих пытали неримыми инструментами. Воздух был тяжёлым. Спёртым. Пахло сыростью, застоявшейся водой, потом, ржавчиной и чем-то ещё — сладковатым, приторным, тем, что появляется там, где плоть и металл встречаются слишком часто. Вдоль стен стояли инструменты. Их было много — одни она узнавала, другие нет. Ржавые крюки, вбитые в потолок, смотрели вниз пустыми глазницами. Цепи свисали со стен, шевелились от сквозняка, звенели тихо, словно перешёптывались. Пыточный стол, на котором она лежала, был холодным. Металлическим. Ржавчина въелась в него пятнами, и эти пятна при свете факела казались не тлением, а старой, засохшей кровью, которую никто не удосужился смыть. Рядом со столом, на низкой скамье, лежали инструменты — клещи, пруты, ножи с зазубренными лезвиями, тонкие металлические спицы, молотки. Все они были старыми, потёртыми, но острыми — в тусклом свете на лезвиях вспыхивали блики, и тогда казалось, что они подмигивают, обещают, угрожают. Капала вода. Тук. Тук. Тук. И в этом равномерном стуке было что-то более страшное, чем любой крик, любой удар. Время текло, а она лежала, прикованная к столу, и смотрела на низкий, влажный потолок, на котором тени плясали свой бесконечный, безмолвный танец. — Что-то ты плохо выглядишь, красавица, — палач наклонился над ней. В нём не было и тени от тех карикатурных палачей, которых обычно рисуют в детских сказках — он не был грязен или горбат, а его улыбка сияла ровными и чистыми зубами. — А ведь мы только начали. Тебя минут двадцать только как спустили, я только то прутком слегка и прошёлся. Говорят, ты Эмира обманула? Это ты зря, даа. Ну, ничего, сейчас то веселье всё начнется. Он подошёл к столу и взял клещи. — Может раздробить тебе пальцы для начала? Она не ответила ему, молча смотрела в потолок. — А может быть тебе отрезать язык? — он показал ей тонкое лезвие, — нет, и этого не боишься? Она повернула к нему голову. — Почему ты работаешь тут? ..... Палач замолчал и отложил лезвие назад. Подошёл к ней, опёрся о пыточный стол. Склонился и ответил совершенно серьёзно. — Потому что мне нравится. Считаешь меня ненормальным? — Он усмехнулся и показал на неё рукой, — а ты нормальная? Через пару часов ты превратишься в истекающий кровью верещащий кусок мяса. Но лежишь с таким выражением, словно загораешь на берегу моря. Попадала уже в такие передряги, да? Я знаю твой тип людей. Вы сломаны до меня. Он взял щипцы и прикоснулся к её груди. — Ладно, начнём с сосков. Я их, наверное, вырву а не отрежу как обычно. Хочу новый инструмент испытать, — он показал ей блестящие клещи особой формы, — только вчера прислали. Видишь, чужеземный, импорт. Я два месяца ждал пока привезут. Щипцы охватили её сосок прямо по ореолу, но сжать он их не успел. — Палач, стой. Спокойный, слегка ленивый голос было ни с чем не спутать. Палач отложил щипцы, повернулся и глубоко поклонился Эмиру. Стражи стояли за его спиной. — О, Великий Эмир, я повинуюсь вам! — застыл он в своём поклоне. — Выйди, Азулл. И вы тоже, — Эмир посмотрел на начальника шиарров, — я хотел бы поговорить с моей новой любимой женой наедине. — Он усмехнулся, видя, как замешкался старший шиарр, — Элвин, давай, выходите уже, ничего эта бешеная мне не сделает, она же прикована. Всё ещё оглядываясь шиарры вышли, палач вышел вместе с ними. Эмир подошёл к двери и прикрыл её. Затем вернулся к пыточному столу и с видимым наслаждением осмотрел тело красноволосой, растянутой на столе цепями. — Хорошо выглядишь. — Спасибо, — вежливо ответила она. — А... я что, действительно такой жирный? — Он взял в руки щипцы и задумчиво покрутил их, с интересом разглядывая необычной формы губки. — Как свинья, если честно. Я тебя, кроме трона нигде больше не видела. Ни разу. Хоть бы пробежки делал. — Да. Так и есть. — Он положил щипцы на место. Повернулся к ней. — Так как сегодня больше не делай. Менее... интенсивно в следующий раз. Хорошо? — Это не тебе решать, раб. — Я сказал больше так не делать!!! — Рявкнул он. — А ты меня плетями не бей. — Женщина, ты должна понимать своё текущее положение, игры кончились для тебя. — Эмир навис над ней, — одно моё слово и ты отсюда уже не выйдешь. — А кто тебя тогда свяжет, раб?! — Она улыбнулась и прикусила губу, потянулась, насколько позволяли ей путы, — хочешь меня? Давай. Смотри, я прикована. Ты сильный, можешь сейчас взять. Хочешь? Он рывком схватил её за горло, наполовину задушив, — сука, ты мне туда сегодня каблуком наступила! Какой взять??! — Ой, я забыла, точно, — усмехнулась она гадко, — ну, тогда скажи своему палачу. А ты посмотришь. — Ты больная. — Он отпустил руку. — Я знаю что с тобой было. Примерно представляю. Мы не первый раз у Инитиэля рабынь покупаем. Наслышаны. — Он положил руку ей на живот, провёл, погладив, — наградить тебя или убить? — Награди. — Наглости тебе не занимать, — хмыкнул он, — ну хорошо. Ты сломанная, у тебя нет, видимо, инстинкта самосохранения. Это интересно. Пока поживи. Говори, что хочешь? Больше слуг? Шелков? Может хочешь — я могу тебе тех двух эльфиеэк отдать, которых мы захватили? Выпустишь им кровь. — Найми мне учителя. Для магии. Я хочу научиться колдовать. Эмир отвлекся от её живота и с интересом посмотрел ей в лицо. — Достойно. Что ж. Это я могу. Да будет так. — Он хлопнул в ладоши. — Палач! Азулл! Зайди! Дверь открылась в тот же миг. На пороге стоял палач, улыбаясь во весь рот, словно зазывала в парк аттракционов. — Да, Владыка? Эмир махнул рукой в сторону распятой красноволосой. — Сделай ей что нибудь... Несмертельное. И не калечащее. Что-нибудь такое, чтобы моя просьба была услышана и усвоена, но при этом, чтобы она не потеряла последние крупицы рассудка от боли. В общем полагаюсь на тебя. Сделай. Потом отпусти. Отдай Зохрану. — Как пожелаете, господин. — Его улыбка стала ещё шире, хотя это и казалось невозможным. Эмир поднялся и вышел, попутно ощупывая бока и что-то бормоча недовольно себе под нос. Палач склонился над девушкой. — Вроде не сильно вы с ним поругались, да? Имею предложить госпоже на выбор: дыбу, коня, колесо... — Нет! — Самообладание на миг покинуло её, в памяти промелькнуло злобное лицо Иэзраэль, потный бок толстокожего животного, качающаяся при его тяжелой поступи дорога, затем амбар, залитый лунным светом... Глаза красноволосой расширились в ужасе. — Только не колесо! — Ну, тогда коня, — удовлетворенно сказал палач и принялся отстегивать её от пыточного стола. Через пятнадцать минут она уже сидела на деревянной конструкции с привязанными к ногам гирями. Её руки были жестоко скручены за спиной, рот заткнут тряпкой, а на шее была затянута тугая петля, противоположный конец которой крепился к потолку, не давая ей наклониться. Боль была адской. Она закрыла глаза, стараясь не смотреть на палача, который, не обращая на неё никакого внимания и напевая под нос какую-то песенку, чистил свои инструменты. Перед глазами вновь поплыли видения прошлой, счастливой, теперь уже потерянной жизни. Слезы вновь потекли у неё из глаз. Усилием воли она прогнала непрошенные воспоминания. Она представила себе океан. Какой он огромный. Спокойный. Ласковый своим тихим шелестом. Как приятно он холодит её ступни, смывая боль и грязь. Представила как ветер ласкает её волосы. Как он берёт её нежно за руки и кружит на берегу океана в своих нежных теплых вихрях, танцуя с ней. И её лицо само собой потеплело. Она даже почти перестала чувствовать острую боль внизу. Улыбнулась. Её губы зашептали тихо-тихо, самой себе, сквозь кляп было слышно лишь неразборчивое мычание, но она знала, что для того, к кому она обращается, это не имело значения: — Да, мой любимый, мой хороший. Я в пути. Я скоро приду к тебе. Я иду. Медленно... но я иду... Сочный шлепок по ягодице вывел её из транса. — Ахх, хороша. Не удержался, — сказал палач и склонился, отстегивая гири с её лодыжек, — всё, профилактическая процедура закончена. Он снял с её шеи петлю, помог слезть с деревянного коня, развязал руки, выдернул тряпку изо рта, дал ей шелковый халат. Она запахнула халат, собрала рассеянно свою кожаную одежду, разрезанную, валявшуюся тут же, и пошла, пошатываясь, к выходу. — Госпожа, простите вашего покорного слугу, разрешите один вопрос? — обратился к ней застенчиво палач. — Ну, чего тебе ещё? — Спросила она через плечо. — Мне тут шиарры рассказали... — он почесал затылок, — ну, в общих чертах конечно, за что вы сюда попали и из-за чего с Великим Эмиром поспорили.... — И? — Ну, если вдруг вам... ну, я не настаиваю, конечно, но вдруг, вам захочется что-то обсудить. Ну, может какие-нибудь нюансы... То... У меня обычно перерыв примерно в половине первого дня, обед, так вы приходите, я чайку поставлю. Пообщаемся. Я вам всякие штуки покажу. Я, знаете ли, слежу за последними веяниями. Всегда руку на пульсе, так сказать. Она долго на него смотрела, очень внимательно, словно не понимая о чём он говорит. Но затем её губы растянулись в улыбку. — Конечно, Азулл. Я зайду как нибудь. Обязательно. — Ох, отлично, — он улыбнулся в ответ, — тогда доброго вам вечера, Госпожа! — Доброго вечера, Азулл. Она вышла за дверь пыточной и, тяжело привалившись спиной к влажной стене подземелья, с тоской посмотрела на винтовую лестницу, ведущую вверх — ноги её почти не держали. ****** Когда она, наконец, добрела до покоев, сил почти не осталось. Она буквально рухнула в руки двум шиаррам - молодому и постарше, тем же, что дежурили у её дверей с момента её появления во дворце. — Госпожа.... — тихо сказал тот, что помоложе. Его лицо выражало глубоко спрятанную озабоченность, но девушка легко увидела это. — Всё хорошо, страж. Я жива. Руки ноги целы. Даже не изнасиловали. Мне везёт, — она откинулась на их руках, — занесите меня уже в покои наконец-то, положите на кровать и дайте поспать! Стражи переглянулись и быстро занесли её комнату. Молодой шиарр мягко опустил её на кровать и укрыл. Тут же к её постели подскочил находившийся здесь Зохран. Его лицо было белее снега, а бородка тряслась больше обычного. — Вы живы! Слава богам! Вы живы!!! — Зохран, не ори. Иди спать уже. Никто меня не убьёт. И тебя тоже никто не убьёт. А, погоди, захвати мой кожаный костюм, его с меня срезали, когда пытали. Его нужно зашить, отдай швеям. Думается мне скоро Эмир захочет меня вновь в нём увидеть. Не раньше, чем у него яйца пройдут, конечно же. — Госпожа.... — только и смог пролепетать Зохран, но всё же, подхватив костюм, пулей выскочил из покоев. Она закрыла глаза, готовясь отойти ко сну, но почувствовала как прогибается кровать рядом с ней. Девушка открыла глаза и увидела сидящую на краю кровати тёмную фигуру. — А, это ты, Севэн. Иди, исчезай, как ты обычно делаешь. Я спать хочу. — Когда я говорил поиграть с Эмиром в доминирование, я не имел ввиду запытать его до полумёртвого состояния, — насмешливо ответил ей бог, — тебе жутко повезло, твоя красота спасла тебя в очередной раз. Но ты испытываешь судьбу, которая тебя и так не особо любит. — Ох, не читай мне нотаций. Я немного увлеклась. Я ненавижу эту жирную тварь. А ты чего пришёл? Тоже хочешь? Так я готова — тебя я тоже ненавижу. Хочешь я и тебе что-нибудь сделаю? Давай член отрежу? Ты же бог, новый себе приделаешь. Он схватил её за руку, рывком подняв с кровати приблизил к себе. — Думаешь это шутки? Похихикала с Эмиром, посидела на деревянном коне и всё хорошо? — Его оранжевые глаза вспыхнули странной злостью, — ты можешь тут сдохнуть, не поняла ещё?! Тот милый улыбчивый парень, пригласивший тебя на чай, не далее как вчера сварил твою коллегу, такую же наложницу, в кипящем масле! За неправильно поданные Владыке тапочки! И поверь, ей было совсем не смешно! — Он с силой толкнул её назад на кровать. — Дура! Она посмотрела на него странным взглядом. — Ты чего это, Севэн? Заботиться обо мне решил? А как трахнул в амбаре сразу после моего изнасилования, а потом связал и бросил на потеху эльфам уже забыл? Давай, иди сюда. Я вижу, тебе меня хочется, только в благородного поиграть решил. Давай, сделай как тогда. Свяжи и трахни. Или трахни и свяжи. Что тебе? Ты же бог! Тебе всё можно! Он повернулся к ней, прищурившись, какое-то время буравил её взглядом, а затем исчез. Девушка повернулась на бок, закрывая глаза. — Вы все — ублюдки. И вы меня больше не обманете. — Прошептала она себе. ********* Глава 4. Маг. Прошло два месяца. Жизнь во дворце Эмира шла своим чередом. Красноволосая девушка встречалась с Эмиром, не очень часто — ведь после их встреч, хоть она немного и "снизила интенсивность", ему, как правило, всё же приходилось восстанавливаться. Но тем не менее эти встречи были регулярными. Она ходила и к Азуллу, и там они пили чай, в обед, как он и сказал, пока за стеной раздавались душераздирающие крики пытаемых и умерщвляемых приспособлениями Азулла. Вечерами, если она не была занята с Эмиром, женщина гуляла по берегу океана. Она заходила в воду, брела по песчаным косам и мелководью, а морская вода ласково гладила её лодыжки. Иногда на своих прогулках девушка останавливалась и смотрела куда-то вдаль, далеко, очень далеко, туда, где небо соединялось с океаном, туда где рождались облака и загорались звёзды на вечернем небосводе. И в такие моменты она улыбалась единственно искренне, и беззвучно шептала губами слова любви и клятвы верности. Зохран совсем успокоился и, кажется, даже его борода тряслась теперь заметно меньше. Её влияние во дворце сильно поднялось. Она легко могла войти в тронный зал в любое время, подойти к Эмиру и просто поцеловать его в щёку. И никто более не осмеливался кинуть ей в спину проклятье. Севэн больше не показывался, но она и не звала его. В один из дней, гуляя под руку с Эмиром, она увидела бегущего к ним гонца. — Великий Эмир! Госпожа! — Гонец упал на одно колено, и, дождавшись кивка Эмира, продолжил, — радостная весть! Из Бул-Даада прибыла сама Магистр Урфинея! Великий маг, за которым вы посылали для Госпожи! — Очень хорошо, — улыбнулся Эмир, и, погладив руку огненноволосой, повернулся к ней, — душа моя, ну что, сходим познакомимся? Я вызвал лучшую для твоего обучения! — Конечно, раб, давай познакомимся. А вечером, связанный как свинья, ты вылижешь мои ноги. Я разрешу тебе это сделать, потому что ты порадовал меня, — холодно ответила она Эмиру, с мстительным удовольствием наблюдая, как задохнулся от ужаса гонец, осознав, ЧТО он только что услышал. Эмир поморщился и незаметно ущипнул её за ягодицу, но ничего не сказал. Он жестом отпустил побледневшего гонца и лишь когда тот ушёл, переставляя ноги как деревянный солдатик, повернулся к "госпоже". — Ты можешь хоть иногда держать свой язык за зубами? Он у тебя там, случайно, не раздвоен, как у змеи? — Шай-Эриз обречённо вздохнул, — ладно, идём в тронный зал. Мне не терпится посмотреть за что я отдал такие деньги. — Только член её сосать не проси, чтобы проверить, — холодно сыронизировала красноволосая. ****** Когда они вошли, волшебница, окруженная личной, почетной гвардией шиарров Эмира, уже ожидала. Гомон придворных смолк, едва Эмир появился — все согнулись в раболепных поклонах. Эмир взобрался на трон и махнул рукой, принимая знак почёта от знати. Его "госпожа" стала по правую сторону от трона, нагло отпихнув стоявшую там джарию. Лилия зашипела как кошка, которой наступили на хвост, но отошла. Эмир с чисто мужским интересом рассматривал Магистра Урфинею. Наконец сказал. — Мы рады видеть вас в нашей скромной обители, Магистр. Надеюсь путь ваш через пустыни был лёгок. Спасибо, что приняли наше приглашение. Урфинея сняла свою колдовскую широкополую шляпу и поклонилась. — Я почту за честь обучать вас, Великий Эмир. Благодарю за сопровождение через пустыню. Усилиями ваших храбрых воинов, путь и впрямь оказался не сложен, — ответила она вежливой ритуальной фразой. — Вы выглядите молодо. Я думал вы старше. — Мне больше трёхсот лет, о Великий, магия поддерживает молодость и красоту. — Вот как. Интересно. Неплохо было бы, если бы вы обучили этому искусству мою наложницу. Наши травники умеют поддерживать длительную жизнь правителям, но не молодость, к сожалению. Возможно вы и заклинания от обжорства знаете? — Он расхохотался своей шутке и вокруг также раздались угодливые смешки. Глаза Урфинеи слегка сузились. — Я буду обучать не Великого, а.... его наложницу? — Да, — он несколько грубо подтолкнул "госпожу" вперёд, — у неё человеческая кровь разбавлена эльфийской, и даже демонической. И не только. Её называют Прекраснейшей, "женщиной десяти кровей". Это редкость. Думаю, у неё должна быть склонность к магии. Надеюсь, не будет проблем с тем, что обучать нужно не меня? Магичка ровно смотрела на Эмира, но на её скулах играли желваки. Всё же она поклонилась. — Нет, Великий, никаких проблем. Сумма за моё время уплачена Гильдии Магов. Я буду обучать того, кого вы, наш наниматель, попросите. — Вот и хорошо. Я думаю вы поладите. — У вашей "прекраснейшей", — это слово она выплюнула сквозь зубы, — есть имя? — Нет, — просто ответил Эмир, — мы зовём её "госпожой ", или змеёй, или сволочью, — он вновь расхохотался, — я так и не понял до сих пор, что ближе к истине. — Женщина без имени? — Магичка с интересом и удивлением взглянула на огненноволосую более пристально, — и какую же магию хочет изучать та, кто не носит имени? У неё есть демоническая кровь... вероятно магия огня и разрушения? — Я хотела бы изучать магию жизни! — Звонко ответила красноволосая. В зале на секунду повисла тишина. Эмир с интересом взглянул на "свою госпожу". — Не думал, что в тебе осталась сентиментальность после всего. — Вы хотите стать лекарем? Продлевать жизнь? — Уточнила Урфинея. — Нет, я хочу научиться делать из неживого — живое! — Красноволосая достала из кармана маленькую, очень тонко и искусно выполненную медную статуэтку — цветок в горшке. Он был исполнен настолько точно, лепесточки и веточки были тоненькие, а на листиках даже были набиты прожилки, что казался настоящим, но... лишь казался, — вы можете оживить этот цветок? Магистр посмотрела на красноволосую с внезапной теплотой и легким сочувствием. — Милое дитя, никто не может сотворить жизнь. Это неподвластно даже Двенадцати. Жизнь образуется лишь естественным путём, — она кивнула на цветок, — но мёртвое... останется мертвым навсегда. Красноволосая замерла на миг, её губы сжались в линию и потеряли цвет, секунду она молчала, затем воскликнула раздражённо: — Нет! Это лишь значит, что ты не Великий Маг! — Девушка зло сверкнула глазами и спрятала статуэтку назад. — Ах ты! — Глаза Урфинеи мгновенно потеряли всякую теплоту, резанув яростью, навершие её посоха слегка запульсировало маной. — Магистр! — Громыхнул голос Эмира, — держите себя в руках! Он зло обернулся к красноволосой. — А ты закрой рот! Не позорь меня! — он кивком указал не неё начальнику стражи, — Элвин, отведи нашу местную сумасшедшую к её другу Азуллу, она давно не ходила к нему на чаепитие, верно соскучилась. Пусть даст ей посидеть на деревянном "коне" полчасика, заодно и чай попьют. Старший шиарр взял её под руку со странной, казалось бы несочетаемой смесью грубости и почтения, и уволок из тронного зала. Картина была привычной и знакомой, а потому придворные лишь вздохнули, и в этом вздохе явственно читалось "ну вот опять". Эмир поднялся с трона. — Нам пора идти. Аудиенция завершена. Магистр Урфинея, учебную программу составите завтра непосредственно с моей, гхм, "любимой женой". Исходя из практической осуществимости, конечно же, но учитывая, тем не менее, её пожелания. Вас проводят в ваши покои. Он кивнул, отпуская волшебницу. В тронном зале вновь поднялся привычный шепоток обсуждения случившегося. ***** Вечер опустился на город, тихий, мягкий, тут, в пустыне — по-осеннему тёплый. Солнце уже село, но жар, накопленный камнем за день, ещё не ушёл — он поднимался от стен и мостовых, делая воздух плотным, чуть горьковатым, с привкусом нагретой глины и сухих трав. Небо над минаретами было ещё светлым — бледно-сиреневым у горизонта, переходящим в глубокий, почти чернильный синий в зените. Первые звёзды проступали робко, по одной, словно кто-то невидимый зажигал их осторожно, пробуя, не погаснут ли. В домах зажигались огни. Не свечи — масляные лампы, заправленные ароматным маслом, которое давало не яркий, а мягкий, рассеянный свет. Он просачивался сквозь резные решётки окон, ложился на мостовую золотистыми полосами, и в этих полосах, казалось, застыло само время. Улицы пустели. Только редкие прохожие — торговцы, закрывающие лавки, слуги с корзинами, стражники, сменяющие караулы — пересекали площадь, растворяясь в сумерках так же быстро, как появлялись. Их шаги звучали глухо, без эха — камень поглощал звуки, не желая нарушать вечернюю тишину. Где-то вдалеке, со стороны дворца, доносился перезвон колокольчиков — ветер играл с подвесками на карнизах, и этот звон был почти невесомым, как будто город вздыхал, устраиваясь поудобнее перед ночным сном. Пахло жасмином. И ещё чем-то сладким, чуть терпким — может быть, дымом от углей, на которых готовили ужин, может быть, цветами, которые распускались только с наступлением темноты. Этот запах не был резким, он окутывал, вплетался в прохладу, делал её почти осязаемой. Море за городом дышало ровно, тяжело. Оно было не видно отсюда, но его присутствие угадывалось — в солёной влажности воздуха, в лёгком, непрерывном шорохе волн, который сюда, вглубь улиц, доносился уже не как звук, а как память о звуке. И в этой памяти было что-то успокаивающее, древнее, такое же незыблемое, как сами стены халифа. Вечер в пустынном городе был не похож на вечер в лесах Мидлтерра. Здесь не было сумеречного пения птиц, не было шелеста листвы, не было той влажной, грибной свежести, к которой она привыкла когда-то. Здесь была тишина. Тёплая, бархатная, почти живая. И в этой тишине город казался не скоплением камня и глины, а единым существом — старым, мудрым, уставшим от дневного зноя и благодарным ночи за отдых. Она, с трудом переставляя ноги, еле добралась до покоев. Жестом остранила кинувшихся помогать стражей — всё тех же шиарров, молодого и постарше, и, стараясь идти по возможности ровно — после "коня" дико болела промежность — проковыляла в свою комнату, плотно закрыв за собою дверь. Девушка прошла к трюмо, зажгла свечу. Разочарованно осмотрела багровый след от удавки на своём горле и сдержанно чертыхнулась: — Вот урод, этот Азулл, мог бы и помягче петлю взять. Она попыталась спрятаться за обычную свою браваду, которая ей помогала, но сказанное магичкой Урфинеей догнало её и она с рыданиями рухнула на кровать. — Прости... Прости меня... Я... Я так боюсь, что не смогу! А если эта старая тварь сказала правду? Если это невозможно? И я... Я... Я никогда не обниму тебя?! Нет! — Она подняла лицо и если бы сейчас кто-то увидел её в темноте, то отшатнулся бы — её красные глаза горели истинно-демоническим огнём. — Нет, сука! Нет, старая тварь! То, что ты не знаешь способа, не значит, что его нет, тварь!!! Она резко вскочила с кровати, преодолевая боль. Подошла к трюмо, села. Достала косметику. Безжалостной рукой отбросила посредственную, оставив лишь лучшую. Через пятнадцать минут от зеркала отошла настолько ослепительно красивая женщина, что даже богини казались бы рядом с ней серыми мышками. Она резкими, дерганными движениями подошла к своему, основательно пополнившемуся за два месяца гардеробу. На пол полетели кожаные корсеты, чулки, трусики. — Не то, не то!!! Это всё не то!!! В таком только носорога соблазнить можно... Не то!!! Наконец, спустя время, она всё же выбрала. Она никогда не выбирала столь досконально. Но сейчас... Это была не просто "алая женщина ", это был ходячий афродизиак. Каждый ремешок, каждая сеточка, каждая бретелька, находились на своём месте с точностью до миллиметра. Её, и так прекрасное, тело сейчас прямо орало о сексе и вожделении. Последними, абсолютно безжалостно к собственной боли, она натянула на себя самые узкие, самые тесные, самые манящие шортики. Постояла секуду, приходя в себя, и приложила ладони к щекам. — Блядь! Холодные! Блядь! Она начала их тереть друг о друга, разогревая, затем, не удовлетворившись результатом, зажгла сразу с десяток свечей и, морщась от боли, простёрла над ними свои руки. — Блядь, как же больно!!! Да нагревайтесь уже, твари!!! Наконец, удовлетворившись, она бросила на кровать несколько мотков веревки, смазку, кнут. Стала посреди комнаты и чётко, громко произнесла: — Севэн! Иди сюда! Я точно знаю, что ты, извращенец, как минимум слышишь, когда к тебе воздают молитвы! И у тебя болит из-за них башка! Считай это моей молитвой! Севэн! Иже на небеси, спустился быстро, я тебе сказала! Секунду-другую ничего не происходило. Затем, прямо посреди комнаты возник силуэт с янтарными, светящимися в темноте, глазами и насмешливый голос произнёс: — И к чему такая спешка? И что это ты обо мне впоммм..... Она не дала ему договорить. Прыгнула, сбив с ног буквально, повалила на кровать, впилась в его губы яростным поцелуем, рванула ему рубаху на груди так, что пуговицы выстрелили в стороны, затарахтели по полу, покатившись. — Заткнись, мудак, заткнись! — Она распустила одну из верёвок и туго притянула его запястье к спинке кровати, — может ты и можешь закончить всё в любой момент просто "отменяя" происходящее, но если ты это сделаешь — ты никогда меня больше не увидишь, ясно тебе?! — Со скрипом шнура второе его запястье было стянуто тугой петлёй. — Ты чего это... — его янтарные глаза глядели слегка ошарашенно-испуганно. — Заткнись!!! — Она грубо забила ему в рот рукав его же рубашки, который оторвала единым движением, — я хочу тебя! Вот что! Всегда хотела! Ещё с момента первой встречи, с амбара! Помнишь, как ты связал меня там? Помнишь? Я кончила раз двадцать тогда, после твоего ухода, вспоминая тебя!!! Она сорвала шорты и забралась на него, задвигалась резко, затем замедлилилась, затем опять... Глаза бога из испуганных стали восторженными, потом масляными, потеряли четкость, закатились. Из под импровизированного кляпа вырвался непроизвольный стон. — Да, да, мудак всемогущий, я же знаю что тебе надо, я знаю какие мысли крутятся в твоей башке и почему ты до сих пор отзываешься на мой зов. Дааа, молодец мальчик, дааа, это взаимно, даа, — она старалась поменьше трогать его своими остывающими ладонями, но ему явно было не до этого. Он уплывал куда то в экстазе, а его руки, сжатые в кулаки, совсем не пытались пройти сквозь наложенные ею петли. В момент, когда он почти был готов, она резко остановилась и выдернула тряпьё из его рта, склонилась, шепча горячо, — ну как? — Давай... Не... Не останавливайся! Я почти! — Да? А скажи мне... Как из неживого сделать живое? — Она едва заметно шевельнула бедрами, поддразнивая его, — давай, ты же знаешь. — Да о чём ты??? Давай... ну же... Сволочь! Ну давай! — Ка-а-ак? — Нараспев пропела она у самого его уха и прикусила ему мочку, — а то я ведь так до утра могу. И я знаю, что ты ни-ку-да не сбежишь. — Да чтоб тебя! Сумасшедшая фурия! Это... оххх... что ж ты делаешь.... а-а-а-х... Это невозможно! — Невозможно — это уйти отсюда тебе ни с чем. А создать жизнь не может быть невозможно, — она ещё его поддразнила, — ну, скажи? — Да чтоб тебя.... Душа, нужна душа!!! Или подобие! Суть жизни! Душу невозможно создать! Даже боги этого не могут! Без души нет жизни! — Хммм, как интересно, и что же дальше? — Она улыбалась ему, облизывая губы, и мерно вращала бёдрами, — как-то же ведь можно обойти? — Охх, сука.... какая же ты сука... — простонал он, — это нельзя обойти. Можно только... — Только что? — красноволосая замерла, сжавшись внутренне. — Можно разрушить несколько душ и из осколков склеить одну! Но это табу, табу, табу!!! Души должны перерождаться!!! Ай, сука, да двигайся же, я правда всё сказал, правда!!! — Молодец. Хороший мальчик. — Она заткнула ему рот вновь, за пятнадцать секунд закончила, заставив его содрогаться в пике наслаждения и спокойно слезла. Женщина задумчиво подошла к окну, поставила на подоконник медную статуэтку-цветок, и, присев так, что она оказалась прямо на уровне её глаз, начала завороженно её разглядывать, совершенно утратив всякий интерес к привязанному за её спиной к кровати богу. — Вот как... ну конечно, это логично. Если ты не можешь создать прекрасную вазу с нуля, ты должен разбить десять уродливых и из их осколков склеить одну — идеальную. Это же так просто и так логично. — Мммм! — Раздалось сзади требовательное. — Да заткнись ты, — отмахнулась она, — ты же помнишь условия? Только попробуй освободиться силой богов, потом всё. Все игры для тебя на этом закончатся. Она подошла к Севэну и поглубже затолкала кляп, потуже стянула веревки, буквально натянув его тело на кровати до состояния полной неподвижности. — Хочешь освободиться, освобождайся честно, как мы, люди, — фурия небрежно кинула ему на грудь ножницы, на которые он уставился недоуменным взглядом — будучи растянутым "звездой", добраться до них ему было решительно невозможно. — Ммм?? — Давай, удачи. Я пойду пока, прогуляюсь, — она накинула плащ и скользнула за дверь тонкой тенью — и огненным росчерком красных волос. ******** Она вышла из покоев. Красивая, накрашенная, в лёгком плаще. И в тех же сапожках на высоком каблуке — она так их и не переобула. Стоявшие у дверей шиарры переглянулись. — Моя Госпожа, сейчас полночь... — старший страж неуверенно посмотрел на неё, потом в окно, — куда вы? — Я просто хочу пройтись к океану. Как обычно, — девушка пожала плечами, — как всегда хожу вечером. Я была занята и пропустила прогулку, поэтому хочу пройтись сейчас. Сегодня вечером у меня была пытка — мой муж попросил палача подержать меня на "коне" некоторое время. Знаешь что такое "конь", страж? Это такая деревянная конструкция с острым углом, обитым жестью. Меня раздевают донага, к щиколоткам привязывают грузы, руки скручивают за спиной — и сажают на эту конструкцию. Одна нога слева — другая справа. Вот что такое "конь", — она сказала это спокойно, тем же тоном, которым могла бы обьяснять устройство телеги. — Если у Азулла много иных дел и он занят — то он просто накидывает мне на шею удавку и подтягивает её к потолку, чтобы я не сползала. Если нет... — он может избить меня. Или поиграть с моими грудями. Или выкрутить мне соски, чтобы я извивалась. Сегодня вечером мне очень повезло — я просто сидела, у него было много иной работы. Краска схлынула с лица молодого, потом тут же наоборот — оно пошло пятнами. Он отвернулся. Старший шиарр стоял ровно, выражение его лица не изменилось. Лишь где то глубоко-глубоко в глазах плеснулось что-что мимолётное.... и тут же исчезло. — Вы вольны гулять, когда захотите, госпожа. При... условии наличия свободного времени, — его голос был бесстрастен, — мы не останавливаем вас. Мы просто уточнили. Мы вас сопроводим. — Конечно, — она кивнула. — Только не маячьте рядом, дайте мне побыть наедине с собой. Следуйте на удалении. — Как прикажет наша Госпожа! — Выкрикнул молодой шиарр, наконец справившись с цветом лица и повернувшись. Старший лишь молча склонил голову в знак согласия. Они вышли из дворца и, не торопясь, направились к берегу океана. Стражи следовали на почтительном отдалении и их почти не было видно — силуэты воинов терялись на фоне ночной тьмы города. Красноволосая шла, погруженная в свои думы и потому не видела, как от стены одной из подворотен отделилась тень и двинулась следом. Берег океана встретил её тихим ночным безмолвием. Ночь была тепла и тиха, и море лишь слегка шелестело мелкой волной, едва заметным, почти неслышным шёпотом. Девушка присела на песок, скинула сапоги и с наслаждением опустила ступни в воду. Приятная прохлада воды тут же обняла её ноги, ласкала их, словно утешая и гладя. — Вот так, мой хороший. Я вновь пришла. Прости, сегодня припозднилась к нашему свиданию. Не сердись на меня мой милый, я была занята. Но я зато узнала кое-что важное. Оказывается старуха и правда солгала мне. Или она и впрямь не знала. Но всё оказалось возможным. Нужно лишь самую малость... — Бааа! Какая краля, и совсем одна! А плащик то какой, видать из знати ты! Давай-ка посмотрим, что под ним? — Раздался за спиной резкий, неприятный голос. Девушка не договорила, резко обернулась — увидела обычного городского бродягу, подходившего к ней не таясь. В свете нарождающегося месяца в его руке тускло блеснул нож. Она встала и спокойно ждала, потому что видела, как за спиной бродяги из тьмы выросли две рослые тени. Рука стража в латной перчатке тяжело опустилась на плечо бандита, словно поршень вдавливая его в песок. Мужчина рухнул на колени и, выронив нож, с ужасом посмотрел на шиарров в плащах личной гвардии Эмира. — П...простите.... простите, Госпожа! — Он пал ниц, упёршись лбом в песок и бормоча, — прошу, пощадите, Госпожа! У меня дома дети, я... я не хотел ничего... просто ограбить, клянусь вам, клянусь! — Он рыдал, размазывая слезы пополам с песком по своим щекам, — моя жена болеет, я просто думал... может денег... простите, простите меня, пожалуйста! — Благодари Двенадцать богов, что наша Госпожа милостивая, грязь! — Молодой страж схватил нищего за шиворот, с намерением вышвырнуть как котёнка во тьму. — Стой, шиарр. Все трое замерли и разом посмотрели на женщину. Старший страж — с непроницаемым лицом, более молодой с немым вопросом, плачущий грабитель — с ужасом. — Убей его. Младший шиарр замешкался. Выражение его лица не изменилось но его веки неуловимо дёрнулись. Раз, другой. — Вонзи свой меч сюда, — она прикоснулась пальцем к трепетавшему мужчине, удерживаемому железной хваткой руки в латной перчатке, туда, где над ключицей образовывалась ямочка. — Он напал на жену твого Господина, твою Госпожу. Убей. Старший шиарр бросил свой взгляд на более молодого, на его едва заметно расширившиеся глаза, на руку, что замерла в дюйме от рукояти меча. Глаза воина сузились. Не ожидая напарника, он достал клинок и заученным движением, с влажным хрустом, погрузил его в тело человека. — Нет!!!...Пожал...х..р..... Тело несостоявшегося грабителя мгновенно обмякло. Младший воин отпустил его лишь миг спустя и оно, тяжело и нелепо, словно тряпка, упало на теплый песок, залив его кровью из страшной раны над ключицей. Женщина смотрела на распростертое на песке тело и прислушивалась к своим ощущениям. И не находила... Ничего. Она отвернулась от тела, взглянула на молодого стража. Сделала шаг к нему. Провела пальцем по его подбородку, едва касаясь. — Шиарр, отнеси меня на руках во дворец, пожалуйста, я очень испугалась. Ты храбрый воин, спасибо тебе. Он подхватил её на руки неестественно ровным движением — и на мгновение замер, прежде чем шагнуть. Женщина обернулась к старшему воину. — Оттяни тело от уреза воды. Я не хочу, чтобы кровь попала в океан. И не забудь захватить мои сапожки, пожалуйста. — Она отвернулась и прильнула к младшему стражу, обняв его руками за шею. — Идём. ***** Молодой страж донёс её до двери покоев и остановился, глядя в стену. Послушав секунду как гулко бьётся его сердце, она мягко выскользнула из его рук. Девушка оглянулась — старший страж ещё не догнал их. Она мягко, пальчиком, повернула голову стража, заставив его посмотреть ей в глаза. — Я знаю, что ты думаешь. Я знаю, что ты видишь. Я знаю, о чём твои мысли. Я знаю, о чём ты мечтаешь. Ты хочешь меня. Ты не хочешь чтобы мне было плохо. Ты — рыцарь. — Она мягко привстала на цыпочки и нежно поцеловала застывшего словно статуя шиарра в уголок губ, потом открыла дверь покоев, задержалась на пороге, бросив на него мимолетный взгляд, прощаясь. — Не сегодня, — красноволосая скользнула внутрь, затворив за собой дверь. Севэн всё так же лежал, растянутый тугими путами на кровати. Он пытался извиваться, но даже это едва выходило у него — столь сильно она натянула шнуры. Когда она вошла, он завращал своими жёлтыми "кошачьими" глазами, замычал сквозь кляп, пытаясь привлечь внимание. — Мммммм! Она прошла к гардеробу, словно Севэна не существовало. Не торопясь разделась, накинула халат. Когда в дверь постучали, так же спокойно приоткрыла её и забрала принесённые старшим шиарром сапожки. Затем подсела к трюмо, смыла косметику. И только потом плавно, без лишней спешки, присела на край кровати. Ножницы всё так же лежали посреди груди Севэна. Она подняла их и небрежно забросила в ящик прикроватной тумбочки. — Ты проиграл. Женщина встала, рассматривая распятого обнаженного бога. — Выметайся. Я хочу спать. — Мммм? — Разговоров не будет. Просто исчезни. Я хочу спать. Севэн посмотрел на неё глазами полными муки желания, в которых не было уже почти ничего осмысленного, кроме этой мучительной жажды. — Ммм... — Хватит шуметь. За дверью стражи. Я же сказала — на сегодня всё. Можешь идти. Не приходи сам. Я позову, когда захочу. Если захочу. Ещё секунду он смотрел на неё, а затем, прикрыв глаза, растаял в воздухе. Веревочные петли, окольцовывавшие его запястья и лодыжки, свободно повисли на спинках кровати. Девушка брезгливо сдернула простынь, на которой он лежал — бросила комком на пол, и, упав прямо на белоснежный матрас, тут же уснула. ****** Зал для занятий магией, выделенный Эмиром, мог бы удовлетворить даже самый требовательный вкус. Помещение было просторным, но не огромным — старые стены, сложенные из жёлтого песчаника, помнили не одно поколение эмиров. Их недавно заново оштукатурили, но известковая гладкость уже пошла мелкими трещинами — в пустыне даже стены стареют быстро. Пол был выложен светлым камнем, тёплым, с выбоинами, которые залили янтарной смолой, чтобы никто не споткнулся. Вдоль одной стены тянулись дубовые стеллажи — новые, пахнущие маслом, ещё не успевшие пропитаться пылью и временем. На них теснились свитки в кожаных тубусах, пузырьки с разноцветными порошками, ампулы с мутными жидкостями, запечатанные воском, стопки чистой бумаги и деревянные планшеты для письма. Эмир не пожалел денег — всё лучшее, что можно было купить или выписать, было здесь. Никакой магической ценности в этих вещах пока не было — только потенциал. В центре залы находился невысокий деревянный помост — круглый, без единого сучка, покрытый лаком, который отсвечивал в свете масляных ламп медным отливом. По краям помоста — медные кольца для подвесок. Окно было широким, стрельчатым, выходило на океан. Стекла в нём были мутными, с пузырьками внутри — местная работа, грубоватая, но добротная, они были прочны и не колки — именно то, что нкжно для такого помещения. Сквозь них вечернее солнце размазывалось по полу золотистыми, почти жидкими пятнами. У окна, сложив руки за спиной, стояла Магистр Урфинея. Она была высока — выше, чем запомнилась в тронном зале. Платье из тёмного шёлка сидело безупречно, подчёркивая тонкую талию и длинные ноги, но без вызова — скорее с холодным, аристократическим достоинством. Волосы, светлые с пепельным отливом, были убраны в сложную причёску, открывая высокий лоб и длинную, изящную шею. Ни одного украшения — только серьги с сапфирами: два камня, глубокие, почти чёрные, с живым, пульсирующим светом внутри. Её широкополой шляпы мага на ней не было — она лежала, небрежно брошенная на подоконник. Лицо Урфинеи было безупречным — гладкая кожа, правильные черты, высокие скулы, чуть насмешливый изгиб губ. Только глаза выдавали возраст: серые, прозрачные, с тяжёлой, неторопливой глубиной, которая бывает у тех, кто живёт слишком долго и видит слишком много. В них не было тепла — и не было вчерашней ярости. Только холодное, выверенное спокойствие. На поясе висел посох — короткий, не тот, с которым она представлялась тронном зале намедни. Этот маленький аккуратный посох был изготовлен из чёрного, отполированного до блеска дерева. Навершие было выточено в виде цветка — лотоса с плотно сжатыми лепестками. Изнутри, сквозь тонкие прожилки, пробивался слабый, ровный свет — того же оттенка, что и сапфиры в её серьгах. Она не обернулась на скрип двери. Не подала виду, что заметила вошедшую. Просто стояла у окна, глядя на океан, и ждала — с той неподвижностью, которая бывает только у тех, кто привык, что мир вращается вокруг них, а не наоборот. За окном шумело море. Ровно, бесконечно, как будто само время текло через эту залу, через её стены, через молчаливую фигуру магистра — и растворялось где-то за горизонтом, не в силах изменить ни её, ни её ожидание. — Здравствуйте, — тихо сказала девушка и сделала книксен, ровно так, как научил её Зохран. Весь её вид говорил о смущении и робости перед лицом столь именитой колдуньи. — Здравствуйте, Учитель Урфинея. — С металлом в голосе поправила её магичка. — Здравствуйте, Учитель Урфинея, — послушно отозвалась красноволосая и сделала книксен ещё раз, — прошу простить меня за мою вчерашнюю вспышку, я повела себя неразумно и невежливо по отношению к вам. Урфинея медленно развернулась, взглянула на девушку, смерив её взглядом. — Извинения приняты, — спокойно сказала она и, чуть смягчившись, добавила, — кого ты хочешь воскресить, девочка? — Отца. — тихо ответила красноволосая. — Мне жаль. — Урфинея повернулась к окну, — подобное не доступно даже Двенадцати. Но я понимаю тебя. Ваш травник, Зохран, мой коллега, он... немного посвятил меня в твою историю. Тебе многое довелось пережить. Магистр отошла от окна и подошла к столу, жестом приглашая девушку. — Хорошо. Давай обсудим чему бы ты хотела научиться кроме магии жизни. Потому что то, как понимаешь её ты — принципиально невозможно. Мы теряем близких. Иногда несправедливо теряем. Я теряла многих. С этим нужно учиться жить. Итак, чему бы ты хотела научиться? Девушка робко подошла к столу, стала напротив Урфинеи. — Тогда... может... Магии разрушения душ? Глаза Урфинеи сверкнули, быстро метнувшись по лицу красноволосой. — Это запретная магия. Зачем она тебе? — Спросила она жёстко. — Простите меня, простите! — Девушка рухнула на стул, уронила голову на стол, рассыпав красные волосы по полированным доскам стола. Красноволосая незаметно сунула руку в карман, где уже был рассыпан красный перец и затем протёрла глаза, словно сгоняя непрошенную слезу. Глаза обожгло так, что она едва не задохнулась от боли, её голос пресекся на мгновение — она даже не подозревала, что будет настолько больно. А миг спустя уже самые настоящие потоки слёз хлынули из её глаз.... — Простите, Учитель.... Простите.... — Да что такое, успокойся, расскажи мне! — Урфинея бросилась к девушке, вся напускная строгость слетела с неё, — боги, да что же ты вспомнила?! — Когда... Когда... Когда на моё поселение напали эльфы, я была в городе, мы с отцом как раз шли за покупками на рынок... Я... Я... — абсолютно натурально рыдала она от непереносимого жжения — из глаз текли прямо ручьи слёз, из носа — сопли, в горле першило, — ...я видела призрачного воина эльфов! Духа! Его никто не мог одолеть! У нас были маги... Стихийные. Маги земли, огня... воды... Но ему всё было ни по чём. Камни пролетали сквозь него не причиняя вреда, огонь не мог его сжечь! Я... я до сих пор вижу в кошмарах, как он рассёк моего папу! И... я... я подумала, что это дух... А значит на него должны действовать заклинания расщепления душ! Ах, если бы хоть кто-то из моего родного дома умел использовать эти заклинания! А сейчас... я только нашла новый дом... мой муж любит меня и я его люблю! Люблю больше жизни! И старенький Зохран так добр ко мне... Но эти добрые люди поссорились с эльфийскими анклавами из-за меня, они захватили двух жестоких эльфиек, когда освобождали меня из их плена! А что.... А что если... — она в ужасе подняла глаза на Урфинею, они были совершенно красные и воспаленные, — а что, если этот призрачный воин придёт сюда??! Он убьёт моего мужа, как убил папу! Моего папочку!!! — Красноволосая уткнулась в плечо магички и зарыдала ещё сильнее, пока та, ошеломленная этой выплеснутой болью, гладила и обнимала её, пытаясь успокоить. — Это очень тревожные вести, не буду говорить, что от рассказанного тобой можно отмахнуться. Король Бул-Даада забыл, как близко южные человеческие форпосты находятся к эльфийским владениям. — Глаза магички стали холоднее, — то, что ты описываешь — Ил-Эйлэ. Дух павшего эльфа. И не просто какого-то, а одного из великих эльфийских владык прошлого. Не думала, что Перворожденные восстановили утраченные секреты столь древней и страшной магии. Это меняет дело. Я пошлю весть в столицу, перед таким абсолютным оружием южные анклавы людей беззащитны. А ты... — она легонько похлопала её по спине, — ну же, девочка, возьми себя в руки. Ты будущий маг. И я тут — я та, кому открыта тайная, запретная магия. Я обучу тебя колдовству расщепления душ. Возможно. Если слухи подтвердятся. Если то, что ты говоришь — верно. Я не могу самостоятельно принимать подобные решения, снимать запретную печать с книг Непростительных заклятий. Но мы отнесёмся к сказанному тобой со всей серьёзностью, уверяю. — А кто... — девушка шмыгнула носом, рыдая на плече магички, вцепившись в неё отчаянно тонкими пальчиками дрожащих рук, — а кто может принимать такие решения? — Лишь Совет Гильдий. — Урфинея вздохнула и погладила спину всхлипывающей девушки, успокаивая её, — Но как бы там ни было, послушай, ты должна понять — эта магия запретна не просто так. Если ты убиваешь противника клинком или обычной магией — его душа переродится вновь. Магия расщепления же — необратима. Ты никогда не должна применять её против живых. Ты понимаешь это? Никогда! Это - табу! Девушка отпустила магичку и кивнула, шмыгая носом вновь, впрочем слёзы она унять всё ещё не могла. — Я понимаю, Мастер. Никогда на людях. Только против Ил-Эйлэ. — она ещё раз шмыгнула. — я буду достойной ученицей и всегда буду слушаться вас, уверяю! — Хорошо, дитя, хорошо... — Урфинея мягко отстранила её, — теперь успокойся, пожалуйста. Сегодня мы не будем заниматься, сообщённые тобою сведения слишком важны. Мне нужно отослать донесения. Мне пора идти, прости. Мы продолжим завтра. — Да, Мастер, — потупив взор, сказала девушка, наблюдая из под опущенных ресниц, как торопливо покидает зал обеспокоенная до глубины души Магистр. ****** Низкий влажный потолок был освещён дрожащим светом одинокой свечи. Наверху сейчас горячий воздух халифа дрожал под полуденным солнцем, но тут, в пыточных застенках, всегда царила ночь и тьма. Горячий чайник парил на маленькой плите, от чашек с чаем поднимался ароматный пар. Красноволосая девушка аккуратно, стараясь не ожечься, отпила из чашки и поставила её назад на блюдце. Улыбчивый палач Азулл с искренним радушием поставил на стол хрустальную вазочку с печеньем. — Ты как, не слишком болит после позавчерашнего? — Участливо осведомился он, — а то вчера не заходила ко мне, я думал, может обиделась. — Уже лучше, спасибо, — девушка задумчиво провела пальчиком по ободку чашки, — я же не каждый день к тебе хожу, с чего ты взял, что обиделась? Просто вчера у меня был первый урок магии. Ну, должен был бы быть. Но учительница убежала строчить письма в столицу о страшных эльфах. — Ого! Вот это интересно! Как хорошо, ты будешь обучаться магии? У столичного мага? — Искренне порадовался за неё палач, — это же так здорово! Я прям рад за тебя! А у меня смотри что есть! Он покопался в шкафу и вынул небольшой деревянный пенал с явно гномьими надписями на крышке. Азулл открыл его и осторожно, словно драгоценную реликвию, достал оттуда какую-то металлическую "грушу" блеснувшую новеньким, ещё в смазке, металлом. Он покрутил винт и "груша" раскрылась, словно диковинный "цветок". — Смотри какая прелесть! Это подгорные мастера сделали. На заказ! По личной просьбе! Я месяц ждал пока доставят, так боялся, что по дороге потеряют наши караванщики. С них станется, знаешь ли. Хочешь попробовать в следующий раз вместо "коня"? — Предпочла бы, чтобы следующего раза не было, — огрызнулась она. — Да ладно тебе, чтобы "следующего раза не было" тебе бы хорошо язык за зубами держать, но это же не про тебя. Тебя Эмир ко мне на процедуры ну раз в неделю точно отправляет. — Он с улыбкой убрал "грушу" и закрыл пенал, подмигнул ей. — Ну, если что — ты в курсе, какая у меня теперь штука есть. — Азулл, скажи... А это правда, что ты наложницу Эмира в масле сварил? — Ну, зажарил скорее, как пирожок, — кивнул палач, уплетая печенье, — знаешь, масло же при более высокой температуре кипит, чем вода. — Да, я знаю, — она подняла на него свои глаза красноватого оттенка, — а меня бы зажарил, если бы Эмир приказал? Смотрел бы как я умоляю, кричу от боли и умираю медленно и мучительно? — А то, конечно! Представляю как бы ты визжала! — Палач улыбнулся и заботливо подвинул ей вазочку, — бери печенье то, я сегодня специально для тебя купил, как ты любишь, с глазурью — как знал, что заглянешь. Она секунду сидела молча, переваривая сказанное им практически в одном предложении. Потом тряхнула головой, рассыпав красные волосы по плечам. — Ну ты и придурок, если честно. — Чего обзываешься? — Он обиженно засопел, даже его вечная улыбка на миг спала, — я, между прочим, всегда стараюсь тебя чем-то вкусненьким к чаю побаловать. — А если.... — она провела пальцем по своей ключице, запустила его под шлейку, слегка приподняв, — если я тебе кое-что пообещаю? — Томно сказала она, с соблазнительным придыханием. — Да я тебя и так трахнуть могу в любой момент, когда ты в следующий раз ко мне попадёшь на процедуры, — его улыбка стала скептической, в его голосе вновь прорезались обиженные нотки, — вообще-то я думал мы друзья. — Да, друзья, конечно, — она вдруг запрокинула голову и расхохоталась. — Ладно, Азулл, — сказала девушка, успокаиваясь, — я к тебе сегодня не только почаёвничать пришла. Скажи, я могу увидеть пленных эльфиек, которых захватили, когда покупали меня? — А, да без проблем, они там, — палач махнул чайной ложечкой куда то в глубину казематов, — Эмир давно мне сказал, что ты с ними можешь сделать всё, что твоей душе угодно. Я, честно говоря, думал ты раньше попросишь. — А они сейчас как вообще? — Да нормально в общем то, живы. Я их правда уже месяц как не развязывал. Они к козлам прикручены, чтобы шиарры их пользовали. Ну а что, и мне дополнительный заработок, и стражи довольны. Всё одно к одному. Но ты не беспокойся, если захочешь их грохнуть— без обид будет. Я же понимаю, ты их, наверное, недолюбливаешь. — Да нет... Мне другое от них надо. А они как, вообще, при памяти? Палач на секунду задумался. — Если честно, я не проверял. Мне же их дырки только нужны. Но вроде как одна кукухой двинулась, а вторая ничего так ещё, молодцом. — Одной хватит, — спокойно кивнула красноволосая, — так даже лучше. Сейчас можно их увидеть? — Хмм, ну... Я вообще только полчаса назад роту солдат к ним пустил. — Азулл застенчиво посмотрел на неё, — не хотелось бы деньги возвращать, давай ещё часик посидим, чаи погоняем? Я тебе свиток покажу, там большое эссе о пытках эпохи Первых Королей! Очень интересно! Обсудим! — Ладно, скряга, — она подняла руки в жесте согласия, — только не надо все свои обсуждения сводить к предложению "попробуем при случае", это уже подбешивает, на других пробуй. — Как скажешь, подруга! Благодарю за понимание! — Он улыбнулся ей своей фирменной улыбкой и довольно захрустел печеньем. ****** В камере стоял такой запах, что её чуть не вырвало прямо на пол, едва она вошла. Азулл подхватил её, галантно поддержав под руку. Он стоял совершенно невозмутимый, всё такой же улыбающийся как и всегда. Когда она смогла выпрямиться, то увидела эльфиек, а точнее то, что от них осталось, потому что эти перетянутые, прижатые ремнями к грубо сколоченным козлам, два куска мяса уже трудно было назвать "людьми". Эльфийки стояли лицом друг к другу в абсолютно идентичных позах, с широко расставленными ногами — их прямые ноги упирались в пол и были разведены в стороны — притянутые ремнями к брусьям по всей длине, от лодыжки до бедра. Обе женщины были согнуты в пояснице, наклонены вперёд на тот уровень, чтобы их лица оказались как раз на уровне слегка ниже талии стоящего человека. Руки были связаны за спиной в локтях и кистях и подтянуты вверх, к потолку, выворачивая плечи, а головы запрокинуты и тоже жестко зафиксированы ремнями до полной неподвижности. Нижняя часть лица каждой была закрыта чем-то вроде намордника. Азулл с гордостью показал на эльфиек, попутно протягивая платок красноволосой. — Смотри как удобно, правда? И спереди и сзади — полный доступ! Можно сразу по четыре стража запускать. Он подошёл к одной из эльфиек и, хвастаясь, вытащил из намордника круглую пробку, похожую чем то на те, которыми затыкают винные бочки. Пробка повисла на цепочке под зафиксированным лицом эльфийки, а из её рта мутным потоком вылилась на загаженный пол струя грязно-белёсой жидкости. — О, видала!? Удобно! Вытащил, дело сделал — и назад поставил. — Он вставил пробку назад, — а под намордниками у них рты всегда открыты — растянуты металлическим кольцом внутри, на максимум — пробка прям в него и входит. — А бубенцы зачем? — Красноволосая, прижимая к лицу платок Азулла, чтобы не задохнуться от миазмов, показала на большие массивные колокольчики, подвешенные с помощью прищепок к каждому из сосков эльфиек. — А, это, — его улыбка стала слегка смущенной, — ну это "музыкальное сопровождение". Ну, во время процесса, так сказать. А что? Клиентам нравится. — Ладно, ладно... Я поняла. Хватит уже... подробностей, — она взглянула на эльфийку, взгляд которой казался более осмысленным, — оставь нас, пожалуйста. — Может тебе принести что-нибудь? Плёточку? Или "грушку" попробуешь, которую я тебе показывал? Или ещё что-нибудь? — О боги, Азулл! Я просто хочу с ней поговорить! — Она закатила глаза и сделала шаг. Под ногой раздалось липкое чавканье. С трудом сдерживая очередной порыв к рвоте, девушка заставила себя не опускать взгляд — она даже знать не хотела во что вступила. Палач пожал плечами и направился к выходу из камеры. — Ну, если вдруг чайку захочешь — кричи, я принесу. — Он вышел, аккуратно затворив за собой тяжелую дубовую дверь. Превозмогая себя, красноволосая подошла к эльфийке, ступая по чему-то влажному и липкому. Она склонилась и, расстегнув застёжки, с трудом сняла с неё намордник. Челюсть эльфийки так и осталась распахнутой, и только спустя несколько долгих минут она с трудом закрыла рот. Говорить она даже не пыталась. Только смотрела на красноволосую взглядом, полным ненависти. — Ты Иннэн, да? Не та, вторая? А ты молодец, ещё ненавидишь. У меня на этом этапе ненависти уже не было. — Я... — перворождённая. — В голосе эльфийки прорезались остатки былой гордости. — Значит твоя подруга, видимо, бракованная перворождённая, — насмешливо сказала красноволосая, взглядом указав на вторую эльфийку, которая бесцельно дергалась и бессмысленно вращала глазами, изредка издавая носом хлопающие звуки. — Сука. — Кратко ответила Иннэн и прикрыла глаза. — Недовольна? — Вы животные. Нет, даже животные не столь жестоки. С тобой мы такого не делали. — Именно такого не делали, делали другое, — равнодушно ответила красноволосая, — ладно, не будем зря препираться и ворошить прошлое. Я тут не за этим. Эмир, похоже, вас мне подарил. А это значит — я могу как убить тебя и твою протекшую крышей подружку, так и отпустить. Я готова подарить вам жизнь. Похоже... — она оглянулась, осматриваясь, — похоже, можно считать, что мы квиты. Глаза эльфийки мгновенно открылись, сфокусировались на девушке. — Го...говори! — Прохрипела она, даже не пытаясь играть в равнодушие. — О, да мы, похоже, поладим. Что ж. Слушай — вероятно, скоро вас навестит маг, женщина. Она спросит о обстоятельствах вашего нападения на моё поселение, возможно будет задавать иные вопросы, касательно вашей магии. Ты должна сказать ей следующее: меня вы захватили в городе, убив моего отца. Ваши владыки планируют нападение на халиф Эмира Шай-Эриза. Но самое главное — ты должна ей подтвердить, что ваши маги призывают Ил-Эйлэ. И да, скажешь, что именно этот дух убил моего отца на моих глазах. — Это чушь! — Глаза эльфийки огруглились, она даже попыталась расхохотаться, выплевывая изо рта комки слизи и ещё чего-то, — она не поверит, ты, идиотка! Секрет призыва Ил-Эйлэ утерян тысячу лет назад! Ещё до Демонических Войн! Любой человеческий маг знает это! Красноволосая наклонилась к самому её лицу, аккуратно, почти ласково, убрала прядь волос со лба эльфийки. — А кто сказал, что будет легко? Будь убедительна. В конце концов от этого зависит — лопнешь ли ты тут как шарик, перенакачанная мужским семенем, или заберешь свою сбрендившую напарницу и свалишь в свои сраные леса. Думай. Красноволосая водрузила намордник назад и, застегнув все застёжки, повернулась к Иннэн спиной. — До встречи. Надеюсь, ты сделаешь верный выбор. ****** Прошло три дня. Вечером первого дня, в день разговора с Иннэн, красноволосая пришла в назначенное Магистром Урфинеей время к заклинательному залу, но обнаружила его закрытым. На второй день ситуация повторилась. На третий тоже. Вечером третьего дня девушка, как обычно, готовилась отходить ко сну. Она уже не на шутку тревожилась пропажей Урфинеи. Расчесывая волосы перед трюмо, она размышляла о том, что могло пойти не так, и её руки в бессильной злости сжимали костяной гребень крепче, чем следовало. Она не могла заставить себя успокоиться. Волосы дергало, они оставались на гребешке. Устало отбросив его в сторону, красноволосая подошла к окну, вглядываясь в ночную тьму. По небу, изредка прячась в редких южных облаках, плыла луна, загорались звёзды. Она открыла окно и тёплый ночной воздух коснулся её мягко, поласкал волосы, скользнул по тяжелой груди под легкой ночной рубашкой. На щеках девушки вспыхнул едва заметный смущенный румянец, она счастливо улыбнулась, ойкнула и закрыла грудь руками. — Ой! Любимый мой, что ты делаешь, проказник? Тебе уже не терпится? Эхх, мужчины... Всё у вас одно на уме, — она улыбалась искренне, радостно, смущенно. Девушка осторожно убрала руки, подставляя грудь ночному бризу, — ну ладно мой хороший, только не позволяй себе лишнего, ты же знаешь, что это не очень пристойно делать до свадьбы!? Ну пускай, я тоже не против. Я ведь уверена в тебе. Я знаю, ты меня никогда не бросишь и не обидишь... Резкий, требовательный стук в дверь вернул её в реальность. Она запахнулась, закрыла окно и подошла к двери. — Шиарр? Кто там? — Госпожа, простите за неурочный визит, к вам пришла магичка Урфинея. Говорит срочно, — раздался из-за двери голос более старшего стража. — Пусти её, — холодно ответила красноволосая, но тут же, спохватившись, придала голосу наивный, удивленный, испуганный тон, — а что, что-то случилось? С моим дорогим мужем всё хорошо? Что происходит? Она рывком распахнула дверь. На пороге стояла Магистр Урфинея. Под глазами её были круги, а лицо выглядело измождённым. Ни слова ни говоря она зашла в покои и захлопнула дверь за собой. — Дитя, почему ты не сказала мне, что Ил-Эйлэ был не один? Что их была армия!? — Что? Вопрос вырвался против воли, красноволосой даже не пришлось играть изумление. — Я... Я видела одного, — неуверенно протянула она. — Я говорила с пленной эльфийкой. — сказала Урфинея, обессиленно падая на стул, — она подтвердила твои слова в ещё более жутком свете. Эльфийские колдуны нашли способ масштабировать призыв Ил-Эйлэ. На твоё поселение нападал минимум десяток. — Какой ужас! — Красноволосая закрыла лицо ладонями, молясь, чтобы довольные нотки не прорезались в её голосе. — Я потратила два дня на то, чтобы обсудить детали со всеми Главами Магических Гильдий. Мы вырабатываем план защиты. Не знаю сколько это займет. Год, два, не меньше. — А что... со мной? — Робко спросила девушка. — Тебя мы тоже обсудили с Советом. В отношении тебя мне разрешили снять печать Непрощаемых заклинаний. Ты будешь учиться магии Расщепления Душ. Экспресс методом. Начнём с завтрашнего утра. Будет сложно. — Да, Мастер. — Она поклонилась. — А вы? — Я? — Магистр устало откинулась на спинку, — я пойду посплю хотя-бы несколько часов. И, вероятно, после займусь эльфийкой. Утром попрошу твоего Эмира разрешения освободить её и переправить в столицу. Там из неё вытянут все известные ей факты ментальной, подчиняющей разум, магией — я не специалист в этом, но в столице есть заклинатели воли. Поэтому наше завтрашнее занятие начнём около десяти утра, мне и правда нужно поспать. — Это... очень правильно, — кивнула красноволосая, — это разумно. Вам обязательно нужно отправить её в столицу. Но сначала — отдохните, выспитесь. — О, дитя, — Урфинея мягко улыбнулась ей, — поистине, ты прекрасный лучик света в этой непроглядной непонятной тьме. Спасибо на добром слове. Прости меня за некое небрежение тобой вначале. Я обещаю, с завтрашнего дня я буду подле тебя каждый день и каждый час. Она поцеловала её в лоб, расчувствовавшись, и поднялась. — Доброй ночи, та, кто не носит имени. — Доброй ночи, учитель. Едва за магичкой закрылась дверь, красноволосая заметалась по комнате, словно зверь в клетке. — Старая сука! Старая тварь! Нельзя позволить ей отправить эту ушастую суку в столицу, нельзя! — Она в ярости сорвала штору, потом опрокинула трюмо. Раздался грохот. Дверь приоткрылась. В проём заглянуло обеспокоенное лицо молодого шиарра. — Моя Госпожа?! Что... Что происходит? Она замерла. Отдышалась. Успокоилась, посмотрела на шиарра. В её глазах вспыхнул красный огонёк. Красноволосая развернулась к молодому воину лицом, и со стоном упала на него, обняв за шею. — Мой рыцарь! Это ужасно! Я так одинока сейчас! Помоги мне! — Она начала затаскивать шиарра в покои. Его дыхание сбилось, стало тяжелым, глаза наполнились праведной яростью, он шагнул за ней с рыком. — Кто посмел?! Внезапно девушка оказалась в воздухе бестолково болтая ногами. Она испуганно перевела взгляд: рядом стоял старший шиарр, держа её своей огромной, закованной в сталь, ручищей над полом — как котёнка за шкирку. — Хватит. — Его голос придавил словно прессом. В глазах молодого, когда он это увидел, вспыхнуло бешенство. Он рванул из ножен меч. Точным движением руки седой страж втолкнул вытащенный наполовину меч молодого обратно тому в ножны. — Выйди, молокосос. Мне надо поговорить с твоей "заточённой невинной принцессой" с глазу на глаз. Обещаю, ничего с ней не случится плохого. — Он просто и незатейливо выставил молодого за дверь. — Отпусти. — Прошипела красноволосая. Шиарр послушно поставил её на ноги. — Как это понимать, воин? — Не играй с ним в свои игры, алая женщина. Он сын моего друга. — Шиарр покосился на дверь, — что тебе нужно? Скажи — я сделаю сам. Без... всего "этого". Девушка недовольно дернула носом, поправила халат. Посмотрела внимательно на стража. — Что ж. Так даже лучше. — в её глазах не было и капли полыхавшей минуту назад страсти, — Тогда слушай. В подвале палач держит двух эльфиек. Он продаёт доступ к их телу стражам за деньги. Спустись и купи время. Зайди к ним и сними свой меч. Положи его на стол в камере. Рты эльфиек наглухо заткнуты пробками, а на сосках, на прищепках, висят колокольчики. Сними по одному и одень им на носы так, чтобы запечатать ноздри. Выйди и заведи беседу с палачом. Вы будете слышать звон из камеры. Когда звон прекратится — скажи что забыл меч. Зайди, оставив дверь открытой, и сразу перевесь незаметно колокольчики назад на соски. Позови его, он должен увидеть, что они умерли пока вы беседовали. Скажи, что нашёл их в таком состоянии, когда зашёл за мечом. Всё. Это нужно сделать сейчас. Страж слушал её с абсолютно нечитаемым выражением лица. Когда она закончила, он просто кивнул. — Я могу идти, алая женщина? — Можешь. — Молодой воин не окажется в твоей постели? — Не окажется. — Тогда доброй ночи. — он едва заметно поклонился и вышел. Девушка склонилась над рассыпавшейся из трюмо косметикой. Её губы тронула улыбка. — Думаешь "раскрыл меня"? — Пробормотала она себе под нос, её улыбка стала шире и злее, — у меня не было времени на молодого. Его невинности, уж коль такая есть, ничего не угрожало — я и не собиралась его использовать, да он бы и не сделал, он же "рыцарь". А вот ты, старый дурак, сыграл именно так, как и должен был. ****** Глава 5. Заклинание. Свет в заклинательном зале был приглушён — полупрозрачные шторы оставляли большую часть слепящего полуденного света за пределами покоя. Урфинея и девушка с алыми волосами стояли на коленях и старательно вычерчивали многолучевую звезду. Воздух здесь был сухим и неподвижным — его не тревожили сквозняки, не ворошили слуги — вход в заклинательный покой был строго запрещен почти всем обитателям дворца Эмира. Пахло маслом, которым недавно пропитали новые дубовые стеллажи, и чуть горьковатой свежестью известковой штукатурки, ещё не успевшей надышаться жарой. Пол под коленями был тёплым, гладким — светлый камень, кое-где тронутый мелкими выбоинами, которые залили янтарной смолой. Смола поблёскивала в свете масляных ламп, ещё упругая, медовая, совсем свежая — ни пылинки не успело в неё въесться. Звезду чертили мелом. Не простым — серым, с вкраплениями серебра, который крошился под пальцами и оставлял на коже тонкую светящуюся пыльцу. Каждая линия ложилась на камень чисто, без скрипа — пол был ровным, отполированным, и мел скользил легко, охотно, оставляя на гладкой поверхности тонкий серебряный след, который тут же начинал мерцать. Девушка вела луч за лучом, и ей казалось, что она не рисует, а раскладывает на камне что-то невидимое, что будет жить здесь впервые. Никто никогда не чертил звёзд в этом зале. Она была первой. Урфинея работала молча. Её руки двигались плавно, без дрожи — она почти не смотрела на то, что делала. Руки привычно вели линии, переходили от одного луча к другому, а мысли блуждали где-то за стенами зала. Иногда её пальцы замирали на мгновение дольше, чем требовалось, но затем снова продолжали черчение. Пыльца от мела оседала на одеждах, на волосах, на ресницах. Звезда росла. От центра — маленького кружка, который Урфинея начертила первым, — расходились лучи, шесть, двенадцать, восемнадцать. Девушка сбилась со счёта. Ей казалось, что лучей уже больше, чем может вместить пол, но каждый новый укладывался в своё место, и янтарная смола в выбоинах вспыхивала на мгновение, когда мел касался края — тёплым, золотистым отсветом. На пересечениях лучей Урфинея ставила знаки. Не буквы, не руны — что-то более древнее, более глубокое, похожее на трещины в высохшей глине. Девушка смотрела на эти знаки, и у неё начинала кружиться голова. Её пальцы коснулись одного из знаков, и серебряная пыльца на мгновение вспыхнула, погасла. Урфинея подняла голову. Не сказала ни слова. Только посмотрела — и этого было достаточно. Девушка убрала руку. Воздух в зале стал гуще. Не горячее, не холоднее — просто плотнее, как перед грозой, когда небо наливается свинцом и даже дышать тяжело. Масляные лампы на стенах дрогнули, хоть сквозняка тут и не было. Это звезда тянула к себе тепло, высасывала его из камня, из смолы, из них самих. Красноволосая почувствовала, как её руки стали тяжелыми. Не замёрзли — просто налились весом, как будто кто-то положил на них невидимые гири. Звезда была почти готова. Она взяла мел. Её пальцы встретились с пальцами магички на мгновение — и разошлись. Девушка провела линию. Медленно. Так медленно, что можно было услышать, как мел трется о камень, как пыльца осыпается на янтарную смолу и та удерживает её, не давая улететь. Последний луч лёг на своё место, и звезда замкнулась. Ничего не произошло. Тишина стала полной. Даже дыхание пропало. Девушка сидела на коленях, глядя на многолучевую звезду, которая теперь занимала половину пола, и ждала. Чего — не знала. Может быть, вспышки. Может быть, голоса. Может быть, знака. Но звезда просто лежала перед ней — серая, серебряная, безмолвная. И только янтарная смола в выбоинах мерцала изнутри, как будто пыталась запомнить каждую линию, каждый знак, каждое движение рук, которые чертили их впервые в этом зале. Урфинея поднялась — бесшумно, легко, без единого лишнего усилия. Она посмотрела на девушку сверху вниз, и в её взгляде не было ни одобрения, ни осуждения. Только усталость. И, может быть, лёгкое удивление — от того, как чисто, как послушно лёг мел на камень, который никогда не знал магии. Девушка осталась на коленях. Её алые волосы упали на лицо, смешались с меловой пылью. Она смотрела на звезду, и ей казалось, что звезда смотрит в ответ. Не глазами — чем-то более глубоким, более тёмным, что пряталось в пересечениях лучей, в янтарных прожилках смолы, в тишине, которая медленно оседала, укрывая знаки тонким, почти прозрачным саваном. — Ты смотришь на фигуру так, словно ожидаешь, что она сейчас набросится на тебя, — усмехнулась Урфинея. — А она... безопасна? — Тихо, почти шепча, спросила красноволосая, — она же разрушает души... — Да... Безопасна, пока не активирована. — Магичка рассеянно посмотрела в сторону окна, и это мимолётное движение не ускользнуло от внимания девушки. — Вы словно не здесь. — Да нет, всё нормально, дитя, — Магистр тряхнула головой, — ночью эльфийка умерла. И вторая тоже. — Умерла? — Брови красноволосой взлетели, — как это? От чего? — Просто сердце остановилось. Её насиловали в течение последнего месяца ежедневно и по много раз, и даже не развязывали. Неудивительно, что этим кончилось. — О боги! — Девушка ахнула, закрыв рот ладонью, — может быть её убили? Чтобы она не могла рассказать нам о магии духов? Может тут... — она в страхе оглянулась и задрожала, — есть кто-то, кто является не тем, кем кажется?! — Да нет, — печально улыбнулась Урфинея, — это закономерный результат. Нам просто не повезло. Представь, за день с ней могло совокупиться до сотни человек, а то и больше. Её не развязывали месяц. В какой то момент организм просто не выдержал. Тем более есть два свидетеля. Палач и клиент болтали в коридоре у дверей камеры, когда это произошло. Палач заявляет, что в камере в этот момент никого не было. Я проверила кровь эльфиек на наличие ядов или скрытых заклинаний медленной смерти — и тоже ничего не нашла. Иногда смерть это просто смерть, дитя. Красноволосая замолчала, её губы были плотно сжаты, но в уголках глаз, скрытых алыми волосами, затаилась торжествующаяя улыбка. Её молчание Урфинея истолковала по своему. — Давай вернёмся к уроку, дитя, не думай о страшном. Хочешь я объясню тебе что мы делаем? — Да, конечно! — Глаза красноволосой загорелись искренним, неподдельным интересом. — Я сказала тебе, что у нас, в свете открывшихся обстоятельств, будет экспресс-обучение. Так вот, послушай, что это значит на практике. Маги учатся много лет, десятки, даже больше! Осваивают техники, понимают постепенно как чувствовать и контролировать ману. Но у нас с тобой нет десятков лет. За несколько месяцев мне надо сделать из тебя бойца, который сможет оборонять город от духов Ил-Эйлэ. Я выбрала магию сигилов — начертательную магию волшебных кругов. У неё есть свои достоинства и недостатки. — И какие достоинства? — Живо поинтересовалась красноволосая. — Ну, много на самом деле, — Урфинея задумалась, — наверное наиважнейшее её достоинство — она не требует от тебя чувствовать ману — самое сложное, чему должен обучиться маг. По сути начертательная магия — это формула в виде круга с вписанной в него звездой, активируемая вербальным заклинанием. И дальше она работает сама. Твоё дело — составить правильную формулу и найти "ключ" — то самое вербальное заклинание, которое активирует круг. — А недостатки? — Девушка подобрала ноги под себя и с интересом слушала учителя. — Недостатков, конечно, больше, — засмеялась Урфинея, — ну, во-первых это всё-таки не боевая магия. Она действует лишь внутри границ круга. Ты не можешь применять её направленно, ударить кого-то вне зоны действия. Она не мобильна. Это не посох, который ты направляешь и чаруешь. Звезда это звезда. Она в любом случае ограничена ободом в который вписана. — А если сделать без обода? — Тогда не сработает, — серьезно ответила Урфинея, — сила не закольцуется, просто рассеется и всё, ты должна знать на что опирается вписанная звезда. — А если сделать большой обод? — Тоже нельзя. Всё упирается в точность. Большой обод будет иметь искажения. Мне известны пентаграммы, накрывавшие небольшой город, но это, пожалуй, предел для подобной магии — и дело не в сложности вписанной звезды, есть формулы, которые корректируют лучи, разворачивают их и уточняют, нет, проблема именно в ободе — он концентратор, он должен быть идеально, математически ровным. — А если использовать природную окружность? — Задумалась девушка, — например горное озеро? Отец рассказывал, что они бывают совершенно круглые, как блюдца! Магистр с невольным уважением кивнула на вопрос красноволосой: — Ты мыслишь как настоящий маг, у тебя острый, пытливый ум — это хорошее качество. Увы, должна тебя разочаровать, — волшебница вздохнула, — были попытки использовать кратеры вулканов, острова, даже воронки в местах падения небесных камней — но они не увенчались успехом. В природе нет идеальных колец. Даже орбиты небесных тел имеют искажения — они эллиптичны, параболичны, гиперболичны. Поэтому, не надейся что получится схитрить, чертить тебе придётся руками. — Урфинея ободряюще сжала запястье ученицы, — ничего, я помогу тебе начертить точное кольцо вокруг города. У меня есть знания, у твоего мужа — ресурсы, я думаю мы сможем защитить халиф от Ил-Эйлэ. — То есть чтобы дух разрушился, он должен быть внутри фигуры? — Именно, магия сигила работает лишь внутри кольца, — магичка с одобрением взглянула на свою ученицу, — ты задаешь правильные вопросы. Ещё что-то хочешь узнать? — Если мы прочертим кольцо вокруг города, то нам придется ломать стены и здания, чтобы начертить лучи? — Девушка с сомнением посмотрела на Магистра, — не думаю, что мой муж позволит это. — Не беспокойся, — улыбнулась Урфинея, — мы начертим небольшую звезду прямо тут, в заклинательных покоях. Я покажу тебе формулы — которые в час активации усилят и развернут её, соединив с внешним ободом. Ломать стены не нужно, главное - кольцо! — Магичка оглянулась на светящийся лёгким серебряным светом сигил на полу, — ну что, попробуем активировать фигуру, которую мы начертили? — Конечно! Давайте! — девушка радостно захлопала в ладоши. Её глаза в тени красных волос были темны и спокойны. ***** — Стоять можно за пределами круга или в центре. Не вздумай подойти! Я не шучу! — Грозно сказала Урфинея девушке, — в этот раз в центе буду я, я активирую круг. А ты посмотришь как он работает. Поняла? — Да, — кротко кивнула девушка. Магичка подошва к своей сумке и вытащила из неё стеклянную склянку. Внутри была красивая бабочка-махаон. — Прости меня, — тихо сказала она, подержала склянку у груди и поставила в зону круга. Сама стала в центр. Красноволосая вся обратилась в слух. Тяжёлые мерные слова мертвого языка зазвучали под сводами заклинательного покоя. Линии фигуры осветились ядовито — зеленым светом, нежный серебряный свет исчез. Девушка неотрывно следила за баночкой. Махаон внутри сидел на веточке, то расправляя крылышки, то собирая их вновь. Тяжелые, словно камни, слова продолжали звучать. И, в момент, когда последнее слово было сказано — линии вспыхнули ярко ярко, свет в комнате на мгновение потерял всю палитру, кроме красного, а крылья махаона замерли. Миг спустя от бабочки вверх потянулся шлейф мельчайших изумрудных искорок. Всё длилось не больше мгновения. Свет в комнате вернулся в норму, линии фигуры погасли. Урфинея тяжело опустилась на пол, склонив голову. — Всё. Посмотри на бабочку. Холодея, но и испытывая какой-то странный мандраж, красноволосая взяла склянку. Бабочка внутри застыла, не шевелясь. Вокруг неё в воздухе плавали мельчайшие зеленые искры. От вида этих искр по спине девушки прошел холодок. Она открыла склянку и прикоснулась к махаону. Он рассыпался в пыль. — Это.... — Да, дитя, это окончательная смерть, — глухо ответила Урфинея, — невозвратная. Эти зелёные искры — осколки разрушенной души. Она поднялась с трудом, словно была древней тысячелетней старухой. Посмотрела на разлетающиеся искры и отвернулась. Взяла посох и, опираясь на него как на палку, запинающимся шагом заковыляла к двери. У дверей остановилась и бросила через плечо. — Завтра в это же время. ****** Начались непростые дни обучения. Время сжалось, ускорило свой бег, словно породистый жеребец, которого нещадно пришпорили. По утрам они встречались с Урфинеей, и долго разбирались в хитросплетениях графической науки магии начертания сигилов. Выжатая как лимон, она возвращалась в свои покои, но и там не могла отдохнуть — Магистр передала девушке трактаты и фолианты, почти сплошь состоящие из формул и символов, спрашивая строго за каждую непонятую, невыученную строку. Красноволосая спала в день лишь по два-три часа. А ещё Эмир требовал ласк, внимания и игр. Иногда она засыпала от непереносимой усталости прямо в процессе их развлечений, и тогда Эмир в ярости отправлял её в подвалы Азулла. Но даже там, подвешенная на дыбе, зажатая в петле гарроты или сидя на "ведьмином стуле", она слушала древние тексты, которые Азулл по её просьбе читал вслух ей даже во время пыток. Она поглощала информацию всегда: в пыточных Азулл читал ей свитки и фолианты, в играх с Эмиром, пока он, связанный, лежал у её ног, в её руке был томик "Графического начертания", и, даже когда Зохран лечил её шрамы, старший шиарр, оказавшийся обученным грамоте, медленно, по слогам, читал ей формулы вербальных заклинаний. Так тянулись дни — в меловой пыли, в шелесте страниц, в хриплых стонах боли и спазмах тела, которые она давно научилась не замечать. Учёба не прерывалась ни на час. Даже когда сознание плыло и темнело в глазах, уши продолжали работать. Но всё это было не страшно. Страшным было то, что всё это было... бессмысленно. ****** В покоях Эмира было тепло и тихо. Мягко горел свет масляных ламп. Тени от резных подставок тянулись к потолку, ложились на стены, вздыхали, шевелились, словно живые, дрожали при каждом колебании пламени. За окнами давно стемнело, и только звёзды отражались в тёмных стёклах. Время текло медленно, как смола. Обнажённая женщина с красными волосами сидела верхом на привязанном мягкими кожаными манжетами к кровати Эмире и медленно, механически, шевелила бедрами. Её руки лежали на его волосатой груди, а взгляд был устремлен в одну точку — куда-то в стену над его головой. В глазах Эмира не было ни удовольствия ни страсти. Он лежал, словно отдыхая, и пристально наблюдал за лицом своей наложницы, глядя на неё снизу вверх. Внимательный взгляд его маленьких глазок ни разу не опустился к её тяжелой груди, нависшей почти над его лицом. — Где твоя чёртова книга, женщина? — Наконец спросил он резким, раздражённым голосом, в котором не было и грамма желания. — Молчи, раб. — Лишённым всякого выражения тоном ответила она. — Я спрашиваю, где твоя чертова книга, эта, как её, "Графическое начертание", или как там её? Говно, с которым ты не расставалась последние три месяца, даже в моей собственной постели. — Раб, ты слишком много разговариваешь, видимо твоей госпоже придется в этот раз проявить большую строгость. — Голос был всё таким же безэмоциональным, фраза упала неживая, словно заученная. — Ты знаешь, почему я не убил тебя в первый раз, когда ты меня едва не покалечила? Потому что в тебе была страсть. Огонь. Ты ненавидела меня, я унизил тебя при всех, заставил удовлетворять меня при толпе придворных, по моему слову сорок плетей иссекли тебе спину. И потом, потом ты наслаждалась моими мучениями в путах. А сейчас ты похожа на холодный студень! Отвяжи меня и ступай к своему улыбчивому другу, скажи ему, что я повелел привести тебя в чувство! Женщина ничего не ответила. Она опустила взгляд, медленно расстегнула манжеты на запястьях Эмира, слезла с него, поклонилась и развернулась чтобы идти. — Стой! Она замерла. — Повернись ко мне, чтоб тебя! — Эмир грубо схватил её за плечо, разворачивая к себе, — а это ещё что такое?! — Он вытер пальцем слезу, скатившуюся из уголка её глаза. — Какого дьявола? Азулл говорит, что ты не плачешь даже на дыбе! Что с тобой? — Позвольте мне идти к палачу, о Великий, — она попыталась отвернуться. — Не позволю. Я передумал. Иди, погуляй лучше по берегу океана, ты же любишь это. — Эмир отпустил её плечо. Она посмотрела на него странным выражением. — Мне... мне нечего ему сказать сейчас. Отправьте лучше к палачу. — Кому "ему", сумасшедшая? Ты опять говоришь с пустотой? — Эмир накинул халат, отошёл к маленькому столику, наполнил из хрустального графина два бокала янтарной жидкостью. Протянул ей один. — На, выпей. Выпей и расскажи мне хоть что-то, алая женщина. Давай, попробуем решить твою беду. Потому что если ты не очнёшься — я потеряю интерес к тебе. И тогда к палачу ты отправишься последний раз — ты умрёшь, а я потеряю тебя. А я не хочу тебя терять. Она пригубила из бокала и немного оживилась. Её взгляд сконцентрировался на лице Эмира. — Вот, отлично, желтый "Тук-рук" хорошо прочищает мозги, — удовлетворенно крякнул он, заметив её осмыслившийся взгляд, и выпил свой бокал залпом, — теперь рассказывай. Ну, где твоя сраная книженция? Почему ты сегодня не читаешь её? Она поставила бокал и тоже накинула халат. Села на кровать, подобрав под себя ноги. — Я закончила её читать. Я прочла её с десяток раз и не нашла ответов. Как и другие книги. Ответов нет. — Каких же ответов ты ищешь? — Как создать жизнь. — А, всё ещё не оставила идею воскресить своего отца? — Эмир кивнул с пониманием, — магичка говорила мне. Ну хорошо, я не буду врать — я не верю в возможность подобного. И никогда не верил. Но мне не хочется, чтобы ты опускала руки — ты становишься вялой. Путь в никуда тем не менее путь. Подумай, где ты ещё не искала? — Я везде искала. — А что говорит твоя Урфинея? — Я не буду обсуждать это с Урфинеей, — женщина показала на графин, и Эмир налил ей ещё, — она мнит это страшной запретной магией, недоступной даже Двенадцати, считает святотатством, но если проще — она не знает. Её магический Орден через неё научил меня разрушать души, но не может научить создать живое существо. Какое лицемерие. Уметь уничтожать, но не уметь собрать. — Мир не справедлив, да, крошка? — Эмир почесал пузо, — ну хорошо, а с нашим Зохраном ты это обсуждала? — Он просто старик травник, он тоже не знает... — Ладно, иди, поразмысли, могу ли я тебе чем-нибудь помочь, алая женщина. Я не буду тебя сегодня наказывать. Всё, свободна. Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Женщина поклонилась ему и вышла. ***** Винтовая лестница спускалась во тьму. Слабый коптящий свет факелов с трудом разгонял её. Ступени были скользкими от сырости, камень под ногами неровным, стёртым сотнями шагов. Воздух с каждым пролётом становился тяжелее — пахло плесенью, ржавчиной и чем-то сладковатым, въевшимся в стены навсегда. Алые волосы в тусклом свете факелов казались темными, почти черными — цвета запекшейся крови. Женщина тряхнула головой и легко ступила с последней ступени на неровный пол пыточного каземата. — Азулл! Ты тут? — Позвала она. Улыбающееся лицо палача тотчас выглянуло из-за одной из приоткрытых дверей. — О, привет! Тебя Эмир послал? Ты ко мне на "процедуру"? Подожди пожалуйста, я закончу сейчас с "клиенткой", у тебя есть немного времени, ты не слишком торопишься? — Да нет... — она растерянно посмотрела на него, — я так зашла... сама, даже не знаю зачем. — Да? Ну и отлично, заходи тогда. Ты не против если я буду работать пока будем болтать? — Не против, — устало сказала она и зашла в камеру, за дверью которой скрылся палач. На столе камеры, пузом вверх лежала джария Лилия. Её рот был широко открыт и запечатан тугим кляпом-шаром, тонкий ободок губ, опоясывавший шар, был натянут так, что казалось вот-вот лопнет, её локти были связаны за спиной, а к ним вплотную были подтянуты пятки. Колени джарии были широко разведены в стороны и зафиксированы ремнями. — Привет Лилия, — помахала рукой джарии женщина. — МММ!!! — Полный ужаса и боли визг раздался из-под кляпа. Вылезшие из орбит глаза джарии повернулись в сторону красноволосой в немой мольбе. Азулл склонился над ней, с усердием вырезая какое-то слово на её огромном, непомерно раздутом животе. — Она что, беременна? — Равнодушно спросила красноволосая. — Нет конечно! Это я так, накачал её воздухом через задний проход, для удобства — видишь шланг торчит? Эмир попросил меня вырезать на ней слово "Шлюха", вот и стараюсь. А беременную я бы не мучил, я что по твоему, маньяк какой-то что-ли? — Возмущенно ответил Азулл, снимая очередной кусочек кожи в форме буквы "Л" с живота джарии. — И за что её так? — Да переспала с одним тут, вот Эмир и осерчал. — Пожал плечами палач. — Что за предвзятость? — Усмехнулась красноволосая, — Почему женщина всегда виновата? Ты б лучше её партнёра за яйца подвесил. Азулл поднял на неё полное восхищения лицо: — Ты не поверишь. В соседней камере именно так и висит. Девушка хмыкнула и потянула палача к выходу. — Идём чай пить, потом доделаешь, пусть полежит, времени у неё много судя по всему, она вроде пока ещё не собирается уходить. — И то верно. С утра спины не разгибаю. — Согласился палач покладисто, сделал пару контрольных качков, вытер полотенцем руки и бросил его небрежно джарии на лицо, ответившей отчаянным молящим мычанием. — Идём, почаёвничаем. Они вышли из камеры и направились к келье Азулла. Проходя по коридору, девушка слышала сдавленные, задушенные звуки из-за закрытых дубовых дверей, но они никак не трогали её. Когда они зашли, Азулл поставил чайник на свою маленькую плиту. — Ну, рассказывай, как твои дела? Как успехи в магии? — Поинтересовался он, разжигая огонь. — Да особо нечего рассказывать, Азулл. — ответила женщина, устало опускаясь на грубый табурет и рассеянно наблюдая, как палач возится у плиты, — Успехи... Есть. Наверное. Я научилась чертить сигилы и активировать их, выучила магические формулы, знаки и символы, могу даже составить любой уникальный сигил сама. Я могу многое, могу уничтожить душу человека. Это тайная, закрытая магия. Очень немногие из магов мира Раин знают такие заклинания. Есть повод для гордости, — уголок её рта дёрнулся в горькой усмешке. — Как-то я энтузиазма не слышу у тебя в голосе. Что-то не так? Сложно очень? — Да, сложно. Но дело не в этом. Понимаешь... Я думала что эти заклинания можно обратить с разрушения на созидание. Но... видимо никто не знает, как это сделать. Ни намёка. Не знаешь, как из магии разрушения сделать магию созидания, случайно, палач? — С печальным сарказмом взглянула она на палача, машинально вертя в пальцах наручники, завалявшиеся на столе. — А-а-а, так тебе типо инверсия нужна, как в математике? — Растянул губы Азулл в своей привычной белоснежной улыбке. Мир внезапно остановился. Замер миг. Замер огонь в маленькой печи. Замерли пылинки в воздухе. Замерла капля, сорвавшаяся с влажных камней потолка, не долетев до пола. Женщина медленно повернула разом окаменевшую шею в сторону Азулла. — Что... ты... сказал? — А, ну так инверсия. Обращение формулы назад. Обратная функция. — Азулл расцвёл, обрадовавшись, что она заинтересовалась, — математическая обратная функция. Я же вообще математик по образованию. Ты ж не думала, что вот этому всему, — он показал неопределенным жестом на окружающую обстановку, — я в институте обучался? Она вскочила так, что опрокинула стол. Ваза с печеньем упала на каменные плиты, разлетевшись сверкающими осколками. — Мне надо идти. Мне надо идти... Извини. Я пойду, мне срочно надо идти. Она внезапно подскочила к нему, схватила его голову, поцеловала в губы так, как наверное никого не целовала, и, развернувшись, буквально выбежала из кельи. — Спасибо-о-о!!! — Донеслось до него с винтовой лестницы. — Вот бешеная, — усмехнулся Азулл, покачивая головой, — вскочила, стол перевернула, тарелку разбила, чашки тоже... Эхх. А так чаю попить хотелось. Он присел, аккуратно собирая осколки. ****** — Госпожа, моя Госпожа, вам нужно отдохнуть, вам нужно поспать, вам нужно сходить к Эмиру, вам нужно поговорить с Мастером Урфинеей! — Старый травник почти плакал, меняя очередную свечу — на полу огарков собралось уж несколько десятков, — моя Госпожа, вы не спите уже восемьдесят часов, моя Госпожа, Эмир будет гневаться... пустите хотя бы прислугу убрать ваши покои и провести омовение вашего тела... Моя Госпожа, от вас пахнет... — Да заткнись ты наконец! Не канючь! Принеси ещё чернил и бумаги! — Красноволосая писала так быстро, что казалось пергамент под её пером может воспламениться. Она сидела за столом, грязная, с всклокоченными волосами, от неё и впрямь несло потом и мочой. Стопка исписанных листов росла перед ней. Позади находился старший шиарр, его глаза были холодны и спокойны. Он стоял у двери, блокируя её. Дверь открылась, молодой шиарр просунул в покои голову, посмотрел на красноволосую со смесью беспокойства и обожания и лишь потом обратился к своему старшему товарищу. — Магичка опять пришла. Просит аудиенции у Госпожи. — Отошли её. Алая женщина занята наукой, — спокойно ответил страж. Голова молодого стража исчезла, дверь закрылась. В комнате царил беспорядок. Помимо огарков на полу были разбросаны полученные от Урфинеи фолианты, небрежно, открытые, свитки были расплетены, некоторые драгоценные древние страницы — небрежно смяты. В комнате стояло тяжёлое, душное амбре. Тряся бородкой, Зохран набрал в губку воды и провел ею, влажной, по плечам и шее женщины. Она недовольно повела плечами, но не отстранилась. — Уже скоро, — коротко ответила она. Час спустя в дверь грубо постучали. Раздался голос Эмира. — Стерва, дверь открой, сейчас же! Девушка молчаливо кивнула, не отвлекаясь от записей, и седой страж отворил дверь, впуская Владыку. Следом вбежала и Урфинея. — Ваше присутствие нежелательно тут, — остановил её жестом воин. — Это моя ученица! Я сама решу, что желательно а что нет, страж! — Посох магички опасно засветился багровым. Эмир резко повернулся к Урфинее, его маленькие глазки зло полыхнули. — Магистр! Не забывайтесь! Идите отдохните. Я сам разберусь с девчонкой. Она всё же мне жена. Магичка очень медленно, нехотя, опустила посох. Посмотрела настороженно на не отрывавшуюся от письма ученицу, прошлась взглядом по расбросанным фолиантам. — Это мои книги. В них содержатся знания. Не предназначенные для непосвященных. И не предназначенные... для столь небрежного к ним отношения. Печать бы не сняли, если бы хоть на миг предположили подобное. — Я всё верну через пару часов, — холодным голосом ответила красноволосая, даже не повернув головы. Урфинея застыла на миг, услышав этот тон. В нем не было ничего от наивной и милой девочки, которую она обучала несколько месяцев. Она ничего не ответила, подняла один из листов, исписанных красноволосой, прочитала. Её брови слегка дрогнули в легком удивлении. — Ты переводишь руны сигилов в математические символы и функции? Какой смысл? Ты повредилась умом? Это разные языки, разные принципы. — Я верну вам книги. Пожалуйста уйдите. Эмир кивнул и сделал небрежный знак рукой, словно отгонял жужжащую мошку от уха. Седой страж положил руку на рукоять клинка и стал перед магичкой, заслоняя от её взора красноволосую. — Позвольте проводить вас в ваши покои, Магистр. Урфинея зло посмотрела на него, потом повернулась к Эмиру. — О подобном неуважении будет доложено в Гильдию. Вас ждёт пеня. — Хорошо, — отмахнулся Эмир, теряя к ней интерес. Магичка резко развернулась и, с бледным лицом и плотно сжатыми губами, гордо подняв голову, покинула комнату. Шай-Эриз подошёл к столу, за которым работала красноволосая. — От тебя несёт как от портовой шлюхи, — потянул он воздух носом, — за эту клоунаду ты будешь наказана. Тебе ещё долго? Девушка подняла на него покрасневшие от недосыпа глаза. — Два часа, не больше. Потом делай со мной что угодно. — Потом ты помоешься и поспишь, — недовольно ответил он, — когда проснешься — спустишься к своему другу и скажешь, что я приказал дать тебе двадцать плетей. По заднице. Поняла? — Поняла, Владыка, — она кивнула, отвернулась и вновь вернулась за письмо. — Владыка, вы просили придумать, чем вы можете мне помочь. Я придумала. — Чем же? — Спокойно спросил он. — Сшейте листы, которые я написала, в конспект. Отправьте самому лучшему математику, которого найдёте. Попросите его обратить формулы. Сделать обратные функции. Эмир ухмыльнулся и бросил взгляд на Зохрана. — Ты слышал. Займись. — Да, о Владыка! — Зохран поклонился так низко, что, казалось, сейчас сломается. — Ну и хорошо. Ладно, завтра вечером увидимся, значит? — Да, — кротко ответила она. — Я сделаю всё, что скажете. Вообще всё. — Ну посмотрим, — расхохотался Эмир и поманил старшего стража. — Смотри, чтобы она тут не сдохла от переутомления. Два часа — потом спать. Проследи. Страж кивнул, и лишь после Шай-Эриз неспешно покинул покои своей наложницы. ****** В покоях Владыки было свежо — нагретые за день стены уже остыли, и воздух тянул сквозняком из щелей в рамах, заставляя пламя ламп пригибаться. Тени от резных подставок метались по стенам, то сжимались, то вытягивались. За окнами давно стемнело, ветер со стороны пустыни гнал по небу низкие рваные облака, закрывая луну. Эмир лежал на спине, раскинув руки, и тяжело, удовлетворённо дышал. На его лице, ещё влажном, застыла блаженная улыбка. Рядом, на смятых простынях, разметались красные волосы — девушка лежала рядом. — Ну, ты сегодня дала, — выдохнул он, не открывая глаз. — Я уж думал, ты меня угробишь. Она, уставшая, медленно поднялась и присела на край кровати, спиной к нему, взяла гребешок с маленького резного столика, провела по волосам, расчёсывая их. В тусклом свете её обнажённая спина казалась гладкой, почти белой — шрамы от плетей и верёвок давно исчезли. — Я не думала, что тут бывает холодно. — задумчиво сказала красноволосая. — Зима же. — Пожал плечами Шай-Эриз и довольно потянулся, — ты последний месяц меня прям радуешь. Так стараешься. — Я хочу, чтобы мой раб, — она повернулась и, прикусив губу, соблазнительно прильнула к нему, — был доволен. — Я доволен, — Эмир привлек её к себе, красные волосы рассыпались у него по груди. — Мой раб может заставить волшебницу уехать? — невинно спросила она, водя накрашенным идеальным ноготком у него по груди. — Я уже месяц как отдала ей её книжки. Пусть уедет. — Она утверждает, что вы не закончили обучение. Говорит, что ты ещё не готова, что вам нужно опоясать город магическим кольцом. Ты мне пояснишь? — Она бредит. Мне надоело у неё учиться, кольцо не нужно, экзамен не нужен, — красноволосая нежно прикоснулась губами к плечу Эмира, пальчиками провела по его животу, ниже, — пусть уедет, она не нужна больше. — Она не может. Она открыла тебе Непростительные заклинания. Она связана контрактом со мной, а я связан контрактом с её Гильдией. — Шай-Эриз сыто заурчал под её прикосновениями, но голос его остался твёрдым. — Ты же Владыка! Что тебе чьи-то правила? — Нет, это не так работает, — он погладил её плечо, наслаждаясь бархатом идеальной кожи. — Мой эмират один из многих. Я в любом случае должен соблюдать определённые законы. Я несу ответственность перед Престолом Людей. Перед Королём Бул-Даада. Тебе открыли запретную магию. По моей протекции и настоянию Урфинеи, хотя она, кажется, об этом уже жалеет, хе-хе. Ты теперь как минимум должна сдать экзамен и получить посох мага, чтобы стать подотчетной Магической Гильдии. Хотя бы номинально. Ты поняла меня? Ты сделаешь это. Не хочешь рыть кольцо вокруг города — не надо, мне и самому это кажется блажью, у старухи, видимо, паранойя. Но документ ты получишь. Это не обсуждается. — Я подумаю над твоим предложением, раб. — Она придавила ногтем чуть сильнее его кожу, — но не забывай кто главный в этой постели. — А если я скажу тебе сейчас сделать мне то же самое, что в первую нашу встречу? Помнишь, на глазах у придворных? — Я больше никогда не буду этого делать. Я лучше сдохну. Но я не сдохну, потому что ты меня не убьешь. Потому что ты хочешь меня. Потому что ты — раб, — её глаза в свете ламп мерцали красным. Жёсткая усмешка окрасила льдом губы Эмира. — Вот как? Считаешь, что ты хозяйка тут? Он отстранил её, поднялся с кровати. Накинул халат. Подошёл к столу. — Мне тут один мой друг, профессор математики из Бул-Даада кое-что передал. — Эмир выдвинул ящик стола и небрежно достал оттуда сшитую в фолиант рукопись с обложкой из глухо-черной кожи, без единой надписи, без тиснения, без застёжек. — Хм, интересно, что бы это могло быть? Не знаешь? — ОТДАЙ!!! ОТДАЙ МНЕ!!! — всю грацию и томность с неё смело, словно дым резким порывом ветра, она прыгнула кошкой к нему, намереваясь вцепиться в фолиант... и отлетела назад от жестокой пощечины. — На колени. Сука. Красноволосая тяжело дышала, не сводя глаз с книги. Весь мир вокруг перестал существовать для неё, сведясь к черному фолианту в руках Эмира. Она сделала шаг, другой, и рухнула перед Шай-Эризом на колени. — Что здесь? — холодно спросил Эмир. Она сглотнула, её, враз пересохшие губы застыли, приоткрытые. Стоя на коленях она не отрывала взгляда от книги... Эмир ждал. Наконец раздался её хриплый, разом севший голос: — Тут.... Всё. Мой... БОГ. — Ты больная на всю голову сука. — Шай-Эриз хмыкнул и схватил её голову, грубо сжав пятёрней её красные волосы. — Ну, раз он так нужен тебе, открывай рот, стерва. Женщина с готовностью открыла рот и подалась к нему. ****** Ветер трепал её волосы. Швырял в лицо солёные брызги. Ярился порывами, заставлял плащ хлопать по ногам. Море вздымалось тяжело, беспокойно. Волны накатывались одна за другой, бились о песок с глухим, ровным гулом. Пена расползалась по берегу, шипела, втягивалась обратно. Небо затянуло серой, низкой, без единого просвета пеленой. Горизонт подернулся дымкой, вода и небо слились в одну мутную стену. Океан дышал часто, присвистывал, метался в своих берегах. Ветер не стихал. Он гнал по пляжу сухой песок, крутил его у ног, забивался в складки одежды. Соль оседала на губах, щипала кожу. Волны метались в ударах, словно в страхе. Они пытались дотянуться до неё, вырвать из рук черный фолиант, который девушка прижимала к груди. Пена летела ей в лицо. Море выдыхало её с каждым ударом волны, и ветер подхватывал, разносил по воздуху эту пену мелкой солёной взвесью. Она шла по самому урезу воды и смеялась, смеялась, смеялась... диким, сумасшедшим смехом, таким, что услышь его кто угодно — человек, маг, эльф, бог — он бы похолодел, сбежал бы, лишь бы не слышать, лишь бы оказаться как можно дальше от него, от этого наполненного абсолютным саморазрушением голоса. А она смеялась, прижимая к груди фолиант, словно величайшую драгоценность мира, так, как даже мать не прижимает к себе своё дитя. — Мы победили мой хороший! Победили!!! Мы смогли! Мы сделали это! Я понимаю, тебе страшно, ты боишься... Любимый, не бойся, пожалуйста, не бойся мой милый, мой хороший мальчик! Я сделаю всё сама! Я приму этот грех! Мы скоро будем вместе! Я обещаю тебе!!! Я обещаю!!! Ещё чуть!!! Ещё лишь немного!!! Я буду любить тебя всегда!!! Мы будем вместе навечно!!! Никто не разлучит нас!!! Никто не обидит!!! Я так люблю тебя, верь мне!!! Теперь уже скоро!!! Теперь уже близко!!! Крик этот — ветер рвал на части, уносил, гасил в вишине. А женская фигура продолжала идти сквозь порывы солёного ветра, пока не скрылась в серой завесе испуганного зимнего шторма. ****** Глава 6. Безмолвие. Седой страж стоял и смотрел на неё холодными глазами, в которых не было ни участия, ни обвинения, ни насмешки. В его, вероятно видевших слишком многое, глазах, вообще трудно было прочитать что-то определенное. Жизнь, вероятно, давно перестала его удивлять. Наверняка он думал, что уже и не удивит никогда. Но эта женщина с неестественно красным цветом волос, которую ему поручили охранять более чем полгода назад, явно и последовательно пыталась оспорить это предположение. — Вам что надо? — Переспросил он, разглядывая кошель с золотом в своей ладони. — Рабы, — девушка задумалась, приложив пальчик к щеке, — штуки три, наверное. Можно же тут купить? Почему ты переспрашиваешь? Ты же никогда не переспрашиваешь обычно. — В халифе можно купить рабов, — он кивнул утвердительно, — но зачем вам? Давайте я позову лучше служанок. Вы — любимая жена эмира. Все рабыни тут и так в вашем распоряжении. — То есть покупать не надо? — Нет. — И Шай-Эриз не будет против? — Нет. — Даже, если я с ними что-то сделаю? Страж не ответил. Он молчал, вглядываясь в её лицо, затем медленно сжал в руке кошель. — Хорошо, я... лучше куплю. Скоро должен прийти караван. Очень скоро, возможно, даже, завтра. — Нет, стой. Ты не ответил насчёт рабынь. Шай-Эриз будет против, если я что-то сделаю с ними? Просто если можно не ждать завтра, а позвать рабынь сейчас — это же лучше. Намного лучше, — в её голосе не было ничего, кроме спокойной, деловой рациональности. Страж не отпускал кулак, сжимающий золото. Красноволосая сама разжала его слабо сопротивлявшиеся пальцы. — Верни мне кошель. Если рабынь не надо покупать — золото тебе не нужно. И ответь наконец. Я могу использовать рабынь Шай-Эриза... хмм... "окончательно"? — Г...Госпожа... — он впервые на её памяти запнулся, — они... хорошие девушки. Они ухаживали за вами. Мыли вам волосы. — И? К чему это? Я спрашивала о другом. Шай-Эриз будет против? Страж долго молчал, глядя в плескавшийся в её глазах красный затаённый огонёк безумия, его губы были плотно сжаты а рука в латной перчатке сжала рукоять клинка так, словно он готов был в любой момент его выхватить для жестокой сечи. — Шиарр! Я теряю терпение! Шай-Эриз не будет против если я "использую" его рабынь? .... — Нет. Хорошо. Тогда позови мне троих. Можешь сам выбрать самых бесполезных. Страж поднял на неё глаза и женщина с красными волосами впервые увидела в них яркую эмоцию. И эта эмоция была — злость. — Я не буду выбирать. — Его рука сжалась на рукояти — скрипнули сочленения латных пластин. Звук вышел отчётливый, характерный. Красноволосая не обратила на него и малейшей толики своего внимания. — Что ж. Тогда я выберу сама. Она спокойно прошла мимо него, сжимая подмышкой черный фолиант. Страж, секунду помедлив, последовал за ней. ***** Они шли по коридорам дворца. Гулко звучала тяжелая поступь стража и звонко — каблучки девушки. Красноволосая по пути заглядывала в залы и покои. Наконец в одном из залов она увидела трёх рабынь, протиравших пыль с мраморных статуй. — Вы! Хватит их протирать, каменным истуканам не нужна ваша забота. Идём со мной. Рабыни бросили свои щёточки и тряпочки, которыми наводили чистоту, и покорно склонились в низком поклоне перед "любимой женой" Владыки. — Что изволит Госпожа? — смиренно спросила одна из них. — Госпожа изволит, чтобы вы пошли с ней. Красноволосая оглянулась на стража. — Ты можешь идти. Твоя помощь не нужна. Я благодарна тебе за совет, ты сохранил мне золото, но самое важное — ты сохранил моё время. На, возьми вот, — она положила ему в ладонь один золотой. — всё, свободен. Она развернулась и двинулась по коридору, уходя от шиарра. Служанки покорно шли за ней следом. Воин долго смотрел им вслед. Затем поднял руку, разжал ладонь и посмотрел на неё, словно видел впервые. Посередине его ладони лежал тяжелый желтый кругляш монеты. Седой страж долго, очень долго смотрел на него, а затем медленно, тяжело, словно рука вдруг стала ему чужой — повернул свою кисть. Монета упала на пол и покатилась по полированным плитам. Страж проследил за ней взглядом. Рывком развернулся. И почти побежал в сторону высокой башни, прямо туда, где были выделены покои для Магистра Урфинеи. ******* Пыточные встретили их сыростью, темнотой, и запахом застарелой крови. Когда они спустились — служанки испуганно прижались друг к другу. — Азулл! — крикнула красноволосая. Из кельи показался улыбающийся палач. — Привет, подруга! Ох, какой прекрасный цветник ты мне привела! Чем мы займёмся? Чем-то интересным? — Палач в предвкушении посмотрел на служанок, — ты привела их на "процедуры"? — Нет, Азул, не сегодня. Мне нужно потренироваться в магии. Они мои... ассистенты. — О, магия! Как интересно! Я рад, что ты дошла до лабораторных занятий. Но почему тут? Разве Эмир не предоставил тебе специальное помещение? — Там рядом Урфинея. Она не даст мне тренироваться. Мы с ней... расходимся во взглядах на некоторые вопросы, касательно заклинаний. Она... слишком догматична. Слишком традиционна в определенных аспектах. — Как я тебя понимаю, — Азулл согласно закивал головой, — я и сам, порой, сталкиваюсь с подобным непониманием. Будь уверена — я целиком и полностью на твоей стороне. Я тоже считаю, что в искусстве и науке, к коим, несомненно, магия принадлежит в равной степени, нет места догмам и зашоренности. Но, позволь, чем я могу тебе помочь? — Мне нужно чистое помещение. Есть такое? Чтобы на полу крови не было. — О, с этим, возможно, есть некоторые проблемы. А дай я проверю, секунду. — Палач скрылся из виду, углубившись в лабиринт казематов. — Госпожа... — робко позвала одна из служанок, — Госпожа... мы... в чём-то провинились перед вами? Зачем мы тут? — Тихо, — красноволосая подняла палец вверх, призывая к тишине, — не болтай. А то попрошу Азулла заткнуть вам рты. Лицо служанки побледнело, она прижала руку ко рту и замотала головой в страхе. Наконец палач вернулся. Он шёл и его белоснежная улыбка была шире чем когда-либо. — Отличные новости, подруга! Я нашёл чистую камеру. Что ты хочешь, чтобы я сделал с этими прелестными нимфами? — Просто прикуй их напротив друг друга. Не слишком широко, но так, чтобы в центре я могла встать. — О, мне очень интересно как будет выглядеть этот эксперимент. Можно я посмотрю? Красноволосая повернулась и некоторое время смотрела на него, размышляя. — Нет. Пожалуй нет. Магия не должна по идее выйти за границу кольца, но это инверсия. Это — тест. Я не уверена. Я не ручаюсь за твою безопасность, если ты будешь смотреть. Я бы предпочла, чтобы ты побыл в келье. — Конечно. Твоя забота обо мне так мила, — он улыбнулся, — хоть я и понимаю, что скорее это продиктовано мотивом моей дальнейшей полезности. Но это всё равно, будто очень по-дружески. Он жестом пригласил их следовать за ним. Пол камеры и правда был чистый. Не просто подметенный, а вымытый. Красноволосая почти не испачкалась, пока рисовала звезду. Звезда получилась довольно странная — уродливая, несимметричная, вписанные руны и фигуры совсем не напоминали те стройные символы, от которых произошли, напротив, изогнутые словно от боли, они криво пересекали пентаграмму ломаными линиями птичьих лап. Ощущение было, словно она сначала вписала в сигил привычные руны, а затем их схватил спазм ужаса, изменив до неузнаваемости. Фигура была настолько уродлива и отталкивающа, что девушка несколько раз перепроверила её, сверяясь с чёрным фолиантом. Но всё было правильно. Именно такой она и должна была быть. Красноволосая вздохнула и достала из складок туники медную статуэтку цветка — осторожно, почти благоговейно. Она погладила пальчиком его листочки, стебелёчки. Любовно поставила в вершину одного из лучей. Девушка нашла нужную страницу в фолианте — с вербальной формулой, раскрыла его на ней, и стала в центр пентаграммы, держа открытый фолиант перед собой. — Ну что... начнём? — Спросила она одну из служанок, — я, признаться, так волнуюсь. — Ммм!? — Ответила ей служанка — она уже не могла говорить — Азулл всё же, по собственной инициативе, заткнул рот каждой из них, когда развешивал. Три служанки висели на цепях, образуя треугольник вокруг красноволосой. Их поднятые вверх руки были привязаны к потолочным крюкам, а связанные вместе ступни — к кольцам в полу. — Ммм-ммм-ммм!!! — Пытались кричать служанки. Красноволосая, стараясь не обращать на них внимания, уняла дрожь в пальцах, глубоко вздохнула... и произнесла нараспев: — Azúl-sharr, vagrásh-kor! Tú- kaním sul-fex! Azúl-sharr, ka-garásh! Ur-tú-maním fex-azúl! Sharr-ta-víim! Линии фигуры вспыхнули ядовито-зелёным — и тут же задрожали, словно в страхе перед тем, что пробудили. Дрожь перешла в пульсацию, пульсация — в сплошную ослепительную вспышку. На одно короткое, рваное мгновение факелы погасли, а в каземате остался только красный — чужой, неживой свет, будто сама тьма обернулась кровью и залила стены, потолок, лица. И в этом багряном мареве на миг стало тихо — даже капли воды с потолка перестали стучать. А затем всё кончилось. Факелы вновь замерцали жёлтым, тени вернулись на свои места. И ещё... пришла оглушительная тишина. Красноволосая застыла. Она оглянулась на висящих вокруг неё служанок и к её горлу подкатила лёгкая тошнота. Казалось, с ними ничего не произошло. Они висели как и раньше. Почти. За исключением того, что они были абсолютно, полностью неподвижны. Даже камень был бы не так неподвижен, как они. Их глаза смотрели в пустоту, их лица перекосило в немом крике непереносимого ужаса. От них не пахло жизнью. От них не пахло смертью. От них не пахло ничем. Девушка протянула руку и дрожащим пальцем коснулась одного из тел. В следующий миг оно рассыпалось пылью под её касанием. Красноволосая опустила взгляд туда, где оставила медную статуэтку. Она молчала, не в силах издать даже малейший звук, её горло словно парализовало. Потому что прямо перед ней, на полу, стоял горшочек с живой и прекрасной геранью. ****** Дрожащими руками девушка взяла цветок. Она смотрела на него, на обычную, по сути, герань, как на величайшее чудо. Её глаза озарились светом, а чувственные губы приоткрылись в счастливой улыбке. — Как же ты прекрасен... — прошептала она и приподняла цветок, словно демонстрируя его каменным стенам, — смотри любимый... смотри... — она улыбнулась смущённо, — это герань. Настоящая герань... Тебе... нравится? Стены не ответили ей. Внезапно снаружи, из коридора, раздался звон мечей. Бой был короткий, резкий, быстрый, но, судя по звуку, очень яростный. Затем раздался вскрик. Хлипкий, влажный. Послышался звон упавшего меча и тяжелое падение тела. Девушка испуганно оглянулась. Прижимая книгу и цветок к груди, отступила на полшага от двери. Смотрела со страхом, и её сердце колотилось всё быстрее. Дверь открылась. На пороге стояла Урфинея. За ней угадывался силуэт старшего шиарра. Урфинея зашла, её взгляд быстро, оценивающе, скользнул по красноволосой, по герани, которую она прижимала к груди, по двум служанкам в цепях и кучке пыли под третьей цепью... Скользнул и... остановился. Глаза расширились, а лицо посерело. Утратило все оттенки живого, словно превратившись в уродливую, натянутую на кости черепа, маску. — Что... что ты.... Шиарр, не поняв того, что уже поняла магичка, бросился к телам двух служанок, видимо, считая, что они просто потеряли сознание и желая снять их с тугих цепей. Но едва он прикоснулся к их телам... как они распались пылью. Шиарр замер, плечи его дрогнули раз, другой. И он молча опустился на колени. — Ты применила магию расщепления душ к людям, — ледяным тоном сказала Урфинея, — ты больная. Просто больная. Кем надо быть, чтобы сотворить такое? — Я цветочек сделала. — Красноволосая показала ей герань, — смотрите, какой красивый. Мгновение казалось, что лицо Урфинеи сильнее посереть не может. Но затем, когда до неё дошёл смысл сказанного, её дыхание пресеклось, а цвет кожи стал совершенно пепельным. — Магия... творения... — с придыханием сказала она, — так это... возможно? Творение из продукта распада душ? Но как? — А где Азулл? — девушка посмотрела в сторону двери, не ответив Урфинее, — где палач? Шиарр поднялся и мрачно показал ей окровавленный клинок. Красноволосая уставилась на лезвие взглядом, полным неверия, словно разум упорно отказывался принимать эту логику. — Ты... ты не мог. Вы не можете. Вы не можете! — крикнула она, — вы не можете убить палача Эмира, вы не можете обидеть его "любимую жену"! Я выиграла у вас! Мы с Азуллом выиграли! Мы должны были выиграть! — она засмеялась, — ну вы... вы же не сумасшедшие, он же казнит вас. Он вас просто убьёт. Нет, не просто убьёт... Вы будете молить о быстрой смерти. Вы будете проклинать день, когда вам пришла в голову эта тупая идея! Вы... вы же не идиоты, да? — Нет, мы не идиоты. Только я, — устало сказала Урфинея. — Только я дура. Не шиарр. Это я купилась, как последняя дура, на твои слёзы и невинное личико. Шиарр рассказал мне, как убил эльфийку по твоему указанию. Скажи, ведь вся история с Ил-Эйлэ — ложь? От начала до конца? Не видела ты никакого эльфийского духа? — Ты не слышишь меня, старая тварь?! — взвизгнула красноволосая, — мой муж убьёт тебя!!! Сварит как картофелину в кипящем масле! Магистр Урфинея посмотрела на неё почти с жалостью. Шиарр хмыкнул. — Так вот как ты рассуждаешь. Теперь понятно. Послушай же, ты и правда дитя. Жестокое, злое, сломанное, ненавидящее весь мир, но всё ещё дитя. Ты не знаешь, что такое боевой трёхсотлетний маг. Я могу оставить от этого города одну оплавленную воронку. Кто мне помешает? Твой Зохран? Травник? — Магичка покачала головой, — ты нарушила непростительную печать. Ты убила людей заклинанием расщепления душ. Контракт аннулирован. Я заберу тебя в Бул-Даад, где ты предстанешь перед судом. Твой Эмир не защитит тебя, да и вряд ли захочет. Ставки для него слишком высоки. Ты полезла играть, не зная правил. Вот и всё. Результат закономерен. ****** — Ты не должна её везти в столицу. — Вдруг мрачно подал голос шиарр, — я был с этой женщиной рядом больше полугода. Её привезли сюда синей и перетянутой эльфийскими шнурами. Куском мяса для развлечения Эмира. Никем. И посмотри на неё сейчас. Нет, магичка Урфинея. Всё должно закончиться в этой комнате. Кровь демона берёт своё. Сейчас она ребёнок. Но она быстро растёт. Быстро учится. Очень быстро. Я не видел ещё никого, кто учился бы быстрее. Она создала заклинание, которое даже боги считают немыслимым, верно? За три месяца. Она подчинила себе волю Эмира. За полгода. Если ты отвезешь её в столицу... столица падёт. Оборвём нить её судьбы здесь. Ты возьмёшь себе её фолиант. И спрячешь в самых глубоких подвалах вашей магической цитадели. Ты знаешь, что я прав. Ты живёшь слишком долго, чтобы не понимать, что я прав, — он скрестил руки на груди и замолчал. Кровь с его клинка капала на пол. Урфинея посмотрела на воина. Спокойно. Слишком спокойно. — У вас жестокий край. Пустыни. Эльфы под боком. Вы именно так выжили, да? Вы всегда поступаете разумно, подавив в себе человечность. Эмпатию. Жалость. Это то, чему не учат в академиях Бул-Даада. То, что мы забыли, сибаритствуя за защищёнными магическими щитами стенами. То, что никогда нельзя забывать. Урфинея повернулась к красноволосой. — Стань на колени. Девушка помедлила миг, словно не веря в происходящее, и обречённо опустилась, всё ещё прижимая к себе цветок. — Я ненавижу вас. Всех. Ненавижу. Я убью вас. Всех. — Не убьёшь, — она подняла посох. Его навершие осветилось багровым от копящегося в нём смертельного заклинания. — И что, Севэн?! Ты так и дашь сдохнуть мне тут?! На коленях?! Вот так?! Сраный урод! — Девушка обняла герань, прижалась носиком к листочкам, закрыла глаза, зажмурилась, готовясь к смерти. Услышав имя бога, магичка приподняла удивлённо бровь, да так и осталась. Она замерла неподвижно в своей позе. Только глаза, округлившиеся в изумлении, бегали в панике из стороны в сторону. Посреди камеры медленно, соткавшись из воздуха и теней, проявился мужчина с жёлтыми кошачьими глазами. Он не взглянул на застывших шиарра и магичку, которые шокированно следили за ним. Подошёл к коленопреклонённой красноволосой. Присел рядом. — Покажи свой цветок. Она медленно протянула ему герань. — Только не сломай. Он аккуратно взял горшочек в руки, с интересом разглядывая его. — Так вот чего ты хотела, оказывается. Цветок, да? — Да. — Хорошо. — он вернул ей горшок. — Они бы тебя убили, если бы не я. Ты понимаешь это? — Да. — Теперь ты проиграла. — Да. Его губы тронула лёгкая улыбка. — Что ж, тогда, пожалуй, квиты. Считай это тебе за амбар. — Да. Девушка, пошатываясь, поднялась с колен. Подошла к стене пыточной, где на доске висели инструменты. Взяла тонкий ланцет. Подошла к парализованному шиарру и проткнула ему артерию на шее. Она не стала досматривать, как он умрёт — развернулась и пошла к Урфинее, которая с ужасом наблюдала за её приближением. Позади раздавалось булькание крови и хриплое носовое дыхание шиарра. Красноволосая подошла к магичке. На миг задержалась, посмотрев в её мечущиеся в панике глаза, и также перерезала ей артерию — кровь зафонтанировала тугой красной струёй, залила красноволосой лицо. Она равнодушно отстранилась, протёрла рукавом глаза и бросила ланцет на пол, затем, не обращая внимания на расширенные в предсмертном ужасе зрачки магички, доживающей последние мгновения, вышла в коридор. В коридоре лежал Азулл. Он был мёртв. Девушка не удивилась, увидев, что на его лице застыла улыбка — но сейчас улыбка эта выглядела усталой и даже немного печальной из-за расслабившихся мускулов лица. Поперёк груди Азулла шла глубокая кровавая полоса — рана, из которой вываливались внутренности. Рядом лежал сломанный тонкий меч. Красноволосая села рядом с ним и долго сидела, привалившись к его плечу. — Я же просила побыть в келье... зачем ты полез? Ты и правда считал меня своей подругой, да? Вот придурок какой. — Она нежно провела ладонью по его лицу, закрывая ему веки. — Спи спокойно. — Что это за нежности такие? — насмешливо спросил Севэн. — А я такого дождусь когда-нибудь? — Если сдохнешь, разве что, — грубо ответила красноволосая. — Мне нужно к морю. Хочешь, можешь прийти сегодня ко мне. Вечером. — Хочу, конечно, — кивнул Севэн. — Что я, зря тебя спасал, что ли? Мне причитается теперь сладенькое. — Да, конечно. — она пошла к выходу из подземелья, но вдруг остановилась. — Севэн. — её голос вдруг дрогнул, — а ты... ты же бог, да? Ты можешь покидать мир Раин? — Все боги могут. — Тогда... Будь добр, принеси мне вечером какой-нибудь подарок из иного мира. Задобрить даму надо. Вот прям сейчас свали и ищи давай. И не лентяйничай. Я хочу что-нибудь действительно ценное, редкое, понял меня? Из камеры донёсся шум одного упавшего тела. Затем второго. Красноволосая и Севэн синхронно посмотрели туда, потом вновь вернулись к беседе. — Ну ты и наглая же тварь, если честно, — восхищённо сказал Севэн. — То есть ты реально считаешь, что после того, как я спас твою жопу, ты можешь меня посылать за подарком в иные миры? Ну и наглость. — Он упёр палец ей в лоб. — Запомни, девочка, не играй в игры с теми, кто несравненно сильнее тебя. Твои выкладки ложны и основаны на неверной предпосылке о том, что ты самая умная, а все вокруг идиоты. Я думал, что эта Урфинея тебе только что это наглядно продемонстрировала. Но видимо, ты всё же тупая как пробка. Послушай меня внимательно. Я — бог. Я не твоя собачка. Я прихожу, когда сам хочу. Я ухожу, когда сам хочу. Я приду сегодня вечером и трахну тебя. И это будет лучший твой подарок. Потому что когда тебя трахает бог, есть ма-а-аленькая вероятность того, что он, из скуки, поможет тебе спасти твою жопу, как сегодня, например. Но не считай себя умнее всех. Давай, постарайся вечером быть максимально убедительной со мной. До встречи. Он исчез, оставив её одну. Она равнодушно посмотрела туда, где он только что стоял, и поплотнее обняла герань рукой. — Значит, ты просто сдохнешь. Она начала медленно подниматься по лестнице, покидая пыточный каземат. ***** Вечерний океан был удивительно тих сегодня. Солнце уже заканчивало свой бег, и оно - огромное, багровое, краешком коснулось горизонта. Ветра почти не ощущалось, поверхность воды была спокойна и безмятежна. Багровый свет стелился по воде длинной дрожащей дорожкой, разбиваясь о мелкую рябь тысячами красных искр. Небо над горизонтом горело — от густого пурпурного у самой воды до нежного, почти прозрачного розового в вышине. Облаков не было, только тонкая дымка у края небосвода, медленно темнеющая с каждой минутой. Песок под ногами ещё хранил дневное тепло, но ветер, редкий и лёгкий, уже приносил прохладу с воды. Океан дышал ровно, спокойно, лишь изредка ленивая волна набегала на берег, оставляя на песке полосу пены, которая тут же таяла, впитываясь обратно. Тишина стояла почти полная — только шорох воды, далёкий крик вечерней птицы, да едва слышный шелест сухого песка, переносимого лёгким дыханием ветра. На западе, где море встречалось с небом, уже проступила первая звезда — робкая, едва заметная. Девушка подошла к урезу воды. Разулась. Выровняла ногой площадку песка. Нагнулась к воде, подняла ракушку. И начала чертить на песке очень странную звезду - без окружности. — Привет мой хороший. А вот и я. Смотри, я пришла к тебе. Я всё таки пришла. Я смогла. Теперь нас уже не остановит никто. Мы скоро будем вместе. Ты — и я. Я — и ты. Она старательно вычерчивала на песке линии. — А ты знаешь что ты круглый? Буквально круглый. Идеально круглый. Потому что ты получился от большого взрыва. Из малейшей точки возник целый мир. Космос. Мне рассказал об этом старик Зохран. Он много рассказывал о тебе. Она открыла свой фолиант, перелистнула несколько страниц и принялась внимательно вчитываться в них. — А знаешь что самое сложное в начертательной магии? Сделать идеально ровную окружность. Окружность — это настоящий центр силы. Не центр фигуры, как может показаться, нет. В центре как раз нет вообще никаких сил. Центр это Око Бури — место где магия гексаграммы не действует вообще. Видел когда нибудь смерч? Ой, да что же я за глупышка такая, конечно видел, ведь ты и есть смерч. Так вот тут примерно то же самое. В центре — всегда тишина и покой. Но чем больше окружность, тем мощнее заклинание. Она взяла фолиант в руку и, высунув язык, принялась старательно выводить на песке символы, сверяясь со схемами в книге. — И вот потому то заклинатели и стоят в центре фигуры. Потому что в центре - безопасно. А по краям бушует смерч. И чем он шире - тем мощнее. Урфинея говорила, что самая большая гексаграмма может опоясаять разве что небольшой город. Потому что выше уже невозможно начертить идеально ровную окружность. И я подумала - а зачем чертить? Ведь можно взять уже существующую и... максимальную. Если ты расширяешься одинаково во все стороны — значит твоя граница идеально ровная. Идеальное кольцо. Идеальная звезда. Идеальная гексаграмма. Опоясывающая всю Вселенную. Девушка выкинула ракушку, взяла в руки цветок, и стала в центр фигуры. — Мы скоро встретимся с тобой, моя единственная любовь. .....Она закрыла глаза, улыбнулась совершенно безумной улыбкой, и старательно, с выражением, произнесла нараспев: — Ur-ta-nim! Sul-amek-azúl. Sharr-karím fex-annûl. Ur-tor-khaláss fex-anûl-nûr. Azúl-fex tor-garásh! Мир остановился. Смолкли звуки. Смолк ветер. Смолкли волны. Под ногами Красной Женщины загорелась земля. Ядовито-зеленые линии, лишь намеченные на песке, выровнялись, повинуясь корректирующим символам и устремились вперёд, к горизонту, пронзили его и понеслись дальше, за пределы, за грань — туда, в космос, к границе мироздания. Они горели нестерпимо ярким огнём — однако фигура не ломалась, сходящиеся лучи схем оставались чёткими, а свет вокруг них не дрожал от жара. Затем линии сами начали трансформироваться, разворачиваться в сложнейшее пересечение, множиться, повинуясь уродливым символам на песке. С жутким, звонким звуком гексаграмма развернулась, защелкнулась словно сложнейший механический замок — стала в своё положение. И, став, вспыхнула с новой силой. Нарастал гул, небо... нет, это не небо, сам космос окрасился багровыми тонами. И внезапно: Мана вокруг вспыхнула на миг и погасла навсегда. Везде. Во всём мире. Во всей Вселенной. Низким басом грянул резкий звук рвущейся толстой струны, но такой, который был слышен в каждом уголке мироздания. И, вслед за лопнувшим звуком, исчез и свет. Просто закончился. Из всех цветов мира остались лишь оттенки красного. С небес упали птицы. Эмир умер в постели. Зохран над приготовлением снадобья. Севэн в небесной обители Двенадцати. Инитиэль в седле. Иэзраэль перекинутой через седло. Молодой шиарр на боевом посту перед дверью покоев. Король в Бул-Дааде. Придворные в тронном зале. Эльфы в Вольных Лесах. И миллиарды людей. И триллионы иных существ. Каждый на своём месте. Мгновенно. Окончательно. Навсегда. Красный спектр исчез. Зелёные линии потухли. Но что-то уже неуловимо изменилось. Не было слышно звуков птиц. Из города не доносился шум. В воздухе не было маны. Во Вселенной не осталось жизни. Ни бактерий ни богов. Ничего. Девушка шумно вдохнула, она вдруг осознала, что весь этот бесконечный миг стояла не дыша. Она поставила цветок на песок и вздрогнула. Со стороны океана донёсся всплеск. Она улыбнулась, её щечки зарделись легким румянцем. Она кинулась в воду, задыхаясь от счастья. На мелководье барахтался молодой привлекательный мужчина. Женщина подбежала к нему, подхватила, обняла, помогла подняться на непослушные ноги. Мужчина пытался что то сказать, но слова не выходили из горла, он мог прохрипеть лишь отрывистые звуки. Он со страхом смотрел на девушку своими большими красивыми глазами, в глубине зрачков которых то и дело вспыхивали мельчайшие зеленые искорки. Она не удержалась и поцеловала его в эти прекрасные глаза, в эти идеальные губы, провела рукой по его щеке. — Ну ну, не бойся, научишься ещё говорить. Мой хороший. Мой любимый. Мой замечательный.... Раин. ****** Глава 7. Раин Мир полностью изменился. Но это не было похоже на тот апокалипсис, рагнарёк, как описывали его порой в древних манускриптах, хранившихся в библиотеке халифа, полных жутких несбывшихся пророчеств. Не разверзлась земная твердь, не текли лавовые реки. Небесные светила не сошли со своих вечных орбит, а небеса не превратились во всепоглощающее пламя. Нет. Океан, как и раньше, мерно катил свои волны. Ветер шевелил её красные волосы. По вечернему небу плыли лёгкие лазуритовые облака. Казалось, ничего не изменилось. Но всё изменилось бесповоротно. В небе не было ни одной птицы. Ласковый ветер не доносил ни одного живого звука — ни крика чайки, ни гомона города. На мелководье, когда она тащила, с трудом переставлявшего ноги мужчину, на берег — ей не встретилось ни одной устрицы или водоросли. — Давай, давай мой хороший, пробуй. Вот так, левой ножкой, да, правильно, теперь правой. Помогай мне, ты такой тяжёлый, мне очень трудно тащить тебя на себе! — Говорила она ласково Раину, прижимаясь к нему всем телом. Наконец они выбрались на берег и устало упали на песок. Она повернула голову и посмотрела на свою гексаграмму — чёрные выгоревшие линии лёгкий вечерний бриз уже заметал песком. Она приподнялась на локте и осмотрела мужчину рядом — очень высокий, мускулистый, с идеальным лицом и телом. Его короткие темные волосы слегка отливали зеленоватым — цвета окислившейся меди — оттенком. Глаза были тоже зеленовато-болотные, очень выразительные и красивые, а в глубине его чёрных зрачков то и дело вспыхивали редкие изумрудные искорки. — Какой же ты красивый, любимый! — Она прижалась к нему ластящейся кошечкой, — всё как я и хотела, всё как я задала! — Она провела пальчиком по его щеке, шее, груди, животу, ниже... — всё идеально! Тебе нравится твоё тело? Эта внешность — мой подарок тебе! Я создала тебя таким, каким мечтала тебя увидеть, таким, каким представляла! Каждая чёрточка, каждая линия, каждый мускул! Он смотрел на неё всё ещё испуганно, дважды моргнул, затем опустил взгляд, следя за движением её руки по его телу. — Только вот звёздочки в глазках у тебя сами по себе появились, и волосы почему то зеленоватым отсвечивают, это я не закладывала в форму... — задумчиво сказала она. Раин вновь поднял на неё взгляд и растерянно моргнул. Девушка сразу бросилась ему на шею, обняла, расцеловала, — нет, нет, не переживай, ты не "бракованный"! Это просто, наверное, следствие твоей природы! А звёздочки в глазках мне даже нравятся, мило так, и знаешь, немножко меня даже заводит. Она покраснела и толкнула его на песок. — А ну, прости, я проверю кое-что, важное. — На её лице появилась озорная улыбка. Она взяла его руку и положила себе на грудь, а другой рукой скользнула к низу его живота, — ну, чувствуешь что-то? Чувствуешь? — спросила она, заглядывая ему в глаза. Мужчина слегка сжал ладонь на её груди, коснулся соска под тонкой тканью, в его глазах появилось осмысленное заинтересованное выражение. Девушка почувствовала движение под своей ладонью, лежавшей в районе его бедер. — Ой! Как чудесно! Всё работает, работает!!! Работает!!! — Она сорвала с себя одежду и склонилась над ним. Последний лучик заходящего солнца скрылся в глубине океана, оставив мужчину и женщину на песке у уреза воды наедине со звездами... ***** Они лежали на песке, тяжело дыша, потные и уставшие. Высоко в небесах светила луна. Прохладный легкий ветер начинал холодить их тела. Женщина крепко сжала руку мужчины. — Тебе понравилось? — Спросила она, счастливо улыбаясь ему. Мужчина повернул в её сторону голову и долго смотрел на неё своими глубокими глазами, в которых мерцали изумрудные огоньки. — Кивни, если "да". Вот так, — она показала движение. Мужчина кивнул. — Да! Да! Мне тоже очень понравилось! У меня никогда не было такой прекрасной ночи, любимый! — Она страстно поцеловала его в губы и он ответил ей, обнял, прижал к себе. — О-о-о! Ты всё чувствуешь!? Ну конечно же... Ты же как человек. Полностью. Плоть, кровь, эмоции. — Она прикоснулась пальчиками к его груди, ощущая биение его сердца, — и у тебя есть душа. Настоящая, живая душа. Такая же как у меня. И ты меня тоже полюбишь, как и я люблю тебя, правда же? Он кивнул вновь. — Не хочешь попытаться что-то сказать? Это просто. Я понимаю, ты растерян. Ты никогда этого не делал. Но ты должен знать язык, ты же понимаешь меня. Я дала тебе знание о языке, на котором говорят люди. Это просто. Просто правила. Вот объяснить что такое любовь... нежность... доброта... это сложно. Потому что у каждого они свои, понимаешь? А дать знания о том, где есть чёткие правила — не сложно. Ну, попробуешь что то сказать? Я не буду смеяться, обещаю. Он открыл рот и с явным трудом произнес. — К..т..о... Я? Его интонации и ударения звучали странно, неестественно. Но девушку это ничуть не смутило. Она посмотрела и серьезно ответила ему. — Ты — персонификация этого мира. Раин. Аватар. И — мой муж. Молодец, как хорошо у тебя получилось. Ты понял кто ты? Он не кивнул. — Ладно, это не важно. Пока тебе достаточно запомнить одно. Ты — мой. Ты — мой. Так понял? — Девушка взяла его ладонь и прикоснулась ей к его груди, — Ты, — она отняла его ладонь от его груди и прикоснулась к своей. — Мой. Понял? — Да... Я... твой. — Он посмотрел на свою ладонь на её груди, поднял её, прикоснулся к её лицу. — Кто... ты? — Я — твоя. Навсегда. — Она поцеловала его и прошептала едва слышно, — Я.... Айла. — Айла... — повторил Раин. — Да, Айла, Айла, меня так зовут, представляешь? Айла... — она смеялась счастливо и слёзы текли у неё по щекам, — у меня забрали моё имя, но ты вернул его, любимый. Меня зовут Айла... — она сжимала его руки, целовала пальцы, — Я Айла. — Кто... Венди? Она замерла. Посмотрела на него внимательно, но Раин просто лежал и смотрел на неё своими мерцающими глазами. — Венди? Никто. Я никогда не слышала этого имени. Откуда ты его знаешь? Это — никто. Есть только ты и я. Только — мы. Понимаешь? — Она сжала его пальцы, — Раин и Айла. Только мы. Больше никого. Никакой Венди нет. — Никакой... Венди... нет... — эхом отозвался он. — Конечно нет. И не говори больше никогда о ней, понял? — Да. — Его тихий голос уже обретал нормальные интонации, становился глубоким, бархатистым. Девушка опять обняла его и заплакала счастливыми слезами. ***** До города было очень близко, но когда они прошли ворота, с Айлы уже сошло семь потов. Раин шёл едва-едва, с трудом переставляя так и норовившие подвернуться ноги — Айла поддерживала его, как могла, стараясь также не раздавить горшочек с геранью, который несла. Когда Раин в очередной раз едва не упал, она с раздражением швырнула герань во тьму. — Дебильный цветок! Раин проводил взглядом исчезнувший в ночи горшок. — Цве... ток... за... чем? — Не жалей его, это всего лишь растение. — Девушка подхватила мужчину двумя руками, сжала ладонями его щёки, приблизила к нему лицо, заставляя смотреть ей прямо в глаза. — Запомни, любимый, во всём мире нет ничего важнее нас. Никаких цветов. Ничего. Только ты — и я. Только ты — и я. Больше ничто не важно — ничего важнее нас. Ничего. Ничего. Ты понял? Скажи, ты понял меня? — Ни...че...го... — тихо повторил он, попытавшись посмотреть в сторону, где исчезла во тьме выброшенная герань. — Нет! Смотри на меня! — Айла жёстко развернула его лицо к себе. Раин кротко поднял на неё взгляд своих глубоких глаз, во тьме зрачков которых мерцали изумрудные огоньки. Минуту девушка вглядывалась в эти прекрасные глаза, наслаждаясь его кроткостью, затем удовлетворённо кивнула. — Вот и хорошо. Молодец мой хороший. Идём. В воротах стояла застывшая, словно странные статуи, стража. Раин протянул руку и прикоснулся к одному из них с любопытством — страж осел горкой пыли. Рука Раина застыла, а в глазах вновь появился испуг. — Что... это... Я... не... хотел.... — он одернул руку и чуть не потерял равновесие. Девушка едва успела подхватить его, посмотрела на него, и увидела что на его глазах выступили слёзы. Она быстро поднялась на цыпочки и поцеловала его в губы. — Ты ничего не сломал. Успокойся. Это просто мусор. Понимаешь это слово? Му-сор. Просто пыль под нашими ногами. Смотри, я тоже могу так! — Она толкнула второго стража и тот распался пылью рядом с первым, — видишь? Они не живые. Это просто пыль. — Пы...ль...? — Раин посмотрел сквозь ворота вглубь навсегда замолчавшего города, где на улицах застыли тысячи горожан в тех позах, в которых их застало срабатывание заклинания. — Они... как... — посмотрел на своё обнаженное тело, потом на Айлу, — как... мы? — Нет конечно, глупыш, — Айла схватила руку Раина и приложила к своей груди, — смотри, слышишь, как бьётся моё сердце? Чувствуешь, как тебе хочется погладить мою грудь? Это — жизнь. Мы — живые. А они... — женщина толкнула какого-то мужчину, судя по всему возвращавшегося в город вечером со стороны моря, может быть, рыбака, или служителя пирса — едва она коснулась его, он, как и стражники, осел облачком невесомого пепла, — а они нет. Они не живые. Понимаешь? Раин посмотрел как клубится пыль там, где только что стоял мужчина и неуверенно кивнул. — Пыль... — Нам нужно поесть. У меня живот сводит от голода. Да и тебе тоже нужно питаться. Хотя, вот в этом я уже не уверена. В трактирах должны ещё оставаться остатки ужина. Зайдём в какой нибудь, поедим? — Она подмигнула ему, и рассмеялась, — вообще ты везучий. В моём родном поселении женихи меня часто звали на ужин, но я так и не пошла ни с одним. Даже герцог однажды звал! — Гер... цог? — Непонимающе спросил Раин. — Ну, не сам, ладно, но племянник его какой-то вроде, — смутилась Айла, — ай, да не забивай себе голову! Лучше старайся правильно ставить ноги! А то я уже сама с ног валюсь, тебя ловить всю дорогу! Раин вспыхнул смущенным румянцем, быстро кивнул, и, сосредоточившись на камнях мостовой, сделал вполне приличный шаг. Правда лицо его покраснело от напряжения при этом, а на лбу выступил пот. Девушка усмехнулась, взяла его под руку, и они уже более уверенно доковыляли до ближайшего трактира. — Старайся не трогать никого, — поморщилась недовольно носиком Айла, — разлетятся пеплом, на еду осядет, в воздухе висеть будет... А нам тут есть, дышать... Хорошо? Раин кивнул, стараясь не прикасаться к замершим людям, на которых продолжал смотреть взглядом невысказанного сомнения. Айла нашла свободный стол и усадила за него Раина. Положила его руки на стол. Положила ему на колени салфетку и не смогла сдержать смешок. — Ой, прости, просто ты выглядишь сейчас так забавно голым за столом. Надо найти тебе какую нибудь одежду. А то я постоянно хочу тебя съесть, — она стрельнула в него глазками и шутливо прикусила за щёчку. — Ты... меня... есть? — удивленно спросил он и приложил руку к щеке. — Нет, глупыш, я шучу. Ближайший год мы точно не умрём с голоду. Есть запасы, соления, копчения. Всё мёртвое — собранные овощи, сорванные фрукты, убитые животные — должно было остаться. А дальше... дальше будем думать. Мне точно надо будет есть. Тебе — не знаю. По идее твоё тело лишь аватар. Проекция для взаимодействия со мной. Истинное твоё "тело", если его можно так назвать, это мир вокруг нас. Поэтому таких аватаров ты можешь создать хоть сотню. Но для этого надо учиться управлять собой. А ты даже ногу не можешь пока переставить. Раин смотрел на неё непонимающим взглядом и лишь моргал. — Я... не... понимаю. — Это обьяснимо. Ничего, потом поймёшь. Ты главное сейчас постарайся управлять только этим телом. Ничем больше. Ты неловкий — можешь нечаянно удалить эту планету, например. Или вообще перестроить пространство во что-то иное. И тогда я умру. Навсегда. Ты понял меня? Меня не станет, если ты будешь неловок. Слушай меня. И не делай ничего без моего разрешения. Ты же не хочешь чтобы я исчезла? Раин замотал головой со стороны в сторону, с испугом на неё смотря. — Вот и хорошо, любимый, — она прижалась к нему долгим поцелуем, — я тоже очень тебя люблю и не хочу исчезать. У нас с тобой впереди вся вечность Вселенной! Она отстранилась от него и серьезно спросила. — А ты есть хочешь? — она открыла рот и показала на него, — есть? Понимаешь? — Да. Еда. Питание. Для тела. — Он посмотрел вокруг — застывшие пылевые фигуры людей сидели за столами, перед ними стояло пиво, вино, тарелки с едой. Некоторые, правда, видимо, те, кого смерть застала в неустойчивых позах — рассыпались прахом. На полу лежали осколки от бокалов, оброненных исчезнувшими руками. — Как... они? — Нет, не как они. Они — просто грязь, которая разлетится пеплом. Никогда не сравнивай нас с ними, понял? Ни в каком виде. Понял? — По...нял. — Ну и хорошо, теперь отвечай, есть хочешь? Я отсюда слышу, что на кухне вечером курицу жарили. У меня слюнки уже текут. Будем курицу? — Айла упёрла руки в бока и нависла над ним, — или боги у нас кур жареных не едят? — Кур...о...чку. Буду, — кивнул он. — Ну вот и отлично, сиди тогда тут и ничего не трогай. Я пойду принесу. Руки на стол положи! Куда убрал!? Вот, молодец, так и сиди. Я скоро. — Она развернулась и направилась в сторону кухни, специально покачивая бёдрами, оставив, боящегося двинуть и мускулом, Раина сидеть за столом в позе, словно он проглотил жердь. ****** Через несколько минут вернулась Айла. Она несла огромный поднос с яствами — мясом, курицей, пивом, салатами. — Ох, я сейчас бы и быка съела, так кушать хочу! Давай наедимся от пуза? Ты представляешь — там плиты ещё горячие! Не успели остыть. Жратвы — просто завались! Эхх, дальше такого у нас не будет. Будем консервами да солониной жить. — Она ставила тарелки на стол перед ним и собой, — ты, случайно, в иные миры не можешь перемещаться? Вот Севэн мог. Но не захотел. Я ему говорила свалить. Он не захотел. — Айла подцепила на вилку жареный картофель и с наслаждением прожевала, — гордый мудак слишком оказался. Так и сдох, — она запила пивом, — а ты, если б мог в иные миры ходить, мы бы вообще ни в чём не нуждались, эхх, ну, потом попробуешь когда-нибудь. — Иные... миры? — Раин склонил голову, словно прислушиваясь к чему-то, искры в его глазах вспыхнули сильнее, — не мир... Раин? Иной... мир? — Ну да, иной, — равнодушно сказала Айла и подцепила ещё одну золотистую картофелинку.... Раин исчез. Мгновенно. Словно его и не было. Не растаял в воздухе, не схлопнулся, не исчез в портале. Просто исчез моментально, будто кто то задул свечу. Картофелина остановилась недонесённая до рта Айлы. — ААААААА!!!! ААААААА!!!! — дикий, совершенно нечеловеческий визг вырвался из её горла. Она упала на колени, её руки бессильно схватили воздух там, где только что сидел Раин. Крик закончился только тогда, когда весь воздух вышел из её легких. Её били судороги, руки острыми ногтями раздирали лицо, она превратилась за мгновение из насмешливой ироничной женщины в совершенно сумасшедший, бьющийся в конвульсиях, комок оголенной плоти. — НЕЕТ!!! РАИН!!! РАИН!!! ААААА!!! Он появился на стуле так же мгновенно как и исчез. Она рванулась к нему, схватила за шею, обхватила ногами, уткнулась лицом в его волосы, задыхаясь. Они потеряли равновесие и рухнули на пол вместе со стулом. Она держала его так крепко, что казалось сейчас лопнут кости. Она пыталась сказать что-то, но могла выдавить из себя лишь надсадный хрип. — Ты... что... что... — растерянно бормотал он. — Не делай! — Она наконец-то смогла протолкнуть воздух через голосовые связки. — Не делай так никогда! Никогда не оставляй меня! Никогда! Никогда! — Она всхлипывала и слёзы текли по её щекам. — Никогда! — Иные... миры... — Слышать ничего не хочу! Никаких иных миров! Сиди за столом! Ешь курочку! Всё! Делай только то, что говорю я! Делай только то, что говорю я! Делай только то, что говорю я! — повторяла она как мантру, всё ещё не решаясь отцепиться от него. — Да. Только то. Что говоришь. — согласился он. **** Некоторое время они так и лежали на полу, на опрокинутом стуле, с вцепившейся в Раина Айлой. Наконец, она с трудом разжала пальцы, сведённые судорогой. — Никогда так больше не делай. Хорошо? — Хорошо... — Раин посмотрел ей в глаза и вдруг погладил её голову рукой — неумело, словно деревянной ладонью, но для Айлы это прикосновение было самым нежным прикосновением в жизни. — Я очень тебя люблю, Раин, — она прижалась к его груди и некоторое время слушала как бьётся его сердце. Потом нехотя встала, улыбнулась, и подошла к столу. — Давай поужинаем, я всё же очень хочу есть. Они сидели за столом и ели курочку. Раин внимательно следил за тем, как она ест, но сделал, конечно же, всё неправильно. Он отломил куриную голень и целиком, вместе с косточкой, закинув в рот, начал жевать. Послышался звук перемалываемых костей. Айла против воли ощутила тонкий холодок по спине и даже вздрогнула. Раин мгновенно остановился и посмотрел на неё. — Не... неправильно? — Неправильно. Нужно снимать мякоть с твердых костей и есть только мякоть. — Она настороженно посмотрела на Раина, — люди не могут перемалывать кости зубами. А я создала тебя человеком. Это точно. Что происходит? Раин посмотрел на неё внимательно, в его глазах опять появился страх, но страх не её, а страх опять напугать её. Он очень осторожно и медленно сказал. — Я... пересобрал. — Что ты пересобрал? — Её голос, казалось, остудил температуру в трактире на пару градусов. — Себя... это... тело, — он зажмурился, словно ожидая удара, — я сейчас... верну... я помню... как... было. Не... сердись. Мгновение спустя в нём что-то неуловимо изменилось. Глаза стали почти человеческие, зеленых искр в них стало меньше и вспыхивали они реже. Из волос пропал зеленоватый отлив. Она до хруста сжала пальцы, поднялась и подошла к нему. Стала над ним. — Слушай правила. Сейчас. Все. — Да. Я слушаю. — Он кивнул. — Ты не меняешь своё тело. Ты пользуешься тем, которое я дала тебе. Всегда. — Не меняю... — Говори "да, госп..." — она закрыла рот ладонью и задохнулась от того, что едва не сказала. Очень осторожно, медленно, она села к нему на колени, потянулась руками, обняла, поцеловала в губы, покрыла поцелуями его лицо, — прости, прости, прости меня. Не так, конечно не так. Просто, я старалась, когда создавала тебе это тело. Я вкладывала в него душу, понимаешь? Я бы очень хотела, чтобы мы с тобой жили вместе, как два человека, понимаешь? Да, человеческое тело неудобно, и кости куриные нельзя разгрызать. Но мне бы этого очень хотелось, любимый. Очень. Скажи, ты же любишь меня? — Я... — он запнулся, — я... люблю. Я не хочу. Чтобы ты. Исчезла. Что...бы ты... рас..страивалась. — Вот и хорошо, мой милый. Тогда пожалуйста, оставайся человеком. Не меняй внутри ничего. — Да. — Пойдём во дворец? Я покажу тебе нашу комнату. Мы будем жить там. Вместе. Ты же наелся уже своих костей? — Она нашла в себе силы улыбнуться. ***** Они встали и пошли ко дворцу. По дороге они проходили сквозь улицы, полные застывших теней. Раин смотрел на них, смотрел не отрываясь. Вот стоит мужчина. Он вполоборота. Его лицо рассержено. Он, словно хочет развернуться. Может быть, он что-то забыл дома? А может, смеющиеся мальчишки на ступеньках аптеки крикнули ему что-то обидное? Мальчишек трое. Каждый из них в своей позе. Один смотрит на рассерженного мужчину. И улыбается. Его улыбка — настоящая, искренняя, не такая как у взрослых. Наверное он пошутил обидно над мужчиной, и рад своей шутке. Второй — явно его подначивал — слишком хитрое у него лицо. Он тоже смеется. На нём полосатая рубашка. Третий мальчуган — помладше. Ему явно стыдно за своих товарищей. Он сидит, подтянув коленки к груди. На его лице — неловкое смущение. Может, мужчина знает его родителей? Может, ему влетит от матери? Нет, теперь не влетит. Раин остановился у трёх фигур. Долго смотрел на них. Айла дёрнула его руку. — Идём уже, ты голый, простудишься. — В её голосе слышалось раздражение. Она подошла и прикоснулась к трём мальчуганам. Они рассыпались, и тихий ночной ветер унёс остатки пыли прочь. Ступени перед аптекой пусты. — Что... что тут. Случилось? — спросил Раин, запинаясь. — Ничего не случилось. Я же просила не смотреть на пыль. Идём. Раин послушно пошёл за ней. — Кто... кто такая Венди? Айла замерла, повернулась к Раину. Её глаза горели красными демоническими отблесками. — Нет никакой Венди! Я не знаю, кто это! Это ты мне скажи, кто такая эта твоя Венди?! — Она... — Раин зажмурился, — я не знаю. Не знаю. Она... она спрашивает. — Да что эта сука спрашивает у тебя? Почему она сношает тебе мозг?! Раин повернул к Айле лицо, в его глазах вспыхнули зеленоватые искорки. — Она... спрашивает... за что... я убил её. Айла замерла. Она держала руку Раина в своей. Не могла пошевелиться. Голос Раина очень тих: — Она... плачет. Айла... Я... чудовище? Айла медленно, очень медленно обняла его. Положила голову ему на грудь. Потом выпрямилась, привстала на цыпочки и поцеловала его в губы. — Ты не чудовище, мой хороший. Ты никого не убивал. Она лжёт тебе. Со временем ты научишься подавлять эти голоса. Я помогу тебе, мой любимый мальчик. Она медленно опустилась назад на пятки, крепко сжала его руку и потянула в сторону дворца. Пустые ступени перед аптекой остались за их спиной. ****** Дворец встретил их молчанием и застывшими пылевыми фигурами. Внутри царил полумрак — факелы и лампы на стенах, которые уже некому было менять и заправлять, начинали гаснуть. Перед дверями покоев Айлы застыл молодой шиарр, так и не покинувший свой пост. — Кто это? — Спросил Раин, когда они остановились у дверей. — Никто. — Айла прикоснулась небрежно к стражу и тот осел кучкой мерцающей пыли, — у них нет имён. Я говорила тебе не относится к ним как к людям. Почему ты не слушаешь меня? Я потом уберу дворец понемногу. Вымету пыль, вымою пол. Мы не будем на них натыкаться, гуляя по дворцу. Раин отошёл к противоположной стене, туда, где был выход на балкон с белой мраморной балюстрадой, обращенный в сторону пустыни. Он положил руки на балюстраду и его глаза с зелеными искорками заскользили по бесконечным барханам. — Что там? — Там? Пустыня. — Айла пожала плечами, — Великая Пустыня, простирающаяся на многие тысячи лиг. Ничего интересного. — Там. Что-то есть. В пустыне. Она вздрогнула и медленно повернула голову в сторону бесконечных песков. Её взгляд в панике перебегал с бархана на бархан, всматривался в линию горизонта. Луна ярко освещала пески, и в этом призрачном свете барханы казались серебряными. — Этого не может быть. Нам не может ничего угрожать из пустыни. Нам вообще не может ничего угрожать. Больше некому угрожать. Я позаботилась о том, чтобы нас никто не обидел больше никогда. Нет демонов, нет людей, нет богов. Больше нет зла, Раин. Зло уничтожено! — она схватила его за руку, прижалась, дрожа всем телом, — пошли в мои покои? Там окна выходят на прекрасный океан, видна панорама города. Зачем тебе пустыня? Там лишь песок. И больше ничего. — Я... вижу. Там есть. — Он поднял руку, указывая вдаль так, словно реально видел что-то за горизонтом, — там. — Пошли! — Она буквально повисла на его руке не в силах справиться с нарастающим липким ужасом, причин которого она не могла понять, слезы брызнули из её глаз, — пошли в комнату, Раин, мне страшно! Пожалуйста! Он повернулся и дал ей себя увлечь с балкона. ***** Зайдя в комнату, Айла почувствовала себя лучше. Привычная обстановка подействовала на девушку успокаивающе. Она отпустила руку Раина. Окинула взглядом темное помещение — лампы на стенах не горели. Девушка поменяла масло в лампах, подожгла их. Комната озарилась мягким желтым светом, стала уютной. Девушка подошла к аккуратно застеленной накрахмаленными и простынями кровати и, раскинув руки, упала на неё. — Охх, устала! Как хорошо, что служанки успели убрать покои, пока меня не было. Повезло! — Она засмеялась и поманила Раина к себе, — иди ко мне, мой любимый. Хочешь сейчас сделаем то же, что на пляже? Раин подошёл к ней и аккуратно опустился на край её огромной постели. Осмотрел обстановку вокруг. Потом вновь повернулся к Айле, провел взглядом по её телу, задержав его на её груди, просвечивавшей сквозь прозрачный легкий шёлк её одежд. — Ты... говоришь... о соитии? — Да, любимый, — она стрельнула глазками и распахнула накидку, — тебе же нравится то, что ты видишь? — Да. Мне нравится. — Он протянул руку и коснулся её сосков, потом приложил ладонь к груди, провёл по ней — его движения были уже намного более скоординированными, хотя всё ещё не до конца ловкими, — мне... хочется того... что было на песке... у океана. Она задохнулась от возбуждения и буквально снесла его с кровати на пол, прыгнула на него, сдирая с себя одежду. — Да! Да! К черту пустыни! К черту иные миры! К черту пылевых истуканов! Ты - мой! Секс был яростным, долгим, бесконечным. Она погрузилась в экстаз, царапала его, кричала, рыдала в исступлении. Она, словно путник в пустыне, нашедший источник — пила и не могла напиться. Время перестало иметь значение для неё. Её сознание почти отключилось, словно в полузабытьи, словно в ярком сне, она плыла по волнам своего желания. Боль, страх, любовь, холод и тепло, отвращение и наслаждение сплелись в ней воедино, сплавились, заполнив её душу до краёв, не давая передохнуть, не давая вернуться к реальности. Он отвечал ей. Он не был неподвижной холодной куклой. Она чувствовала поцелуи на своём теле, неумелые ласки, движения, его горячее дыхание над ухом. Она сползла с него лишь тогда, когда её тело окончательно отказало ей. Лишь тогда, когда не смогла даже поднять руки. В окнах забрезжил рассвет. Небо серело. Светлело, теряя свою ночную глубину. Она лежала на своём мягком ворсистом ковре и надсадно хрипела, не в силах даже сделать вдох. Его обеспокоенное лицо склонилось над Айлой. — Ты... умираешь? — О нет... — хриплый вздох вырвался из её груди, — о нет, милый, я живее всех живых. — Она хрипло, с кашлем, рассмеялась, — и, кажется, когда я создавала тебя, я несколько переборщила с кое-какой частью твоего тела. Переоценила свои возможности, — она захохотала. Раин всё ещё обеспокоенно смотрел на неё. — Твоё тело... оно подчиняется законам физики. — Конечно, как и твоё, любимый, — Айла погладила его щёку, — не беспокойся, от секса я не умру. — Смерть, это остановка процессов в теле, — он посмотрел в сторону города. — они тоже умерли? Улыбка спала с лица Айлы. — Да, они умерли. Их нет больше, хватит об этом. — Как они умерли? Звук пощёчины разорвал тишину покоев. Голова Раина дёрнулась, на его щеке тут же проступил красный след от удара. — Не смей думать о них! Никогда! Делай так, как говорю я, ты понял?!! Я сказала — ХВАТИТ! Рука мужчины медленно поднялась к щеке, коснулась покрасневшей кожи. Айла поднялась рывком, обняла его, покрыла его лицо поцелуями. — Прости, прости, прости... Я... Я не должна была, прости... пожалуйста прости меня, любимый. Этого не будет между нами никогда, — она продолжала целовать его, — никогда не будет. Никогда. Я не поступлю так больше, прости. — Что... что такое... "прости"? Что такое "прощение"? — Раин неловко обнял женщину, — скажи мне... я прощу. Только объясни... как. Я... понимаю значение. Многих слов. Но... не понимаю. Смысл. — Он говорил с трудом, видно было, что длинные фразы даются ему непросто, — я вижу много информации вокруг... и в себе. Но... не знаю как обработать. — Конечно, конечно, так и должно быть. — она всё ещё целовала его, — я дала тебе знания энциклопедий, я дала тебе возможность чувствовать как мы, люди, но ты не можешь связать воедино чувства и знания. Ты не понимаешь что ты чувствуешь. Так и должно было быть. Тебе надо учиться. Хорошо. Она отстранилась и посмотрела в его глубокие глаза, наполненные изумрудными звездами. — Я буду рядом, я всё буду объяснять. Я проведу тебя за руку к человечности. Послушай: прощение — это принятие. Принятие прошлого таким, какое оно есть. Когда тебе сделали больно, ты принимаешь это, но не мстишь. Ты не пытаешься обидеть человека в ответ. Я ударила тебя и принесла тебе боль. Я прошу о прощении. Теперь ты должен простить меня. Принять, что я ударила тебя, но не держать на меня за это зла. Любить меня. Жить дальше. Несмотря на то, что я принесла тебе боль. Это и есть — прощение. Раин слушал её, кивая. — А ты, прощала? Лицо Айлы слегка побледнело. Она бысто улыбнулась. — Конечно. Конечно. Я всех простила. — она вновь поцеловала Раина. Её взгляд бегал по комнате, не смотря ему в глаза. Наконец остановился на серебряной ванне за ширмой, — давай... давай покупаемся? Мы пахнем. Пошли, поищем горячей воды? Я и сама не знаю откуда её носили раньше. Пойдём, поищем вместе? — Тебе нужна вода? — Раин посмотрел на ванну, — какой температуры? — Ну... чтобы тепло было, хорошо. Чтобы не горячая и не холодная. А... о чём ты? Нужна тёплая. — Это какая? — Ну чтобы помыться. А какую можно? — Температура воды может быть от -273⁰C до 5000⁰C, выше она начинает превращаться в плазму. Какая тебе нужна? Айла застыла на месте, опешив. Её кулак сжался до хруста против воли. Но затем она, сделав над собой усилие деланно рассмеялась. — Я глупая, я не понимаю о чём ты говоришь. Люди не говорят о таких вещах. Нужна просто чистая теплая водичка. Градусов сорок, наверное, я никогда не меряла. Раин кивнул и посмотрел на ванну. В ней была вода. Айла проследила за его взглядом и её челюсть отвисла. Минуту назад ванна была пуста. А сейчас она была наполнена чистейшей водой. От неё поднимался легкий парок. — Такая? Айла рассеянно кивнула и подошла к ванне, она протянула руку попробовать воду, но Раин её перехватил. Опустил свою. — Нет. Я первый. Я буду пробовать на своём теле. Я не знаю насколько оно безопасно для человека. Он вытащил руку, посмотрел на неё и отпустил Айлу. — Всё хорошо. Оно безопасно. Айла улыбнулась ему. — Ну конечно. Ты можешь это. Чему я удивляюсь? Всё вокруг подчинено тебе. Но я просила не пользоваться этой возможностью. — Она переступила через край ванны и с наслаждением опустилась в воду, — но я прощаю тебя. Это и правда хорошая идея. Видишь? Я тебя простила. Она полежала, нежась в теплой воде, потом протянула руку, взяла пенную бомбочку и кинула в воду. На поверхности воды появилась белоснежная густая пена. — Иди ко мне, любимый. Тут хватит места для нас двоих. Она потеснилась, пуская Раина. Мужчина очень осторожно опустился в воду рядом с ней. Некоторое время они просто сидели рядом. Айла положила голову ему на плечо и закрыла глаза. — Как хорошо... — Айла. Мне нужно в пустыню. Она встрепенулась, её теплое, уютное настроение как рукой сняло. — Зачем тебе туда? Там ничего нет. — Я... хочу узнать. Кто такая Венди. В глазах Айлы появилась злоба. — Я уже сказала тебе. Это никто. Ты не пойдешь в пустыню! — Тогда пустыня придёт сама. Девушку передёрнуло. Она нашла под водой бедра Раина и положила руку между ними. — Я не хочу об этом говорить. У нас есть намного более важные дела, — она немного сжала пальцы, играя с ним, — правда ведь? Я уже немного отдохнула. Мы можем продолжить, мой хороший, то, на чём остановились. Девушка укусила его игриво, и перекатилась, оказавшись к нему лицом, сдула пену с его щеки, тронула уголок глаза, провела пальчиком по виску, — да, у нас есть намного более важные дела. Её губы слились с ним в долгом поцелуе. ***** Глава 8. Колодец. Солнце перевалило зенит и медленно начало свой бег к горизонту, туда, где океан встречался с небесами. Айла лежала в ванне, положив голову на плечо Раина и наблюдала за солнцем, чувствуя себя счастливой. Вода, которая давно должна была остыть, странным образом оставалась теплой. Девушка погладила мужчину по груди, взяла его руку и поднесла к губам, прикоснулась к ней, долго рассматривала, умиротворенно. — У тебя такие идеальные руки, пальчики такие изящные, но сильные. Ногти. Кожа... Всё идеально. Без изъянов. Родинки... Именно там, где я хотела. Математик из Бул-Даада, инвертируя мои формулы, даже не представлял себе, какое идеальное существо создаёт. Она повернула голову и лениво посмотрела на черный фолиант, лежавший на прикроватной тумбочке. — Урфинея дура, считала, что я хочу воскресить отца, Зохран считал, что в книге научные исследования, извращенец Шай-Эриз... я вообще не знаю о чём он думал, он просто хотел ещё раз увидеть меня на коленях перед ним, для него том был не более чем инструментом, чтобы сломать меня. Никто из них не знал, что в этой книге — описание самого совершенного создания во вселенной — моего любимого. — Я привлекателен для женщин? — Раин посмотрел на неё с интересом, — как объект для совокупления? — Ты не просто привлекателен, мой хороший. Ты — эталон. Ты — красивее богов. Самый красивый мужчина, которого я видела, бог Севэн — замухрышка рядом с тобой. Я написала тебя, как писатель пишет роман, только с помощью формул и функций. — Она прижалась к нему, ластясь, укусила за ушко, — мне даже немного жаль, что тут никого нет. Я бы хотела видеть зависть в глазах женщин, смотрящих на меня, как я иду с тобой под руку. Это было бы... приятно. — Тут только мы, да? — Да, мой хороший, только мы вдвоём. И никто нам не помешает больше. Скажи что любишь меня. Пожалуйста. — Я люблю тебя, — эхом отозвался Раин. — А как ты меня любишь? — спросила Айла и засмеялась колокольчиком, видя как его лицо приобретает глупое выражение. — Я шучу, я знаю, ты ещё не понимаешь концепцию любви. Ничего, это придёт. Со временем. Просто будь со мной. Она медленно, нехотя, поднялась из ванной. — Я лягу спать. Я не сплю уже двое суток. Обнимешь меня? — Да, — он встал из ванны, вышел. Его мокрая кожа мгновенно стала сухой. Раин подошёл к зеркалу и стал перед ним, рассматривая себя. — Я... красивый? — Красивый, — она усмехнулась, — мне даже не хочется тебя одевать. Зачем тебе одежда? Может ты всегда будешь ходить голым рядом со мной? — Она игриво шлепнула его по ягодице. — пошли в кровать, завтра подберём тебе что нибудь в оружейной. Я хочу, чтобы ты был похож на воина. Мне нравятся мужчины-воины. Кольчуги, доспехи, мечи. Это так маскулинно, так будоражаще. Я бы хотела, чтобы ты так выглядел. Его глаза вспыхнули на миг зеленым, и в следующий момент на нём появились доспехи — броня, латные пластинки были подогнаны настолько идеально, что струлись по телу, как вторая кожа. Латные наплечники сверкали серебром, поножи были украшены замысловатыми узорами. Айла в восхищении замерла. — Как... как ты сделал это? — Я сделал броню, как нарисовано в книгах людей, — Раин осмотрел себя, — получилось? — Более чем... — с придыханием сказала Айла, — только мне теперь опять спать не хочется. Она подошла к нему, стала напротив как скромная девочка, прикусив губу посмотрела на него сквозь опущенные ресницы. — Раздевайся. Только медленно. Руками. Не заставляй всё это исчезнуть. — Материя не исчезает. Материя перестраивается на субатомном уровне. Я меняю свойства атомов пространственно временного континуума. Меняю вещество. — Ты иногда жутко занудный. — Айла обвила руками его шею и поцеловала, — Я знаю что это не магия. Я знаю что ты — весь мир вокруг меня, и что ты просто изменяешь материю так, как я шевелю рукой, потому что материя — это и есть ты. Я всё это знаю. Просто сейчас это не важно. Сейчас важно, чтобы ты разделся. Руками. Для меня. И... Идём в кровать. Только... вероятно мы не сразу уснем. ****** Она проснулась от ощущения какой-то неправильности, от чувства страха, мерзко заползшего в её безмятежный сон. Лежать было твёрдо и холодно. Раин не обнимал её — она уснула на его груди, в счастье обнимая своего любимого, но сейчас, проснувшись, не чувствовала под пальцами ничего кроме твердой и гладкой поверхности. Она не хотела открывать глаза. Она свернулась клубочком и часто-часто дышала, а её разум медленно, но неуклонно всё больше наполнялся страхом. Наконец она открыла. И посмотрела. И перестала дышать. Потому что мир исчез. Полностью и окончательно. Не было перин, не было ламп, не было лепнины на потолке. Да и самого потолка не было. Она лежала на бесконечном плато, ровном как стекло, уходящем к горизонту... нет. Горизонта тоже не было. Плато тянулось в бесконечность нигде не соединяясь с нависшим сверху серым "небом". Грязное, в разводах, без солнца и звёзд, без облаков, бесконечное. Оно тянулось в никуда над черным базальтовым плато. — Раин... — позвала она дрожащим голосом, — Ра...ин... — Пустыня пришла. — Раздался спокойный ровный голос рядом. Девушка с трудом повернула одеревенелую шею. Раин стоял на краю единственного изъяна в этой идеальной геометрической абстракции — абсолютно ровного круглого гигантского колодца, провалом уходившего вниз. Айла подползла к краю и заглянула в него. В бездонной тьме, глубоко внизу, вспыхивали мириады изумрудных звёзд. — Звёздочки... — тихо сказала Айла, присматриваясь, её глаза сузились, пытаясь выхватить суть того, что происходило внизу, потому что она чувствовала какой-то диссонанс, неправильность происходящего, фундаментальную ошибку в самой оценке того, что она видела. Она вспомнила все уроки Урфинеи, всё то немногое, что успела передать ей волшебница за то недолгое время, что обучала её. Девушка пыталась смотреть не глазами, а магическим зрением, воспринимая не картинку, а само смысловое ядро того, что наблюдала... — Красивые... как у тебя в глазах, ...звёздочки... — внезапно она замерла, застыла словно изваяние, лишь зрачки её расширились в таком леденящем ужасе, которого она не испытывала никогда в своей жизни. Которого не испытывал никто из смертных и бессмертных в любом из миров. — Это... это... ЭТО НЕ ЗВЁЗДЫ!!! — Она рывком оттолкнулась непослушными, спазмирующими руками от края колодца, уткнулась в ноги Раина, дрожа крупной дрожью. — Венди это девочка, — тихо сказал Раин. — Ей было три года. Она жила на востоке. В одном из поселений Мидлтерры. Её мама была горничной у лорда. Венди любила играть в мячик и гулять по полю с мамой. Собирать цветы. Венди спрашивает меня почему я убил её и её маму. Венди всё время плачет. — Замолчи... замолчи... Раин. — Айла закрыла уши руками, но холодный голос Раина проникал прямо в её мозг. — Салли был мальчишкой. Он хотел стать рыцарем. Он пошёл учиться искусству меча. Мать и отец не были богаты. Но у них получилось собрать ему денег на учителя. И он смог обучаться. Салли не плачет. Салли просто считает, что он в аду. Салли считает что я... — ад. — Замолчи! Замолчи! — Иллэгиэль была эльфийкой. Она жила в Вольных Землях. Она ненавидела людей, как и все эльфы была высокомерна. Ей было четыреста лет. За четыреста лет она ни разу не смогла зачать ребёнка — эльфам тяжело зачать, это плата за долгожительство. Но она смогла. Наконец. Смогла зачать, выносить и родить... Иллэгиэль покупала своему малышу игрушки. Петушка из деревянных колечек, раскрашенных краской. Иллэгиэль умоляет меня отпустить её дитя. — Заткнись!!! А как же я??! А как же моя корзинка с грибочками? А я, Раин?! Я?! - Она поднялась с колен, толкнула его в грудь с силой, — это ты сделал? Вокруг? Это всё? Где мои подушечки? Где моё трюмо? Раин!? — Она била кулаками ему в грудь, — где моя косметика? Где моя комната с видом на море? Где мои сапожки? Верни всё! Верни! Я не хочу тебя видеть! Ты такой же! Верни меня домой! Измени всё назад, пожалуйста! Пожалуйста! Пожалуйста! Зачем ты всё поменял? Зачем? Почему? Какое тебе дело до них? Ты же кукла! Просто моя кукла! Кукла, которую я придумала для себя! Раин! Ты же не живой! Раин! — Она перестала его бить, обняла, рыдая на плече, — Верни... Верни пожалуйста. Ты сильнее меня. Ты можешь сделать со мной всё, всё что угодно, я знаю. Но верни всё, верни... Пожалуйста... — Как они умерли, Айла? Я их убил? Скажи правду. Я — смерть? Как они оказались во мне? Я — кто? Она отстранилась от него, всё ещё рыдая. Оглянулась вокруг — они вновь стояли посреди её покоев. За окном было солнечно, от окна тянуло утренним сквозняком. Её трюмо, кровать, её подушечки с узорами — всё было на месте. Она оттолкнулась от него, стала посреди комнаты, всхлипывая, ещё пошатываясь, схватила подушечку с кровати, прижала её к себе. — Да, Раин. Ты их всех убил. Теперь уйди. Я не хочу тебя видеть. Иди куда хочешь. Правь этим миром, ты же типо бога, наверное. Оставь меня в покое. — Ты уже не любишь меня? — Я не знаю, кого я люблю, Раин. Он медленно отступил и исчез. Она осталась одна. ***** Ступени винтовой лестницы были очень круты и затерты. Теперь, когда факелы не освещали её, и единственным источником света был огонёк от дрожащей в руке свечи, спускаться стало намного труднее. Ноги в сапожках с каблучком-шпилькой то и дело норовили соскользнуть с влажных камней. Хорошо было бы обуть что-нибудь с плоским каблуком, но такой обуви в гардеробе красноволосой не водилось. Лишь сапоги и ботильоны рассчитанные только на одно — на соблазнение, на привлечение взглядов и сердец мужчин. Удобство ходьбы же было принесено в жертву. Возможно босиком было бы лучше, но спускаться в пыточные казематы с незащищенными подошвами красноволосая не решилась. Азулл так и сидел, привалившись к стене, как она его оставила. Бросив на мертвого палача мимолетный взгляд, женщина зашла в камеру пыток. Магичка со стеклянными, обращенными в потолок глазами, лежала в огромной луже запекшейся крови. Чуть дальше во тьме угадывался темный остов трупа шиарра. Красноволосая присела на корточки и прикоснулась к телу магички — та не рассыпалась прахом. Она была одеревеневшей и холодной, как и положено трупу. — Хех, значит всё верно. Мертвая плоть не обладает душой, а значит не рассыпается от заклятия Расщепления. Мертвая плоть для заклинания это то же самое, что камень, — она улыбнулась хищно себе под нос и пошарила по шее Урфинеи. На тонкой цепочке висел ключ. Красноволосая сорвала ключ. Посмотрела на него внимательно и удовлетворенно, поднялась и ушла, не оглядываясь. **** Башня, которую Эмир выделил Магистру Урфинее для проживания, располагалась совсем недалеко от заклинательного покоя. Красноволосая никогда не была у Урфинеи в гостях, но нашла её обитель легко. Как и ожидалось — дверь в покои была заперта на ключ. Как и ожидалось, ключ, сорванный с шеи трупа, подошёл. С щелчком дверь открылась. Темной тенью красноволосая скользнула в башню. Поднявшись наверх, она зажгла лампы на стенах и осмотрелась. В круглой комнате под крышей башни царил порядок, больше похожий на казарменный, чем на покой жилища дамы — вещи лежали на своих местах, ни пылинки на полированном дереве, ни складки на покрывале, ни соринки на полу. Дубовая кровать у стены была застелена серым шерстяным одеялом без единого украшения. Рядом — простой стол, на нём стопка чистой бумаги, погасшая свеча в медном подсвечнике, чернильница с высохшими чернилами. Узкое стрельчатое окно выходило на океан, но подоконник был пуст — ни цветка, ни безделушки, напоминающей хоть о каком то уюте. Вдоль противоположной стены тянулся стеллаж с вещами: несколько книг в кожаных переплётах, расчёска, начатый свиток, пара пузырьков с лекарскими снадобьями. На крюке у двери висел дорожный плащ магички — тёмный, плотный, без отделки. Здесь не было подвесок, ковров, картин, сувениров. Это было жилище человека, который не собирался здесь оставаться дольше, чем требовал долг. Красноволосая равнодушно пожала плечами и начала обыск. Искомое было найдено довольно быстро — сундучок стоял под кроватью. Он когда-то был заперт явно магическим способом. Вероятно, заклинание печати, стоявшее на сундучке, могло бы обломать зубы и иному богу, буде он захотел бы открыть его против воли хозяйки. Но... Маны более не существовало в этом мире, она была полностью выжжена, израсходована гипергексаграммой красноволосой. Мир лишился магии. Магические печати превратились в обычный ломкий сургуч. Девушка легко сломала его и открыла сундук. Внутри были знакомые ей тома непростительных заклинаний. Она выкинула их по очереди как хлам, пока не остался один. Надпись на обложке гласила: "Непростительное волшебство — Расщепление Душ. Рунные символы для нанесения на длинноклинковое оружие." Легкая улыбка заиграла на губах женщины. Она подхватила томик и покинула башню. ***** — Раин! Раин вернись! Я передумала! — красноволосая топнула ножкой, стоя посреди комнаты. — Раин! Ты меня слышишь? Я тебя люблю! Я ошиблась! Раин! В дверь постучали. Ожидавшая, что Раин появится среди комнаты просто из воздуха, как появлялся Севэн, красноволосая опешила. Она подошла к двери и открыла её. За дверью стоял Раин. Он был одет в обычные тёмные брюки и такую же рубашку. Всё неброское. Всё простое. На ногах его были мягкие тапочки. Брови красноволосой поползли вверх, а затем, вдруг, она, неожиданно для самой себя хихикнула. Это было совершенно не по плану, но вид бога в тапочках был настолько нелеп, что на миг разрушил все её планы по манипулированию. — Раин... тапочки... почему ты в тапочках? Ради дохлых богов, объясни мне, как это могло прийти тебе в голову? — Она захохотала, схватившись за дверной косяк. — А? — Он опустил взгляд на свою обувь, — а почему... нет? Разве люди не носят такое? — Люди - носят. Дома. Дедушки носят, когда с внуками играют. А ты... ты же бог! — Она смеялась и не могла успокоиться, — ладно, надо будет заняться твоим чувством стиля. — Я не хочу быть богом. Я хочу быть человеком. — Раин неловко переминался с ноги на ногу, — да и технически я не бог. — Ну да, боги на доске, а ты — сама доска, я помню, старик Зохран об этом рассказывал. — Она вздохнула и потянулась к нему, положила руки на плечи, приблизилась очень близко к его лицу, — любимый мой. Я была не права. Прости меня. — Это ты прости... меня. Я... Я не должен был срываться... И показывать колодец... Тебе. Я... я просто не хотел тебя оставлять одну. Ты просила не делать так. Поэтому я взял тебя с собой. — Нет. Я рада, что ты меня взял к колодцу. Ты поступил правильно, ты поступил хорошо. Это я повела себя как истеричка. — Девушка улыбнулась ему, — мир? — Что? Я? — не понял Раин. — Да ладно, неважно. Заходи. Айла отступила, давая ему возможность зайти в покои. Раин зашёл и неловко застыл посреди комнаты. На низком прикроватном столике стоял туго набитый рюкзак. Раньше его тут не было. Раин с интересом посмотрел на него, показал пальцем: — Это... для путешествий? Ты... хочешь... уйти? — С тобой. — Красноволосая посмотрела Раину в глаза, — скажи, вчера, когда мы сидели в трактире и я спросила можешь ли ты перемещаться между мирами, куда ты исчез? Ты был в ином мире, ведь так? Вне мира Раин? — Да, — кротко сказал он, — я хотел попробовать. Её сердце забилось быстрее. — И что там... что... В иных... В иных вселенных? — Иные миры. — Как мир Раин? С людьми, эльфами, демонами, эмирами, магами? — Есть и такие. — А ты... Ты можешь там... Менять реальность как меняешь её тут? Изменять материю, пространство? — Нет, — Раин отрицательно помотал головой, — в иных мирах я лишь гость. Аватар. Я могу сделать аватар прочным. Или большим. Или сделать несколько аватаров. Но управлять временем-пространством-материей иных миров я не могу. Только самим собой. Красноволосая задумалась. Она посмотрела в окно на мёртвый город, прислушалась к тишине замка, и решила. — Тогда... Тогда, давай... Давай уйдём отсюда? В живой мир? Похожий на этот, но живой! Вместе! Будем... Будем жить как люди. — Ты хочешь? — Его лицо озарила улыбка, — правда хочешь? — Конечно! Очень хочу, любимый! Она подхватила рюкзачок, взяла Раина под руку и заглянула ему в глаза. — Пошли? Только тапочки поменяй. — Пошли, — глаза Раина светились таким счастьем, что красноволосая почувствовала на миг резкий укол где-то в груди, вспомнив томик, покоившийся в недрах рюкзачка. Она опустила взгляд и крепче сжала его руку, то ли чтобы вернуть себя в реальность, то ли ещё от чего-то... ****** Глава 9. Богиня. Мир вокруг сменился так, словно кто-то провернул калейдоскоп. Только что они стояли посреди её покоев в халифе, и через миг... Огромный тронный зал, образованный стволами исполинских деревьев, тонул в величии и той своеобразной, утончённой, некричащей эльфийской роскоши, которая отличает Перворождённый Народ от иных рас. Стволы уходили вверх, теряясь в сумеречной вышине, где вместо потолка мерцала живая крона — тысячи светящихся листьев, переплетённых ветвей, которые дышали мягким серебряным светом. Воздух был тяжёлым от древности, от тысяч лет, прожитых этими стенами, от имён, которые шептали корни. Между стволами висели гобелены — не тканые, а сотворённые из переплетения света и теней, на них оживали сцены неведомых прекрасных историй. Золото не блестело здесь — его не было. Вместо него — живое дерево, покрытое резьбой, которая не повторялась ни на одном дюйме. Каждый завиток, каждая линия были уникальны, как отпечаток пальца, как судьба. В центре зала, на возвышении из корней, сплетённых в три ступени, стояло кресло — не трон в человеческом понимании, а нечто большее. Оно было вырезано из цельного куска древесины, цвет которой менялся от чёрного у подножия до прозрачно-белого на изгибах спинки. Спинка уходила вверх, ветвилась, переплеталась с живыми ветвями кроны, и казалось, что трон — это продолжение самого леса, его сердце, его мыслящая плоть. На подлокотниках мерцали звёзды — не камни, а настоящие звёзды, вправленные в дерево и едва различимые даже вблизи. Вдоль стен, на возвышениях из мха и коры, застыли фигуры эльфийской стражи в доспехах из белого металла, который не тускнел веками. Их мечи не были обнажены — в этом не было нужды. Само присутствие этих воинов, их неподвижность, их взгляды, устремлённые в одну точку, говорили о силе, которой не нужно доказывать своё превосходство. Пол под ногами был выложен пластинами из окаменевшей смолы, в каждой из которых застыло что-то древнее — лист, не упавший тысячу лет назад, крыло бабочки, замершей навсегда, отпечаток пальца того, кто ушёл до наступления эпох. Свет не падал сверху — он рождался в самих стенах, в коре, в лишайниках, которые освещали зал ровным, чуть зеленоватым сиянием, не дающим теней. Тени были не нужны. Здесь нечего было скрывать. Величие Перворождённых не нуждалось в драпировках и иллюминации — оно было в каждой трещине дерева, в каждом вздохе воздуха, в почти осязаемой древности, которая давила на плечи любого, кто осмеливался войти. На троне сидела женщина, чья красота, возможно, могла затмить даже красоту красноволосой, хотя та всегда считала подобное в принципе недостижимым для смертных существ. Но сидящая на троне не была смертной. И красота её была иной. Не яркой, не пламенной, не той, что бросается в глаза и требует немедленного поклонения. Её красота была древней, как само это дерево, как корни, уходящие в темноту. Лицо — идеально правильное, но не кукольное, а живое, с мелкими морщинками у глаз, которые не портили, а добавляли глубины. Глаза — огромные, миндалевидные, цвета старого золота, без блеска, без вспышек, с тяжёлым, медленным взглядом, который словно проходил сквозь тело и видел то, что скрыто за костями. Волосы — не светлые и не тёмные, а скорее цвета древесной коры, с седыми прядями, которые вились не по правилам — одни лежали гладко, другие завивались в тугие кольца, третьи торчали, словно их сдувало невидимым ветром. Губы — бледные, без крови, почти сливающиеся с кожей, но в их изгибе читалась тысячелетняя усталость и что-то ещё — может быть, жалость, может быть, презрение. Шея — длинная, изящная, отсвечивала белизной идеальной кожи. На богине не было украшений — ни кольца, ни диадемы, ни ожерелья. Только платье из живого мха, которое дышало, меняло оттенок от тёмно-зелёного до почти чёрного, и тонкие сапожки, мерцавшие золотистыми узорами. Она не улыбалась. Она просто смотрела в зал, и этого взгляда было достаточно, чтобы тот, на кого он падал, чувствовал себя не просто гостем, а существом, которое случайно зашло не в ту дверь и сейчас будет выметено прочь. В зале находились эльфы, в таких же одеждах, не то из ткани, не то из сплетённых тонких лоз и листвы. Они тихо переговаривались друг с другом и их голоса, словно тонкие прекрасные трели, неслись по залу. Появление Раина и красноволосой разрушило идиллическую картину. Все замерли, словно их кто то отключил. Лица, веками не знавшие ярких чувств, с неподдельным изумлением развернулись к явившимся. Стража замешкалась тоже, они, привыкшие к мерному течению бесконечных времён, вероятно, впервые за тысячелетия, увидели, что кто-то смог явиться в тронный зал из ниоткуда. Спустя миг они двинулись к вторженцам, но были остановлены властным движением тонкой руки. — Представьтесь. Кто вы? Вы смогли пройти сквозь защиты, которые не под силу взломать даже Творцу. Как вам это удалось? — Богиня на троне подалась вперёд, и красноволосая заметила, как лица придворных растянулись в ещё более сильном изумлении — видимо богиня проявила заинтересованность, которую не демонстрировала никогда. Красноволосая не понимала языка, на котором говорит богиня, и растерянно посмотрела на Раина. — Ты куда нас привёл? — Прошипела она, — ты менее неприметного места не мог найти? Что она говорит? Ты понимаешь? — Да, я "прочитал" этот мир, прежде чем явить нас тут. Я знаю их язык. Она спрашивает кто мы. Она Верховная Богиня в этой Вселенной. Я подумал, что неправильно будет прийти, не представившись хозяйке. — Ты... ты... Раин!?? Ты нас привёл к верховному божеству!? Ты... ты с ума сошел??? Я этого в тебя не закладывала! Ты не должен был быть идиотом! — Сейчас мы представимся и всё решим. Видишь, у неё глаза добрые. Красноволосая посмотрела в миндалевидные глаза Богини и сглотнула, проталкивая комок в горле. Ничего "доброго" она в них решительно не находила. Раин тем временем поклонился. — Мы странники из иного мира. Я — Раин. А мою любимую зовут Айла. Мы пришли поприветствовать вас и испросить разрешения на нахождение в вашей реальности. Мы не ломали никаких защит. Глаза Богини вспыхнули неподдельным жгучим интересом. Одно движение заставило придворных замереть на своих местах. — Из иного мира? За пределами Теи есть ещё миры? — Есть. И много. Бесконечное множество. — Раин посмотрел на богиню, — у вас очень красивые волосы на голове. Как рога. Такая причёска необычная. Это специально так сделано? Богиня застыла. Буквально — застыла. Её лицо, наверное впервые в её бесконечной жизни выражало полную прострацию и непонимание. — Что? — Волосы. — повторил Раин, — ну на голове, — он слегка удивлённо смотрел на Богиню, не понимая её реакции. От красноволосой не ускользнуло изменение выражения лица Богини, она шепнула Раину. — Что ты ей сказал? Что ты ей сказал, черт тебя дери?? — Комплимент сделал, — шепнул Раин в ответ, — как люди делают. Сказал что у неё прическа интересная. Чтобы ей приятно стало. Чтобы наладить контакт. Только она неправильно реагирует. Может поломана? — Нас убьют. — Просто сказала красноволосая и закрыла лицо руками, — Идиот. Богиня тем временем взяла себя в руки. — Что ж... Спасибо. Вероятно, я впервые слышу... Столь искренний комплимент. И всё же, странник из иных миров, объясни, как ты обошёл магическую защиту этого места? Как прошёл сквозь щиты? — Я не проходил. Я — вселенная. Как ваша Тея. Вселенные соприкасаются. Пересекаются. Как два листа, положенные один на другой. Но не в трехмерном пространстве. В многомерном. То, что вы видите перед собой — это тело, это не сам я как есть. Это аватар. Точка. Точка на пересечении миров. Я явил себя тут, а не проник. В некотором смысле я всегда был, есть и буду в этом зале. Как и в любой точке множества иных миров мироздания. От начала времён и до самого конца. Тишина стала звенящей. Лица придворных побледнели, равно как и лица эльфийской стражи. — Выйти всем. Сейчас. — Резко сказала Богиня. Все с достоинством — а вернее с попытками его сохранить, покинули зал. Стража также ушла. Богиня спрыгнула с трона и легко подбежала к Раину и красноволосой. Пока она бежала, её черты неуловимо изменились и вскоре перед ними стояла обычная светловолосая эльфийка в свободных одеждах. — Вот значит как, — она показала на прячущуюся за Раина красноволосую, — а твоя спутница? Она тоже мир? Или кто она? Я чувствую в ней тьму и боль. И демонические ноты. Мы не водим дружбы с демонами. — Она жительница меня. А значит часть мира Раин. Я не переношу её — по сути она всегда со мной и во мне. — Почему вы пришли в этот мир? Зачем? — Нам было скучно в мире Раин. Мы остались в нём только вдвоём. — А остальные жители мира? Лицо Раина исказила мука, он посмотрел на Богиню и поник. — Они... мертвы. Кажется, я убил их каким-то образом. — Всех? — Всех. — Но ты не помнишь как? — Глаза эльфийки с интересом посмотрели на красноволосую. — Спрашивал свою спутницу? — Я бы не хотел её расспрашивать. — Раин прижал девушку к себе защитным жестом, — воспоминания болезненны. Она теряет душевный покой, когда я говорю об этом. Эльфийка долго смотрела на Раина, потом на красноволосую, которая жалко цеплялась за мужчину, настороженно смотря на богиню. Наконец кивнула. — Всё это слишком интересно, чтобы не удовлетворить твою просьбу, странник. Будьте нашими гостями. Я распоряжусь, чтобы вас приняли. — Богиня ещё раз осмотрела девушку с головы до ног, — но будь внимателен со своей спутницей. — Мы не принесём вам хлопот, — поклонился Раин. Красноволосая, увидев его поклон, также согнула спину, с ненавистью глядя на эльфийские уши Богини. Её губы тронула лёгкая тень улыбки. ***** Их поселили в прекрасном месте — покои были недалеко от дворца и представляли собой несколько комнат внутри ствола огромного древа. Тут была и прихожая, и библиотека, и столовая, и кабинет, и, конечно же, спальня. Провожатая — эльфийка в прозрачных невесомых зелёных одеждах, поклонилась им у дверей, прощаясь. — Надеюсь, нашим гостям понравится у нас, Великая Богиня Теи пожелала, чтобы у вас было всё лучшее, — голос девушки был мелодичен и прекрасен. Красноволосая едва подавляла своё раздражение от него, а заинтересованный взгляд Раина, скользнувший по прозрачным одеждам эльфийки, окончательно вывел девушку из себя. — Скажи уже "до свидания " этой доске! И смотри на меня! — Она резко дёрнула руку Раина. Раин удивленно повернулся к красноволосой и пробормотал неловко "спасибо, до свидания", сразу после чего она со злостью захлопнула дверь. — Раздевайся теперь! Сейчас мы будем вспоминать чей ты мужчина! Никаких богинь! Никаких эльфиек в занавесках! Понял? — Она требовательно потянула Раина в спальню. — Ты что? — Только и успел сказать он, прежде, чем девушка запечатала ему рот поцелуем. Больше в этот день они из своего нового дома не вышли. ***** Прошло четыре месяца счастья. Каждый день был нов и полон чудес. Эльфийское поселение, местный вавилон мира Теи, находился в поднебесье, там, куда обычным смертным мира доступ был закрыт. Каждый тут — был бог. Раин и Айла жили в непосредственной близости от дворца Богини. Напротив них жил бог плодородия, через перекинутый над бездной мостик можно было дойти до бога войны и выпить с ним вина за ужином. Сразу под жилищем Раина и Айлы находилась скромная обитель бога весенней грозы. Когда их приглашали на пиры, то по правую руку от них сидели боги любви и ненависти, а по левую — боги чести и верности. Верховная Богиня Теи часто приглашала их к себе на приватные беседы, которые, в основном, вела с Раином, уделяя Айле лишь малую толику внимания, минимально необходимого для вежливого гостеприимства. Раин охотно делился своими знаниями с Богиней, при чём в том числе и о её собственном мире, ведь, как оказалось, благодаря своей истинной форме вселенной, он воспринимал мир не только человеческим зрением, но и "глазом мира" — воспринимая окружающие вселенные, и в том числе Теи, как набор данных, записанных на листе. Единственное во что он не мог проникнуть — это прошлое до его рождения как личности, чему Айла была несказанно рада. Сама Айла также с удовольствием общалась с местными богами и полубогами. С присущей ей целеустремленностью, она сосредоточилась на изучении местного языка — благо он оказался крайне похож на её собственный — следствие того, что из мириадов Вселенных, Раин выбрал действительно самую похожую на мир Раин. И, со временем, Айла стала забывать о томике, лежавшем на дне её рюкзачка. Но однажды она о нём вспомнила. День только начался, и Айла собиралась идти к ближайшему цветнику, почитать эльфийский трактат "О сути бытия", дабы подкрепить знания языка, да, возможно, подискутировать мысленно с эльфами, которые и в мире Теи были высокомерны, по отношению к иным расам, правда, не столь кровожадны, как в мире Раин. Она пришла к цветнику, села на свою обычную лавочку, и раскрыла книгу на странице, где остановилась в прошлый раз. Она начала чтение. Но уже минуту спустя, чья-то тень легла на ровные строки эльфийского письма. Она подняла глаза. — Раи? А что... Ты почему тут? Ты же должен был быть у богини? Лицо Раина заслоняла тень солнца и выражение его Айла не видела. Но по дрожащей руке, которая легла на книгу, она поняла, что хорошего ничего не случилось. — Раи? Что... Что такое? Что такое, мой хороший? — Её ладонь накрыла его трясущиеся пальцы. — Айла... Скажи... Как ты меня создала? Ты... Ты убила всех... Да? Красноволосая физически ощутила, как её ладонь остыла. Она мгновенно убрала её с руки Раина, чтобы он не почувствовал. — Раи... Что... Что ты говоришь такое? — Она поднялась и придала лицу гневное выражение, — ты представляешь в чём обвиняешь меня??! Ты с ума сошел? Ты обвиняешь меня в том, что сделал сам? В своих грехах, ты обвинил... Меня?! — А как... Как ты выжила? Если все погибли? Как? Айла... Они до сих пор... До сих пор говорят со мной. Каждый день. Каждый час. Каждый миг... — Мой хороший, мой маленький мальчик, иди ко мне... — Айла подошла, прижала его к себе, погладила голову, которую этот большой ребёнок уткнул ей в плечо, рыдая. Её глаза остро бегали вокруг, всматриваясь в кроны деревьев, пока не выхватили в разрезе листвы лицо провожатой, напряженно наблюдавшей за ними. — Пошли домой, Раи? Пойдём? И ты расскажешь мне кто надоумил тебя. — Пойдем... Прости... Прости... Я... Я сошёл с ума, что спросил тебя о таком. — А кто сказал спросить меня о таком, Раи? — Богиня... — Ааа, какая мудрая любопытная женщина, — тихо сказала красноволосая. Она гладила голову Раина на своём плече, но её глаза горели красным смертельным огнём, — вот ведь интересно ей. В своём неуемном любопытстве она не понимает, что своими расспросами ранит нас. Пошли домой? — Айла взяла его руку и сунула себе под одежды, положив на грудь, заставив ощутить налившийся и затвердевший сосок. — Ну? Пошли кое-что сделаем, а? Ты же любишь это, да? Я сегодня покажу тебе новые интересные штучки, мы так ещё не делали. — Да? — его рука заинтересованно сжалась у неё на груди. — Конечно, Раи. Когда я тебя обманывала? — она куснула его за ушко, — Идём скорее. ****** Раин спал в кровати, раскинув руки по подушкам, мерно посапывая. Айла стояла у окна и плакала. Она плакала так, как не плакала никогда прежде. Она думала, что слёз не осталось. Что они остались там, далеко позади. Там же где мёртвое тело Дороти, опрокинутое лукошко и сгоревшее поселение. Она была не права. Слезы были и жгли её щеки. Она ещё раз обернулась и посмотрела на Раина. Прикоснулась к нему губами едва ощутимо. Не к животу, не к груди. Не пошло. К щеке. Замерла, прислушиваясь к себе. Затем вытерла слезы. Вытащила из рюкзака томик о нанесении рун разрушения душ на оружие, и вышла. Темное обожжённое дерево потолка нависало над головой Айлы. Темное, мрачное, неприятное, с белыми прожилками трещин. Она вспомнила как пила чай у Азулла. В его келье потолок был каменным, но общее впечатление было тем же. Она опустила взгляд на стены. Стены не были обожжены, подобно потолку, но они также были темны, словно вобрали в себя боль и страдания тысяч людей, павших в боях на поле брани, в геноциде побежденных, в криках младенцев и слёз матерей, пожранных войной. Как странно, что раньше, когда она заходила сюда с Раином, ей не приходили в голову такие ассоциации... но сейчас она чётко видела, почему жилище бога войны Ауле было таким, каким было. Это не было декоративным решением. Это была впитавшаяся боль. — Ещё вина? — Хозяин жилища, высокий эльф, в тонкой кольчужной броне, с явно магическим клинком на боку, с лицом, которое не выражало ничего и на котором ничего нельзя было прочесть, подлил в её бокал ароматную жидкость. — Да, спасибо, — улыбнулась Айла и облизнула губы. Она сложила руки так, чтобы приподнять грудь и посмотрела на эльфа тем самым взглядом, от которого мужские сердца таяли как свинец в плавильной печи. — Вы сегодня зашли ко мне без мужа? — взгляд эльфа был холоден, он скользнул по груди Айлы, и вновь вернулся к её лицу. — Рад видеть вас в... хорошем расположении духа. Чем обязан вашему визиту? — Метр Ауле, я бы хотела сделать мужу подарок. — Айла извлекла томик и эскиз, положила на стол перед эльфом, — мне нужен такой клинок. И на него нужно нанести такие руны. Вы можете? Ауле протянул руку к эскизу. Он осмотрел его, положил назад. Затем взглянул на руны. — Клинок... не проблема. Я рад буду помочь вам. Но руны... Я не знаю этого языка. Я не знаю этой магии. Вы хотите чтобы бог нанёс руны на меч, по сути создал артефактное оружие божественного уровня... не зная как он будет работать? Это выглядит... спорно. Я не наношу руны, которых не знаю. Скажите прямо, почему вы зашли ко мне, а не, скажем, к богу кузнецов, или богу оружейной стали? Они бы справились не хуже. — Они не смотрят на мою грудь так, как смотрите вы. Ауле застыл, его маска равнодушия словно треснула, но он быстро взял себя в руки. — Я не понимаю о чём вы говорите. — Всё ты понимаешь, не считай меня дурой. Я видела как ты смотрел на меня, когда мы приходили к тебе в гости с Раином. Когда ты перестаешь контролировать себя. Ты лишь сейчас строишь из себя кусок льда, но к текущему моменту этот маскарад несколько запоздал. Глаза Ауле вспыхнули словно два угля, его рот растянулся в усмешке. — О, ты смотри, у нас тут кто-то умеет играть в такие игры? Ну и даже если ты права, зачем мне это? Твой муж — вселенная, вероятно может потягаться в силах и с нашей Богиней. Богиня же вас пригласила, назвала своими гостями. Ты думаешь я настолько неразумен? Если я дотронусь до тебя, меня убьёт либо он, либо она. И это не говоря о том, что я всё ещё не знаю каков характер рун и что они дают, — эльф откинулся на стул, — допивай своё вино и выметайся. Ты волнуешь мою кровь, да, но я бы предпочёл не волноваться. — Дай себе шанс, бог, — Айла медленно поднялась и, обойдя стол, стала рядом с Ауле, — ты же бог, ты же не обыватель. Она медленно, очень медленно, неторопясь, начала скидывать с себя одежду. — Ну же, давай. Ты же мужчина, я вижу это в твоих глазах, твой налёт безразличия не обманет меня. — Успокойся, сука сумасшедшая! — Ауле вскочил, опрокинув стул, схватил её за лицо, снизу, — я сказал, оденься! — Ох, мальчик любит когда грубо? — Она хихикнула, — ну, покажи мне грубо. Я же не против. Её рука скользнула туда, вниз, ниже, глаза Ауле округлились от шока, он шумно вдохнул воздух. — О-о-о, да, я чувствую что остальные части твоего тела не очень то согласны с твоей риторикой, да, Ауле? Это было последней каплей. Прорычав что то неудобоваримое, бог войны единым движением разорвал одежду на Айле. Долгий гортанный смех был ответом на это, но затем он смолк, сменившись звуком действий увлеченных друг другом людей... ******* — Раи... Раи... Просыпайся, пожалуйста... Раи... — слёзы текли ему на лицо, на грудь, на шею, но острие странного, очень массивного клинка с очень длинным рикассо, с горящими зеленым ядовитым светом рунами, стояло твердо. Острие уже немного погрузилось в кожу и под ним показалась струйка крови. — Раи... Проснись... Пожалуйста... Я не могу... Так... Во сне... Тебя. Он открыл глаза. Посмотрел на меч. Посмотрел на Айлу. Перевёл взгляд на пол, где уже была начерчена странная гексаграмма без обода. В аккуратном камине догорал черный фолиант — обложка свернулась спиралью, странички с древними, запретными символами, медленно но неуклонно пожирало жаркое пламя. Раин несколько мгновений смотрел на огонь, на гексаграмму, а потом перевёл взгляд на Айлу. — Я проснулся, Айла. Что это на полу? — Гексаграмма... Как та... Которой я уничтожила тебя... Мир Раин. Которой я создала тебя... моего... Раи... — рыдания сотрясли её плечи, и меч качнулся на его груди. Раин посмотрел на стрелки и руны на полу ещё раз, рассматривая их, и вновь повернулся к Айле. — Ты хочешь убить меня. Мечом? Меч не причинит мне вреда. Ты же знаешь. — Этот причинит. — Она шмыгнула носом, — этот разрушит твою новосотворенную душу. Раи... — Вот, значит, как. — Он протянул руку и погладил её по запястью. — НЕ СМЕЙ!!! СОВСЕМ ИДИОТ!!! НЕ ПРОВОЦИРУЙ МЕНЯ!!! — Она опять заревела, слёзы покатились из глаз ручьями на её щёки, — дурак! Кто ж так делает... Нельзя лезть к рукам, когда кто-то в них оружие держит! Я же нажму и всё! — Ты хочешь убить меня, потому что я получился... "поломанным"? Потому что слышу голоса разрушенных тобой душ? А потом ты хочешь убить ещё один мир? Создать "любимого Теи"? Да? Думаешь он не будет слышать? — Не будет, Раи... Он будет полностью послушным. Хорошим. Я поправила формулы. Будет меньше... Меньше рефлексии. Он... будет любить меня, и не вспоминать. О том... кто я. — Не надо убивать мир. Давай только меня, раз я плохой. А мир не надо. — Да, ты... Ты плохой. Плохой. Неправильный. Ты... Ты... ТЫ ХОРОШИЙ, РАИ!!! Раин лежал в кровати, она сидела на нём сверху, упираясь на меч. А вся кровать и сам Раин были залиты слезами. — Убивай, Айла, не мучь себя. Только не трогай мир. Пусть живут. Жизнь лучше чем когда её нет. Я вот не должен был жить. Но я счастлив, что я попробовал как это. А теперь... Теперь пора принять последствия. Я знаю... Во мне, в мире Раин, тебе не слишком то хорошо жилось. Мир Раин был страшным местом. — Да, Раи, страшным. Ты был страшным местом. Я тебя очистила! Очистила! А ты... Ты не ценишь! — Айла... Но люди погибли. Они могли бы жить. Дети... — Дети выросли бы в таких же ублюдков! Откуда ты знаешь, что твоя Венди не стала бы маньячкой? Или убийцей? Или черной вдовой? Откуда?! — Я не знаю, — тихо сказал Раин, — да, могла. А могла и не стать. Теперь вообще никем не станет. — Идиот ты. Всё у тебя так просто! Дурак! Прощай! Она взвизнула, зажмурила глаза, не в силах смотреть на него, придавила меч, раздался звук взрезаемой плоти... но тут же остановилась, погрузив меч едва ли на сантиметр. — АААА!!! Не могу!!! Ну почему я не могу?! Я же столько людей уже убила! Почему не могу??? Раин приподнялся на локте. Меч выпал из рук Айлы. Она упала ему на грудь. Обхватила руками. Всхлипывала бесконечно. Её красные волосы разметались по его груди, пропитались её же слезами и кровью из ранки, куда упиралось острие. Раин обнял её, прижал к себе, гладил по голове. Поцеловал её волосы. — Раи... — Что, Айла? — Я очень тебя люблю, Раи. По-настоящему люблю. Не так... Не так... Как думала. — Я знаю. Я тоже тебя люблю. Очень. Но... — Что "но", Раи? — Но мы не можем просто любить и быть счастливыми, после того, что сделали. Я... я не могу. Ты видела колодец... Я... живу в нём. Каждый день. Она подняла на него заплаканные глаза и на миг в них отразилось понимание. Глубокое осознание того, о чём он говорит. — Не можем? Нам... Нам придётся понести... последствия, так ты сказал, да, Раи? — Да... Айла. Возьми меч. Закончи... Закончи что хотела. Пожалуйста. Я не могу так жить. Они кричат... кричат постоянно. Айла подняла на него заплаканные глаза. Рукой, нежно, тонкими пальчиками, провела по его щеке... — Не надо тебе умирать мой хороший, не надо... Пожалуйста... Пожалуйста... Живи, тебе же так нравится жить... ты ведь так хотел стать человеком. — Нет, Айла. Я... не могу жить... с этим бесконечным криком внутри. Меня невозможно убить, ты знаешь. Но... Если ты смогла создать меч, который может. Единственный в мире. Единственный во всех мирах, который может оборвать моё... то... Сделай это. Пожалуйста. Она замерла, услышав его. Её дыхание остановилось на мгновение. И она поняла. Поняла, что он не отступит, что рано или поздно он всё равно рассечет этим проклятым клинком своё бессмертное сердце. Поняла, что он умрёт. И тогда, в этот краткий миг, Айла поняла, что ей надо солгать ещё один раз. Последний. Её рука нащупала клинок. — Мой... Раи... Мой хороший. Ты... Не можешь уйти... первым. Сначала... меня. Ты должен это сделать. Не я. Ты можешь. А я нет. Ты же мужчина. Идеальный мужчина из моей мечты. Ты сильнее всех. Ты добрее всех. Ты лучше всех. Ты сможешь. А я нет. Потому что я просто сломанное чудовище. Поэтому сначала... меня. А потом... потом ты сам себя. Она подняла клинок и вложила ему в руку рукоять, направив острие лезвия под свою грудь, туда, где трепетало сердце. Посмотрела в его расширившиеся в страхе и отчаянии глаза, когда он понял, чего она хочет. — Давай, пожалуйста. Помнишь, как я тебя учила? — Я... Я не могу... Так... Тебя... Она погладила его по щеке, провела пальцем по его губам в последний раз, улыбнулась. — Мой хороший... ты сможешь. Ты самый сильный. Вспомни, как я объясняла тебе: просто делай так, как я говорю, Раи. Так, как я говорю. Только быстро. Резкий треск, словно порвалась ткань, пронзил тишину комнаты. Глаза Айлы на мгновение застыли в болевом шоке, а затем помягчели, наполнились теплотой, которой никогда в них не было. — Спасибо... Раи... Зеленые искры потянулись из её тела, но они не разлетались по сторонам, не рассеивались в пространстве — смешиваясь с кровью они текли на меч, впитывались в него, наполняя его собой. Рукоять разогрелась и обожгла Раину руку. — Я буду любить тебя всегда, Раи, пока само время не закончится... Но ты — живи, Раи... ЖИВИ! А затем её глаза остекленели. Раин сидел, держа её тело в руках, и тихонько выл. Через некоторое время... может минуту, а может вечность, он аккуратно опустил её тело на пол, красные волосы разметались беспорядочно — ярким росчерком по линиям гексаграммы внизу. Вытащил клинок. Развернул остриём к себе. И воткнул. Туда, где сейчас было очень больно и тяжело, туда, где горело, воткнул с силой, с криком, чтобы заглушить эту страшную, сумасшедшую боль, разрывавшую его изнутри, при виде красных волос на холодных досках пола. ***** Богиня открыла дверь и вошла, оставив перепуганную эльфийку-провожатую в прозрачных зеленоватых одеждах за порогом. Она увидела распростертое на полу мёртвое тело женщины с красными волосами. На её животе зияла страшная рана, а на лице застыла улыбка. Рядом сидел Раин. У него на груди, животе, торсе, было уже с два десятка таких же ран. Он втыкал в себя клинок. Ждал минуту. Потом вытаскивал. Втыкал вновь. Кровь, вытекшая из него, плескалась на полу в районе щиколоток Богини, полностью скрыла под собой доски пола. — Не работает... Не работает... Не работает... Она сказала, что сработает... А оно не работает. Не работает... Не работает... Богиня стала на колени рядом с ним и мягко положила ладонь на клинок, останавливая. Её глаза осветились золотым светом на мгновение, а затем она резко одернула руку. — И не сработает. — Холодно, с каким то ледяным отвращением сказала она, — клинок теперь отравлен. — А, что? — Раин поднял клинок, его глаза в прострации смотрели на богиню несколько мгновений, словно не видя её, а затем сфокусировались, стали осознанными, словно его разум вынырнул из пучины безумия и боли на миг. Он скосил взгляд на меч, рассматривая его внимательно. Тот действительно изменился, руны стали изломаны, словно от непереносимой боли, потеряли свою точность и чистоту линий, из них текла на пол сочащаяся зеленая субстанция. Раин удивленно поднял его, стер ладонью кровь с лезвия, покрутил клинок перед лицом, разглядывая. — Что... Что это? — Это живое существо. — Богиня отступила от него, с неприкрытым отвращением глядя на меч, — она обманула тебя. Она заставила тебя убить её этим лезвием, чтобы защитить от единственного оружия, способного уничтожить тебя. Она хотела, чтобы ты жил. Она так любила тебя, что пожертвовала своей жизнью, лишь бы ты не смог оборвать своё существование. Эманации красноволосой женщины, выделившиеся при разрушении её души — впитались в клинок, сделав его полуразумным. Его суть теперь — квинтэссенция её существа: ненависть ко всему живому и... иррациональная непреодолимая любовь к тебе. Он никогда не нанесёт тебе вреда. НИКОГДА. Он существует теперь с одной целью — защищать тебя. Ты не сможешь себя им убить — он не даст. А что ещё, кроме этого меча, сможет убить сущность вроде тебя... я не знаю. — Она не "красноволосая", — Раин тяжело поднялся и угрюмо посмотрел на Богиню, — её звали Айла. — Раин, я сочувствую твоей утрате, но ты должен понимать — артефакты такого уровня сил и такой мощности — не должны существовать. Отдай меч нам. Мы уничтожим его. — В этом нет нужды, — ответил он резко, — меч мой. Я теперь его хранитель. И я буду следить, чтобы он не был направлен ни на кого. — Он поднял на Богиню свои глаза, в которых мерцали зелёные искры и посмотрел исподлобья, — или наоборот, я буду выбирать, на кого его направить. Богиня протянула к нему руку, но он грубо оттолкнул её. — Я не умру. Она подарила мне жизнь и значит я буду жить. И я создам что-то лучшее, чем мир Раин, который сожрал сам себя. Иначе все, кто погиб... погибли без смысла. Он склонился и поднял тело Айлы, выпрямился, нежно держа её в руках, и в тот же миг исчез. **†** Яркое солнышко пригревало совсем не по осеннему жарко. Но ощущения тепла всё равно не было. Не было зелени, не было птиц. Старый дуб рассыпался прахом, как и весь лес. Где-то в ложбине виднелось полностью сгоревшее поселение. Всё было иначе, всё было не так, как тем тихим летним днём, когда две юные девушки пошли на опушку за грибами. Лишь пригорок не изменился, только облысел от исчезнувшей травы. В центре пригорка покоилась могильная плита. Перед ней замер человек в сверкающей броне, уронив голову так низко, что глаз его было не разглядеть. Он стоял так уже очень давно. Очень долго. Возможно вечность. Время не имело для него значения. Наконец он двинулся и поставил на могилу простое плетёное лукошко. Внутри лукошка были подушечки с восточными узорами и косметика — помадки, румяна. — Вот... твои подушки. И твоя... косметика. Я... принёс тебе. Ты хотела же, да? Он вздохнул один раз, глубоко, словно выпуская весь воздух из лёгких, а затем медленно развернулся и зашагал прочь. ******* ЭПИЛОГ Северные метели в это время года ярились особенно сильно. Не было ни дня, чтобы кого-то не занесло снегами насмерть. Но то южнее, там, где люди не привыкли к такой стихии, и нет нет да и отправлялись в путь, понадеявшись на удачу да добрых коней. А в глухой северной деревеньке на тридцать домов за пределами земель баронств и графств приноровились к суровой северной жизни, знали её. Люди сидели по домам, подъедая потихоньку сделанные за лето запасы. Дураков высовывать нос из дому не было. Тем большим было изумление старосты, когда в дверь постучали. Он, миг поколебавшись, всё же оставил на столе горстку тыквенных семечек, поднялся и подошёл к двери. — Кого нелёгкая несет? — Строго спросил не торопясь открывать. — Путник. Просто путник, — голос был тих, метель глушила его, и староста еле расслышал этот тихий голос. — Путник, бл, — выругался под нос староста и отпер дверь. На пороге в теплом дорожном плаще стоял мужчина. В мареве метели старосте показалось, что волосы мужчины отливают зеленоватым. Впрочем, лишь показалось. Лицо путника было обычным, человеческим. Не было на голове его демонических рогов и староста облегченно выдохнул. — Ну заходь, раз путник. Маг чтоль? Как в такой метели то выжил иначе? Он посторонился, пропуская мужчину вперёд. Тот зашёл, поклонился учтиво. — Меня Раин зовут. Я не маг. Я человек. — Да хорош рассказывать, не маг он. Человек бы в такой метелище не выжил бы. Лады, проходи, садись у огня, рассказывай, куды путь держишь, что тебе надобно в наших краях? Я — староста Сифрот, сын Таина. — Будьте здоровы, староста Сифрот, сын Таина, — человек прошёл к огню и скинул плащ. Под плащом на нём была обычная неброская темная одежда и такая же кольчуга. Староста подошёл и не стесняясь ощупал плащ. — Кака ткань хороша, качественна. Что за ткань така? — Плащ из ткани пустоты, — спокойно ответил человек, усаживаясь к огню. — вам нравится? Возьмите себе. — Охх, неудобно ж, таки подарки принимать. Поди денег немеряно стоить? — Берите. Это плата за то, что пустили. Я себе ещё сделаю. — О каки. Ткани пустотеи, "сделаю"! Мил человек, ты кто? Маг? Ну давай, скажи мне старому. Али мне за вилы хвататься? Ты ж не демонюга? Рогов я не вижу чёт у тибя. А вот у глазах у тебя каки-то зелены огоньки мерцають, так шо кто ты? — Нет, я не демон. И не маг. Я просто странник. Из иных миров. — А, ясна-панятна. — староста рассмеялся, а человек удивленно посмотрел на него. — У вас странная реакция. Обычно люди пугаются или не верят. Ещё никто не смеялся. Но я благодарен за такую реакцию. Это лучше чем испуг. — Парень, мы на северах живём, почитай самый северный пункт. Тридцать домов. А дальше тьма, духи да демонюги. Сюды даж баронова дружина за податями не ездить. Мы ищщо и не такое видали. — Хорошо. — Мужчина пожал плечами, — а пожить у вас можно? — Да живи себе конечноть. Маг нам пригодица. — Я не маг. — Да кто б ты ни был, живи мил человек. — А что за деревня то у вас? — С интересом посмотрел на старосту путник. — А деревня наша называицца Риверхельм. Так шо добро пожаловать и милости просим в Риверхельм, уважаимый Раин. — Что ж. Хорошо. Значит будем жить? — мужчина посмотрел на старосту и отвернулся к огню, наблюдая, как пламя лижет толстые чурки в камине. — Будем, мил человек, будем, жисть она такая штука, что жити её надо. Не грусти токо. Случилось у тебя что? — Да так, — тихо ответил мужчина, — что-то случилось. Да. Они замолчали, глядя на огонь и сидели так некоторое время. Потом староста поднялся и принёс гостю пиво, но с расспросами лезть не решался. Просто наблюдал, как спокойно и умиротворенно сидит этот красивый человек перед огнем, пьёт пиво, которым его угостили, а в глазах его мерцают мириады мельчайших изумрудных светлячков. 2026