***

      Я очень рано поняла, что вижу тех, кто невидим для остальных живых. Да-да, всё верно — я о призраках.       Сначала не понимала, почему пушистого чёрного щенка, который весело вилял хвостом прямо у порога нашего дома, родители с умилением называли моим «воображаемым другом». А все мои друзья в садике дразнили меня фантазёркой.       Всё встало на свои места, когда я впервые осознала, что вижу именно призрака: погибшего в аварии мужчину, чьё фото через день появилось в сводках новостей. Его неестественно вывернутая тень бродила по обочине, и никто, кроме меня, не обращал на него внимания.       С тех пор я больше никому не говорила, кого вижу.       Став старше, воспользовалась шансом и переехала по работе в одну тихую деревушку. Красивая местность, доброжелательные люди, любимая работа ветеринара. Меня всё устраивало, кроме одного.       Из окна моего кабинета был виден старый, почти развалившийся дом. Его окна оказались полностью заложены кирпичом — глухо, намертво, словно кто-то боялся не столько взлома, сколько того, что оттуда кто-то выглянет. Их явно клали снаружи и наспех. Стёкол, естественно, не было, зато сквозь щели в кладке сочился холод, не зависящий от времени года. Крыша просела посередине, почерневшие доски стен покрывала плесень, а единственная дверь была перекошена.       Дом пытались снести и даже сжечь — тщетно. Экскаватор ломался на полпути, бензин не воспламенялся или начинался такой ливень, будто само небо вставало на защиту. А стоило кому-то замахнуться топором на дверной косяк – ручка сломалась. Позже «обидчики» дома один за другим начинали хворать: у одних сначала бессонница, потом жалоба на бессмысленные кошмары, а у других — долгая, изматывающая болезнь без причины.       И только я видела жуткого старика в лохмотьях. Он появлялся каждый день на закате — горбатый, почти невесомый, с кожей сизого цвета. Лохмотья висели на нём, как обрывки савана, а из-под плешивой пряди иногда вспыхивали два мутных, лишённых зрачка глаза. Он медленно, шаркая ногами, входил в этот дом — и никогда, слышите, никогда из него не выходил. По крайней мере, я этого не видела. Он словно таял за порогом, растворялся в темноте, от которой у меня немели пальцы.       Но были вечера, когда старика не было. В такие ночи я не могла уснуть, потому что тишина становилась слишком плотной, а воздух — тяжёлым, как перед грозой. И каждое утро после такого «пропуска» в деревне находили кого-то из стариков мёртвым во сне. Лица умерших всегда застывали в одинаковом выражении — не ужас, не боль, а пугающее, неподвижное спокойствие, будто их кто-то позвал, и они не смогли отказать. И так было каждый год.       Меня нисколько не влекло любопытство узнать, что там, внутри. Одно то, что я смотрела на этот дом из окна, вызывало в затылке ледяной зуд, а по спине пробегал мелкий, колючий морозец. Авантюристкой я точно не была.       Спустя три года, когда умер последний долгожитель деревни — девяностолетняя бабка, которая ещё помнила, как этот дом построили, но наотрез отказывалась говорить, что в нём случилось потом.       А на следующий вечер, когда я по привычке выглянула в окно, старик вдруг остановился перед дверью. Он сделал паузу и медленно повернув голову посмотрел прямо на меня. На мертвенном лице проступила беззубая, неестественно широкая улыбка. Старик приложил иссохший, жёлтый палец к губам — жест, требовавший молчания — и, издав оглушающе скрипучий, похожий на треск половиц смех, растворился в воздухе, даже не коснувшись двери своего старого проклятого дома.