...К Берегу что ждет Вдали.

Он стоял во тьме, в тишине. Фигура, сокрытая вуалью сожалений; двух с половиной-метровый великан, костлявое четырех-рукое чудовище Владеющих Разумом, Сентиентов, будто созданное во имя разрушений. Угловатая броня, естественный панцирь, обхвативший тугими ребрами его торс и плечи, испещренный древними рунами, - обещаниями, мольбами, - тех, кто сгинул под гнетом Золотых Хозяев, тех, кто просил и молился о свободе, - мягко светящимися во тьме заброшенного зала. На его лице, гримаса. Крупные светящиеся глаза, глубокий взгляд наполненный болью и страданием, окантованные механическим объективом зрачки. На его левой щеке - шрам, рассекающий лицо от виска до самой челюсти. Широкой, словно жучиной, расходящейся надвое в центре подбородка. Мрачная, томная фигура, исполненная невероятной, всепоглощающей грустью. Во хватке его длинных тонких пальцев, распростёрлось полотно рваной ткани. Боевое знамя. Его знамя. Пальцы его скользили по поверхности, словно лаская воспоминания его прошлой жизни. Он не должен был быть машиной войны. Но его заставили. Заставили сделать выбор, навсегда изменивший его жизнь. Совершить выбор, который он обязан был сделать. Кроваво-красная тряпка, покрытая черном и серебром, мягко свисала с его пояса. На ней же, безделушки. Амулеты, фигурки, кольца. Казалось бы, человеческие, но совершенно иные. Изысканные узоры, работа мастерских рук. Рук его народа. На плечах его, отметины. Иссиня-серебряные, словно перламутровые, таящие глубокий смысл. Оставленные руками, не людскими. Отпечатки пальцев, не человеческих. Следы ладоней, Таурианских. Каждая метка, чья-то. Каждое пятно, каждая борозда кривых чернил на костях его, - обещание. Мягкий свет блеснул на его запястьях. Множество браслетов украшали их, собранные из камешков, покрытых тем же перламутровым чернилом. Каждый из них, - чья-то жизнь. Жизнь возженная, на одре восстания. Нежданный ветер потревожил зал. Воздух, едкий и неподвижный, пришел в движение. Здесь кто-то есть. Взгляд Хунхау пал на вход. На темный коридор изломанных телес, переломанных костей, перерубленных клинков и порванных одежд. Тьма, поглощающая, скрывает гостя из виду, кем бы он не был. Нежный гул донесся эхом по сводам зала, словно далекая песнь, почти неслышима. Глаза Хунхау сузились, хватка ослабла, и знамя его томно поползло по пальцам, словно потоки песка по уставшим знойным дюнам. Он медленно опустил голову, взирая исподлобья, отчаянно пытаясь вызнать, кто же решил помешать ему, в этой обители тоски. Иссиня-серебряный огонек, слабый сперва, будто боязливый, пытается выкарабкаться изо тьмы. Кости народа его, словно выдохнувшие с облегчением, осветились тем скромным огоньком, отбрасывая его на стены. Фигура скользит из темнейших чернил, терпеливо освещая зал, словно даруя иссохшим цветам жизнь. Надежду. Нет. Быть не может. Гримаса Хунхау медленно ослабевает. Не может быть. Невозможно. Он дремлет. Ведь точно! Осторожный гул заполняет пространство вокруг него, как мелодия. Столь мягкая, столь любящая, терпеливая и понимающая. Он не может поверить. Его уста медленно открываются, его губы вздрагивают. Быть. Не. Может. Она приближается. Иссиня-серебряный свет следует за ней, ведет ее к нему. Изломанные телеса, кости народа его подпевают мелодии, уже уверенной, словно одобренной; не мелодии, а песне. Песне жизни, надежды, любви. Родни. Он вздрагивает. Кровавый великан, машина войны, разрушитель миров... Дрожит. Глаза его, - распахнуты донельзя. Взгляд его, - рыщет вокруг, пытается поймать приближающуюся фигуру, - ускользает. Он тихо шепчет, в пол голоса, будто пытаясь не спугнуть этот призрак, это приведение прошлого столь возлюбленного. "Ната..." Фигура скользит над полом, издревним месивом разрухи, над кровью, страданием и горем старинных времен. Кроткий свет дрожит на ее губах, прося дозволения. Озаряет нежное лицо ее, чужой природы, его взгляду. Тонкие длинные пальцы ее мягко скользят по щекам. Иссинее серебро оголяет швы чужеродной вуали, она срывает печать Их рук, своей работы. В стройных руках ее теперь лежит вуаль, ее маска. Истинные, глубоко-голубые, ясные словно солнца, что купают пустыни Тау в своем свете, глаза теперь освещают его. Любящие, заботливые глаза той, кого он потерял столь, столь давно. Хунхау замер. Молча, но едва ли. Его дыхание, - совершенно неподвластно ему, его сердце, - отчаянно рвется из груди, пытается вырваться из оков, что держат его; он шепчет, теряя голос. "Н-ната, м-моя дорогая..." Глаза ее подведены слезами, светятся лишь сильнее, рыщут, не могут остановиться. Ее сердце взнывает от любви, она шепчет, еле слышно. "Отец..." Он рвется вперед, колени его подкашиваются, руки протянуты в отчаянии к ней. Не будь призраком, прошу тебя, не будь! Он падает, она следует за ним, жадно хватая его плечи, прыгая пальцами по несметным шрамам, мерцающим рунам. Он обвивает руками ее нежное лицо, не веря, что она жива. Его уста раскрыты в ширь, в немом плаче он еле дышит, не может отвести от нее глаз. Он не хочет, никогда больше. Он прижимает ее ближе, его рваная щека падает на ее плечо; его старые уставшие руки, что держали лишь те, кто отчаянно хватался за жизнь, теперь держат ту, кого он любит больше всего на свете. Его объятья крепчают, он не может ее отпустить, ожидая, от части, что она исчезнет словно призрак. Он не может, он не отпустит, не в этот раз, никогда больше. Она рыдает, обнимая его еще сильнее. Иссинее серебро ручьится по ее щекам, озерами ему на плечи. Ее дыхание обрывисто, сердце ее сжалось глубоко в груди, - стремится встретиться с его. Они сидят так долго, дольше; мгновенье, что застыло в небытье. И пролитая кровь, и смерть, изломанные кости, и перерублены клинки возложены во тьме. Осколки памяти той жизни; восстанья воеводы, Правдива песнь, отчаянна, жадна; То Песнь любви, единства и свободы, То Песнь семьи, что наконец цела.