В начале было слово...

В комнате раздался первый детский крик, и в мире родились две новые души. Так начинается не только человеческая жизнь — так, быть может, зарождается и новая мера времени для дома. Дома, который слишком давно призван  помнить себя не просто семьёй, но и порядком, некогда установленным над землёй и не отменённым доныне. Ибо есть дома, которые живут внутри века, принимая его случайности, старея его старостью и умирая его смертью. И есть иные — те, что проходят сквозь столетия с чем-то большим, нежели одна только память о предках. В них сохраняется внутренняя форма, неуловимая для чужого глаза и всё же реальная, как ход светил или течение подземной реки – нечто такое, что переживает войну, детскую смерть, смену власти, мор, брак, изгнание, реформу, упадок нравов и даже ослабление веры, но не даёт дому распасться на ряд отдельных жизней. Напротив, он собирает их снова и снова в единое, как рука собирает складки тяжёлого знамени. Дом Смит был именно таков. Смит — царствующая королевская династия в Великобритании и других королевствах Содружества, не только в узком, земном смысле трона, короны, резиденций и права на повиновение, но в смысле куда более древнем и трудном: как род, в чьих жилах власть давно перестала быть случайной привилегией и стала почти природой, почти формой крови. Британия знала иные великие семьи, иные имена, иные ветви древности, но дом Смит стоял над ними тем особым одиночеством, какое принадлежит не просто первому между равными, но источнику порядка, на который прочие только оглядываются. В их гербе лев означал маггловскую корону, единорог — магический суверенитет, и обе эти силы не спорили между собой, но, напротив, сливались в одном древнем сознании власти, столь старом, что оно уже перестало казаться человеческим и стало почти природным, как море, камень или зима. Их девиз, Dieu et mon droit, был не украшением. Бог и моё право. Не просьба о власти, а память о том, что право должно быть оправдано перед небом прежде, чем будет признано землёй. И если корни многих великих домов скрывались во мраке полузабытых поколений, то о Смитах хроники говорили так давно и так упрямо, что само их начало казалось уже не происхождением, а установлением. Прежде всех стоял Освальд Смит, саксонский прародитель, живший в ту суровую пору, когда земля Северной Европы была ещё разделена не столько границами, сколько клятвами, кровью и волей тех, кто умел заставить других признать своё первенство. В нём, говорили, дар «Голоса Могущих» достигал той страшной чистоты, когда слово уже не просто убеждает, но входит в ткань мира и велит ей подчиниться. Он не только объединил племена к югу от Эльбы; он первым понял, что власть, если хочет пережить тело своего носителя, должна быть вписана не в страх, а в обряд. И потому им был создан первый магический кодекс клятв — столь древний, что позднейшие поколения уже не различали, где в нём закон, а где священнодействие. Многие из формул, произносимых в родовых церемониях Британии спустя полторы тысячи лет, всё ещё несли в себе его суровый, первородный ритм. Рядом с ним стояла Ателье, урождённая де Вер, женщина англской крови, принесшая в саксонскую линию не смягчение, как то часто бывает в летописях, когда мужьям приписывают деяние, а жёнам — только плодородие и благочестие, — но равную силу другого свойства. Если Освальд был волей рода, то она стала его формой. Ею была поднята первая укреплённая крепость будущей линии — не просто камень на камне, но замысел пространства, где власть могла бы пережить нападение, мятеж и время. Её же считали создательницей древнего щита Aegis Veritas, первого великого охранного покрова северных земель, прообраза тех барьеров, которыми столетия спустя будут накрыты королевские резиденции и сама столица. Так с самого начала в доме Смит соединились голос и камень, клятва и защита, воля и предел, мужское и женское не как противоположности, но как две равные половины власти. … И потому в ту ночь, когда за окнами лежала ещё не разомкнувшаяся тьма, а воздух комнаты был густ от жара, молитвы, крови и того великого, почти безымянного женского труда, через который мир снова и снова получает себе продолжение, дом Смит не просто обрёл детей. Он был продолжен. Но и это ещё сказано слишком человечески, слишком узко. Ибо в такие минуты продолжается не только род. Продолжается сама возможность мира оставаться тем, что он есть, когда в него входят новые души, предназначенные не для частной жизни одной, а для служения форме, большей, чем они сами. И это не делает рождение менее живым, менее телесным, менее мучительным; напротив, именно в этом и состоит вся страшная нежность подобных часов — в том, что величайшие обязанности входят в мир через крошечное, дрожащее, беспомощное тело младенца. И если верить древнему слову, что «Прежде нежели Я образовал тебя во чреве, Я познал тебя», то, быть может, именно в такие часы и делается особенно ясно, что душа приходит в мир не слепым случаем, но уже узнанной небом, уже названной в той области замысла, куда человеческое сердце может прикоснуться лишь страхом, благодарностью и молчанием. Сначала был один крик. Через восемь минут другой. И в этой краткой, почти первозданной перекличке двух новых голосов заключалось уже нечто, чему люди, если они достаточно стары и достаточно внимательны, всегда внутренне покоряются: знак того, что судьба любит не только повторение, но и симметрию. Не только продолжение, но и удвоение. Не только линию, но и две ветви, растущие из одного невидимого корня. Так в дом Смит пришли две девочки. Ещё не Кэтрин и не Виктория в полном смысле имени; ещё не те, кому предстояло однажды нести на себе сталь короны, тяжесть рода, любовь, долг, войну, молчание и весь блеск, который всегда чуть холоднее счастья. Пока что — только два младенца, для которых весь мир был сведён к первому холоду воздуха, к первому теплу ткани, к первому ужасу отделения от материнского тела. И всё же уже в эту минуту они принадлежали не одной лишь колыбели. Ибо колыбель в таких домах никогда не бывает только колыбелью. Над нею уже склоняются не только мать и акушерка, но и история. На неё уже падает тень герба. Её уже касаются молитвы, которых ребёнок ещё не слышит и не понимает, но которые всё равно ложатся на его лоб, как предначертание. Рядом с ней уже стоит не одна только человеческая любовь, но и то безличное, высокое требование дома, которое однажды назовётся воспитанием, потом долгом, потом самою природой характера — и лишь много позднее будет узнано как форма жертвы. Но если бы кто-то тогда, в тот первый час, захотел отнять у рождения его святое, простое, животворящее равенство перед Богом и сказать: вот, мол, это уже не дети, а будущие фигуры на доске власти, — он солгал бы той самой грубой ложью, какой грешат люди, слишком рано присваивающие себе взгляд Провидения. Прежде всякого предназначения это были души. Две новые души, вынесенные в мир через боль, как выносится на свет всё живое. Две искры, которых ещё не коснулась ни государственная необходимость, ни родовое тщеславие, ни тяжёлый блеск будущих залов. Два маленьких существа, в которых ещё не различить было ни стали, ни воли, ни дара, ни страха, — и потому именно в эту минуту особенно ясно становилось то, о чём люди власти забывают чаще прочих: всякое величие начинается с беспомощности. И, быть может, в этом-то и заключалась самая глубокая истина той ночи. Не в том, что дом Смит получил двух дочерей. Не в том даже, что его сила удвоилась новой возможностью продолжения. А в том, что мир, при всей своей древней, неумолимой тяжести, всё ещё соглашался начинать заново — с крика, с дыхания, с детской ладони, с души, ничего ещё не знающей о собственной ноше. Так началась их жизнь. И вместе с нею — ещё одна тайная глава старого дома, которому было дано не только властвовать, но и снова и снова приносить в этот мир живое. … Кэтрин было три года, когда весь западный коридор Букингема вдруг замолчал. Обычно в западном коридоре отданном королем Эдуардом под детские стоял послеполуденный шум. Быстрые шаги нянь, шуршание юбок, тихий звон фарфора на подносе, далёкий лай одной из королевских гончих, смех служанки, которой кто-то из младших пажей сказал что-то непозволительно весёлое. Всё это было до. Виктория сидела на ковре у окна и пыталась надеть на деревянного льва кружевной чепец, потому что в её представлении всё достойное непременно должно было быть ещё и красиво. Кэтрин же, как всегда, была занята более важным делом — яростной войной с пуговицами на собственном платье. Пуговицы не поддавались. Кэтрин дёрнула одну. Потом другую. Потом, с резкой, но краткой вспышкой гнева, который уже тогда был в ней страшно царственен и чист, топнула ногой и сказала: — Откройся! Сказала даже не громко. Но в следующую секунду пуговицы на платье разлетелись все разом. И не только на её платье. У няни, стоявшей у зеркала, перламутровые застёжки одна за другой выскочили из петель и посыпались на пол. На диванной подушке лопнули шёлковые кисти. У лакея, проходившего мимо дверей, сам собой распахнулся воротник. Створка окна поддалась невидимому давлению и ударилась о раму так, что вздрогнули стёкла. А главное — замолчали люди. Не от страха даже. От той животной, древней покорности, которая иногда заполняет комнату, когда в ней впервые звучит сила, предназначенная не для спора, а для повиновения. Миссис Грейвс вошла через секунду. Её вообще всегда звали не тогда, когда было нужно, а тогда, когда дом уже сам решал, что без неё дальше нельзя. Высокая, сухощавая, в тёмно-сером платье без единой лишней оборки, с тем лицом, которое могло бы показаться строгим, если бы не глубоко скрытая и почти суровая нежность глаз, она остановилась у открытых дверей комнаты и сразу всё поняла. Кэтрин стояла посреди разбросанных пуговиц, раскрасневшаяся от возмущения. Виктория всё ещё сидела на ковре, прижимая к себе деревянного льва с чепцом, и смотрела на сестру не испуганно, а задумчиво, как будто уже тогда знала: да, именно так с ней всё и будет. — Ваше Высочество, — сказала миссис Грейвс, опускаясь перед Кэтрин на одно колено, — если вам что-то нужно, мир можно попросить об этом немного мягче. Кэтрин ещё тяжело дышала, но тут же очень серьёзно спросила: — Он будет слушаться? Миссис Грейвс выдержала паузу, достойную часовни. — Будет. Но вас, милая, сперва нужно научить говорить так, чтобы вас слушались не от ужаса. И с того дня в детских коридорах Букингема начали шёпотом повторять, что у старшей из двойняшек прорезался Голос Могущих, как всегда и было в этой семье. Этот дар, которым были наделены наследники короны, передавался от старшего к старшему следующего поколения и впоследствии им стала наделена сама земля, а значит и люди проживающие на ней.  Дар прорезался пока не в полном его величии, разумеется. Лишь искра. Лишь первый треск в воздухе. Но в доме Смит слишком хорошо знали цену искрам. … Если бы не миссис Грейвс, детство Кэтрин и Виктории, возможно, распалось бы на чистую волю, чистую власть и чистую стихию — что для королевских детей, как она полагала, принесло бы погибель уже к восьми годам. Она не была ни особенно мягкой, ни особенно суровой. Такие определения вообще плохо подходили к ней. Миссис Грейвс принадлежала к тем редким женщинам, в которых порядок давно уже перестаёт быть профессией и становится нравственной осанкой. Она следила за тем, как девочки держат ложку. Как смотрят на слуг. Как отвечают старшим. Как молчат. Как проигрывают. Как побеждают. Как носят траурные ленты. Как проходят через часовню. Как входят в библиотеку. Как поднимают с пола книгу. Как прощают. Как не прощаются. — Ваше Высочество, — говорила она Кэтрин, когда та начинала командовать слишком легко, — настоящий приказ никогда не отдают повышая голос. — Ваше Высочество, — говорила она Виктории, когда та слишком долго молчала, — если вы всё понимаете, это ещё не значит, что все остальные обязаны понимать всё без слов. И, быть может, именно она первой увидела то, что потом будет повторять себе весь дом: что Кэтрин станет сталью, а Виктория — светом на стали. Она любила их не как собственных детей. Слишком правильно была воспитана для такой дерзости. Но той глубокой, непреклонной любовью, какой любят порученное тебе будущее, если понимают его вес. Много лет спустя, когда обе девочки уже будут носить другие платья, другие имена и другие виды боли, те, кто помнил детскую половину дворца, будут говорить одно и то же: если в доме Смит и было когда-то тихое, надёжное, земное милосердие, то звали его миссис Грейвс. … Рождественская служба в доме Смит никогда не была только семейной традицией. Это был порядок мира. Свечи. Ель в высокой галерее. Белые ленты. Запах хвои, ладана и холодного зимнего камня. Слуги в праздничной форме. Тяжёлые шаги по лестнице. Часовня, полная тихого золота, в котором детские лица всегда казались особенно светлыми и особенно беззащитными. Девочек с самого начала учили, как входить в часовню. Как склонять голову. Как держать молитвенник. Как слушать псалом не со скукой, а с достоинством. Кэтрин это переносила с выражением суровой покорности, свойственной очень живым детям, вынужденным временно изображать из себя маленьких святых. Виктория же с самых ранних лет принадлежала таким пространствам естественно, будто их тишина знала её по имени. На одной из первых служб, когда им было лет по шесть, Кэтрин так долго и героически стояла смирно, что в какой-то момент начала шататься от усталости, но упрямо не признавалась в этом. Виктория, заметив, что сестра сейчас либо упадёт, либо начнёт совершать какое-нибудь королевски неприличное чудо в самом центре часовни, очень спокойно шагнула ближе и просто вложила свою руку в её ладонь. Вот и всё.  Никто, кроме миссис Грейвс, этого почти не заметил. Но Кэтрин сразу перестала шататься. И простояла до конца службы. Позже, уже в детской, когда им помогали переодеться ко второму рождественскому обеду, миссис Грейвс сказала только: — Это было хорошо. Ни одна из них не спросила, что именно. Обе и так знали. … В крыле принцесс их спальни соединялись маленькой смежной дверью. Днём эта дверь значила немногое. Дворец и так принадлежал им обеим. Они бегали друг к другу без счёта, путали книги, ленты, чашки, игрушки, пледы, и гувернантки давно уже перестали делать вид, будто у каждой должно быть строго собственное королевство. Но ночью дверь начинала значить всё. Потому что даже в самых больших, самых защищённых, самых освящённых именем домах ребёнок всё равно остаётся ребёнком. А значит, боится грома, теней, дурных снов, холодных простыней, далёких шагов в коридоре и того бесформенного ночного одиночества, которое днём кажется почти смешным. Кэтрин обычно приходила первой. Не признавая, разумеется, что пришла из страха. Нет, из скуки. Из негодования. Из принципа. Из необходимости сообщить Виктории нечто важное о том, что завтра утром они будут строить корабль из стульев. Она открывала дверь босиком, с подушкой под мышкой, и шёпотом заявляла: — У меня в комнате какая-то глупая тишина. Виктория, уже полусонная, поднимала одеяло и отвечала: — Тогда заходи. Иногда бывало наоборот. Если Кэтрин слишком устала за день быть огнём и силой, Виктория приходила сама, тихо, почти невесомо, и ложилась рядом так естественно, будто это не побег через дверь, а возвращение на собственную половину сердца. Они даже засыпали по-разному. Кэтрин — резко, будто падала в сон, устав даже от собственного существования. Виктория — медленнее, глубже, с той странной внутренней собранностью, которая была в ней с детства. Но почти всегда, если посмотреть на них спящих, когда лампа у няни уже давно погашена, можно было увидеть одно и то же: во сне они всё равно бессознательно тянулись друг к другу ближе. Будто ночью, когда исчезают титулы, манеры, выправка, королевская необходимость и весь золотой каркас воспитания, две маленькие девочки просто вспоминали то, что знали раньше чем научились говорить: что они не должны быть одни. … У королевских дочерей никогда не бывает обычного детства, а значит, не бывает и обычных подруг. С самого начала вокруг Кэтрин и Виктории были девочки, которых допускали не только в детскую, но и в круг дома — дочери тех семей, чья древность, верность и воспитание не вызывали сомнений. Одни приезжали на зимние недели, другие проводили с ними половину сезона, третьи росли так близко ко двору, что казалось, будто знают коридоры Букингема не хуже собственного дома. Были темноволосые сестры Нотт, всегда слишком чинные для своих лет, но готовые нарушить всякое приличие, если Виктория вдруг предлагала устроить в музыкальной гостиной тайную школу для кукол. Была маленькая, смешливая Лукреция Розье, умевшая рассказывать такие невероятные истории о драконах в Уэльсе, что даже Кэтрин переставала перебивать. Была молчаливая, немного старше двойняшек — Нарцисса Блэк, которую леди Блэк приводила с собой с почти торжественным видом, и которая уже в детстве обладала той нежной, холодной красотой, из-за которой взрослые невольно понижали голос. Была старшая Андромеда, куда более живая, куда менее удобная, и потому куда сильнее нравившаяся Кэтрин. Но даже среди всех этих девочек очень быстро стало ясно: никто не встанет между двумя принцессами по-настоящему. С ними можно было играть. Смеяться. Шить платья для кукол. Ссориться из-за ленточек, перьев, фарфоровых чашек и того, кому на вымышленном балу быть королевой, а кому — герцогиней. Но когда вечер опускался на дворец и детские комнаты начинали тихо затихать под взглядом гувернанток, весь этот маленький, пёстрый женский двор рассыпался, а оставалось только главное: Кэтрин и Виктория. Как два огня в одной нише. Как две половины одного имени, которое мир ещё не научился читать правильно. … Когда Флимонт Поттер после королевского благотворительного вечера вышел не только с патентом и финансированием, но и с личной симпатией королевы Анны, жизнь его семьи действительно переменилась почти неприлично быстро. Это было почти чудом, ведь от королевы Анны, урожденной Бурбон, французской леди и одной из пяти сестер, в стародавние времена величественной французской императорской династии, когда-то приручивший драконов — от нее невозможно было получить одобрения.  Сначала «Простоблеск» стало предметом светского веселья. Потом — модой. Потом — состоянием. И очень скоро Поттеры из просто уважаемой, старой семьи превратились в тех редких людей, которым позволено было входить в королевский круг не снизу вверх, а почти на равных, как входят давние друзья дома, которым однажды просто улыбнулась удача — и осталась. Так в жизни двойняшек появился Джеймс Поттер. Он был  ровесником, притягательным и раздражающим одновременно, более шумным и более ярким, чем допускала обычная королевская детская, и именно поэтому мгновенно пришёлся им к месту. Кэтрин сперва пыталась командовать им так же, как всеми прочими детьми. Джеймс не подчинился. Вместо этого он научился подчиняться ровно настолько, чтобы это выглядело почти как дружба, а не как покорность. Викторию он любил тише, как любят тепло, заполняющее комнату. Кэтрин же с тем восхищённым ужасом, который мальчики иногда испытывают к девочкам, умеющим смотреть прямо и отдавать приказы раньше, чем научились стыдиться собственной власти. Они строили крепости из подушек в малой гостиной. Разворачивали морские битвы в мраморных умывальнях. Прятались от гувернанток за китайскими ширмами и устраивали там тайный парламент, где Джеймс неизменно объявлял себя министром хаоса, Кэтрин — королевой войны, а Виктория, спокойно поправляя ленточку на рукаве, всегда говорила, что без протокола государство всё равно развалится до вечера. И, как ни странно, была права. К семи годам Джеймс Поттер уже заходил в дворцовые детские комнаты так, будто и правда был ещё одним ребёнком этого дома. Слуги улыбались ему строже, чем следовало. Миссис Грейвс закатывала глаза чаще, чем позволяла себе при посторонних. А королева Анна однажды сказала, что у мальчика дурные манеры, золотое сердце и смех, который слишком хорошо действует на её дочерей, чтобы его не терпеть. … Если бы кто-нибудь в детстве спросил Кэтрин, кто во всём мире раздражает её сильнее всего, она, не задумываясь, ответила бы, что Джеймс Поттер. Если бы тот же вопрос задали Джеймсу, он бы, вероятно, сказал, то непременно Кэтрин Смит. И, прошу заметить, совершенно заслуженно. Они ссорились по любому поводу, доступному двум детям с хорошей фантазией, дурным упрямством и избыточным чувством собственного права на этот мир. Кэтрин приводило в ярость, что Джеймс смеётся тогда, когда ей хочется, чтобы к ней отнеслись серьёзно. Джеймса бесило, что Кэтрин говорит с ним так, будто он то ли младший офицер её воображаемой армии, то ли особенно шумный паж. Она называла его самодовольным. Он её — невозможной. Она говорила, что у него ужасные манеры. Он отвечал, что у неё манеры прекрасные, но характер, к сожалению, скверный. Однажды они не разговаривали почти двое суток из-за спора о том, может ли пират быть джентльменом. В другой раз Джеймс сорвал с её кукольного трона герб, заявив, что "государство, где запрещено смеяться за ужином, обречено". Кэтрин в ответ закрыла перед ним дверь библиотеки и объявила, что отныне он выслан из цивилизованного мира. И всё же стоило случиться чему-нибудь настоящему — детской обиде, грубому слову другого ребёнка, падению с лошади, сломанной игрушке, неловкому замечанию взрослого, — как они оказывались рядом друг с другом с такой стремительностью, будто ссоры между ними вообще не существовало. Когда на одном зимнем приёме старшая девочка из семьи Ноттов позволила себе сказать, что Кэтрин "слишком шумная для будущей королевы", Джеймс, которому за минуту до того запретили брать с общего стола засахаренные апельсины, немедленно заявил, что "по крайней мере, она не похожа на траурную занавеску с дурным воспитанием". Когда Джеймс, уже лет в девять, рассёк себе бровь, пытаясь прыгнуть с садовой стены на спор, именно Кэтрин первая добежала до него, прежде чем поднялся общий переполох, и стояла рядом, пока лекарь колдовал над раной, белая от злости и ужаса.  Они раздражали друг друга невыносимо. И именно поэтому доверяли друг другу совершенно. Потому что иногда самая крепкая дружба в детстве выглядит не как тихая нежность. А как постоянная маленькая война, в которой оба заранее знают: если мир пойдёт против тебя, я первым встану рядом. … Если Кэтрин была рождена для приказа, то Виктория — для формы. Не в холодном, формальном смысле. Гораздо глубже. Она с самого раннего детства чувствовала почти физическую необходимость делать вещи красивыми и правильными одновременно, как будто мир в её руках должен был не просто существовать, а складываться в узор, достойный того, чтобы на него смотрели долго. Когда им было по пять, в детской однажды исчезло парадное кружево из шкатулки покойной королевы Элаизы, прабабушки двойняшек. Не всё, конечно. Лишь узкая лента и несколько жемчужных бусин. Поиски длились недолго. Миссис Грейвс нашла пропажу в зимнем саду, где Виктория, сосредоточенно закусив губу, шила — именно шила, а не играла — белое церемониальное платье для куклы, которой в тот день предстояло восшествие на вымышленный трон. Кэтрин стояла рядом и объявляла придворным — двум зайцам, деревянному коню и крайне недовольной кошке — порядок церемонии. — Здесь будет венец, — сказала Виктория, даже не подняв головы, когда тень миссис Грейвс упала на траву. — А здесь надо ещё жемчуг. И ленты длиннее. Иначе это не похоже на государство. — На государство?  — медленно спросила миссис Грейвс. — Да, — ответила Виктория серьёзно. — У королевы всё должно быть правильно. Миссис Грейвс посмотрела на куклу. На исчезнувшее кружево. На тонкие пальцы принцессы, осторожно продевавшие иголку так, будто от этого действительно зависела судьба вымышленной державы. — А чьё это кружево? — спросила она. Виктория подняла глаза. И, не умея ещё лгать, честно сказала: — Покойной королевы, но оно здесь нужнее.  Кэтрин рядом коротко кивнула с таким видом, будто вопрос вообще не стоил обсуждения. Миссис Грейвс закрыла глаза на секунду, как человек, которому небеса снова послали испытание не по возрасту. — Ваши Высочества, — сказала она наконец, — нельзя без разрешения брать вещи из мемориальной шкатулки. — Даже для королевы? — спросила Виктория. — Особенно для королевы. После этого кружево было возвращено. Но платье всё равно дошили — уже из разрешённого шёлка. И много лет спустя миссис Грейвс говорила новым гувернанткам, что именно тогда поняла разницу между сёстрами окончательно: Кэтрин рождена была повелевать миром, а Виктория — придавать миру тот вид, в котором имело смысл ему повиноваться. … Блэки появлялись иначе, чем Поттеры. Поттеры приносили в комнаты движение. Блэки — напряжение. Даже детьми. Сириус приходил первым, конечно. Всегда чуть быстрее, чем положено. Чуть громче. Чуть вольнее. С тем самым опасным очарованием, которое в мальчике ещё выглядит шалостью, а позже почти неизбежно становится оружием. Едва войдя в детскую, он начинал трогать то, чего трогать не следовало, садиться туда, куда не приглашали, говорить с той степенью фамильярной смелости, которая в любом другом ребёнке была бы немедленно наказана, но в нём почему-то только усиливала впечатление, что мир, возможно, и был создан в том числе для того, чтобы он его пробовал на зуб. Кэтрин это раздражало. И, разумеется, нравилось. Им было по шесть, потом по семь, потом по восемь, а они уже ссорились с такой живостью, будто оба внутренне признали друг друга слишком достойными противниками, чтобы обращаться друг с другом мягко. Регулус приходил следом за Сириусом и почти всегда держался чуть в стороне — даже не от страха или робости, а так, что казалось, будто уже тогда был обучен понимать цену людям, шуму, близости и лишним словам. В детских играх он участвовал, если его втягивали. Но никогда не рвался в центр. Сидел у окна с оловянными солдатиками, расставляя их не как ребёнок, а как маленький генерал. Читал таблички на глобусе. Запоминал, где в дворце скрипит половица. Молчал так сосредоточенно, что однажды Джеймс покрутил пальчиком у виска и шёпотом спросил, не мимо ли тот зашел. — Нет, — ответила тогда Виктория, как же шепотом, даже не глядя на Регулуса. — Просто он слушает мир, а мы ему явно мешаем. Это был, вероятно, первый раз, когда кто-то в этой комнате понял его хотя бы отдаленно правильно. … К тому часу, когда закончился пир в честь начала учебного года, все они были уже слишком утомлены новым миром, слишком возбуждены его блеском и слишком юны, чтобы сохранить благоразумие. А это, как известно, самое подходящее состояние для катастрофы. Большой зал ещё дышал праздником. Над длинными столами медленно плыл золотистый свет свечей, дрожавший в высоком зачарованном потолке, где ночное небо было слишком звёздным, чтобы походить на настоящее, и всё же достаточно прекрасным, чтобы дети, впервые вошедшие в Хогвартс, смотрели на него так, будто уже за один вечер мир успел стать больше, чем им говорили дома. Воздух был густ от тепла, голосов, серебряного звона приборов, шёпота новых знакомств, случайного смеха и той послепраздничной рассеянности, в которой ещё не наступила усталость в полном смысле слова, но уже исчезла первая торжественная собранность. Двойняшки Смит сидели за столом Слизерина. Как им и следовало. Как сидели поколения их семьи прежде. Как ожидал всякий, кто хотя бы раз слышал их фамилию, видел их мать или достаточно понимал старые дома, чтобы знать: некоторые дети попадают на факультет не по прихоти Шляпы, а словно по уже давно начертанной линии крови. Обе были в зелёном и серебре так естественно, будто эти цвета лишь вернули наружу что-то давно им принадлежавшее. Но при всей похожести — при одинаковой правильности черт, одинаковом высоком лбе, одинаковой прямоте спины и той особой, почти династической красоте, которая даже в детстве уже похожа не на прелесть, а на форму, — они различались так резко, что это замечали даже те, кто видел их впервые. И дело было не в нескольких светлых прядях, будто случайно затесавшихся в копну иссине-черных волос, на висках и челки Виктории, доставшихся ей от белокурой матери. Эта разность чувствовалась даже в выправке.  Кэтрин сидела с тем спокойным и почти вызывающим достоинством, которое в одиннадцать лет бывает не у детей, а у маленьких государств. В ней уже тогда было нечто государственное: не холод как отсутствие чувства, а холод как дисциплина силы. Она держала голову так, будто её никто не “распределял” вовсе, а лишь поставили туда, где ей и надлежало быть с самого начала. В её подбородке, в прямоте шеи, в том, как она клала ладони на стол и как переводила взгляд с лица на лицо, было что-то от слишком рано осознанной власти — не той, которой наслаждаются, а той, с которой рождаются и которую принимают как погоду, судьбу или собственное имя. Виктория сидела рядом — столь же безупречная, но иная. В ней не было ледяной определённости, как у Кэтрин. Она смотрела своими почти прозрачно голубыми глазами мягче, тише, внимательнее; будто уже сейчас её занимал не столько собственный факультет, сколько лица, голоса, интонации, паузы, случайные жесты и те невидимые связи, которые только начинали натягиваться между людьми за длинными столами. Если Кэтрин входила в комнату как утверждение, то Виктория — как понимание. Она словно не брала мир на себя, а впускала его в себя — и от этого в ней всегда раньше других возникало знание о чужих настроениях, о надломах, о едва заметных смещениях внутреннего равновесия. А лица, занимающие её внимание, по правде сказать, были его достойны. Потому что за гриффиндорским столом сидел Сириус Блэк. Не на Слизерине. Не там, где сидели до него поколения его семьи. Не под зелёным знаменем, к которому его, вероятно, уже мысленно приписали и родители, и портреты предков, и сам он — если не умом, то, по крайней мере, привычкой крови. На Гриффиндоре. И хотя Сириус старательно носил на лице то ленивое, прекрасное выражение, которым умеют прикрывать потрясение только очень гордые мальчики, любой, кто знал его достаточно давно, понял бы сразу: под этой бравадой в нём сейчас происходит нечто вроде внутреннего разлома. Он сидел слишком вольно, почти вызывающе, точно нарочно занимал больше пространства, чем полагалось. Улыбался слишком насмешливо. Слишком явно изображал человека, который именно этого и хотел — как будто весь мир только и ждал, чтобы Сириус Блэк одним движением разрушил предсказуемость собственной фамилии. Именно потому было видно, что нет и Виктория заметила это сразу. Конечно. Она смотрела через зал на гриффиндорский стол и тихо сказала: — Кэт. — тихо и абсолютно буднично позвала сестру Виктория. — Что? — спросила Кэтрин, которая как раз с холодной наблюдательностью следила за тем, как Джеймс Поттер уже успел расположиться среди гриффиндорцев так, будто не он только что получил факультет, а факультет — его. Поттер, по правде сказать, и в самом деле восседал там с тем естественным, солнечным самодовольством, которое бывает только у детей, слишком любимых дома и слишком внутренне уверенных, что мир в конечном счёте создан не против них. Тёмные волосы его уже жили собственной жизнью, очки поблёскивали в свете свечей, движения были быстры, свободны и лишены той неловкости, которой обычно полны первые школьные вечера. Он смеялся, поворачивался, откликался, словно жил в этом зале не первый час, а с самого рождения. — Давай пойдем к Сириусу, — сказала Виктория тихо. Кэтрин повернула к ней голову. Явно ошеломлённо столь странной просьбой. — Зачем? — невидящи прошептала Кэтрин — Потому что ему, должно быть, скверно. — мягко продолжила Виктория. — Сириусу Блэку? В голосе её было не столько недоверие, сколько почти искреннее изумление самой возможностью, что существо вроде Сириуса вообще может чувствовать себя потерянным. — Внутри — да, — ответила Виктория спокойно. — Снаружи он, конечно, будет вести себя так, будто лично придумал Гриффиндор. Кэтрин снова посмотрела через зал. Сириус как раз смеялся над чем-то, что сказал ему Поттер, и в этом смехе уже проступало нечто тревожно-прекрасное: лёгкость человека, который, будучи только что выброшен из собственной родовой логики, немедленно нашёл рядом другого такого же яркого и наглого ребёнка, чтобы не рухнуть в одиночество. И уже по тому, как Джеймс наклонился к нему, как Сириус повернулся в ответ, как оба засветились тем особым мальчишеским весельем, которое сразу стремится занять центр любой комнаты, было видно, что эти двое мгновенно распознали друг в друге родственную породу: одинаковую любовь к блеску, к дерзости, к нарушению правил, к самому ощущению жизни как сцены, на которой им положено быть в центре. — Он выглядит довольным собой, — с усмешкой сказала Кэтрин. — Это защитная реакция, — тихо сказала Виктория и посмотрела сестре в глаза. Кэтрин медленно выдохнула. В этой привычной, почти церемониальной покорности чужой душевной тонкости было что-то трогательное: при всём своём характере она слишком давно привыкла к тому, что сестра слышит в мире звуки, которых она сама не замечает. — Ты невыносима. — Я просто добра. — Это куда хуже для нас. Но всё же поднялась. Потому что Виктории Кэтрин отказывала редко. Особенно когда та говорила тем тихим, ясным голосом, которым она никогда не преувеличивала чужую боль. И потому ещё, что Сириус, как бы он ни бесил её временами, всё же был частью их мира с тех пор, как они себя помнили: частью летних визитов, семейных ужинов, шумных лестниц, огромных домов, старых фамилий и всех тех повторяющихся сцен, из которых детство великих семей складывается почти как один длинный обряд. Виктория пошла следом. Они пересекли зал. Их появление, как всякое появление двух Смит, не требовало шума, чтобы быть замеченным: они не шли — они как будто меняли вокруг себя тон пространства вызывая за собой пару неловких поклонов и опущенных взглядов. Сириус увидел их сразу. Лицо его стало живее — не легче, не спокойнее, но живее, словно один уже тот факт, что к нему подошли люди из прежнего мира, на миг вернул ему почву под ногами. — Ваше Высочество, — сказал он уже заведомом довольный своей фразой. — Не называй меня так в школе, — немедленно ответила Кэтрин с выученной интонацией. — Как скажешь, дорогая Кэти. — пропел Сириус и расплылся в улыбочке. Кэтрин немедленно выпрямилась и по-видимому постаралась проклясть его. — Ещё слово, и я уйду. — с холодным прищуром сказала Кэтрин и плотно сжала губы. — Тогда останься и молчи за нас обоих. — счастливо проговорила Сириус и махнул рукой, как бы давая позволение остаться из-за чего у Кэтрин должен был немедленно начать дергаться глаз. Он говорил с обычной своей наглостью, но под нею уже не так трудно было расслышать облегчение: то облегчение, которое ощущает человек, когда кто-то из старой жизни подходит к нему в новом мире и тем самым подтверждает, что разрыв не уничтожил всего. И именно поэтому Виктория, не давая разговору уйти в привычную пикировку, тихо спросила: — Сириус, ты как? Вот тут он моргнул. Чуть медленнее, чем следовало. Как человек, которого поймали в ту секунду, когда он уже почти убедил себя, будто ничего не чувствует. — Нормально, — ответил он. — Просто, думаю, мой семейный портрет сейчас дома плачет кровью. И моя мать явно это заметила.  Виктория чуть улыбнулась — не жалостью, а той мягкой, точной добротой, которая никогда не унижала того, к кому была обращена. — Тогда хорошо, что ты не висишь у них на стене. Сириус посмотрел на неё дольше обычного, а потом рассмеялся — резко, живо, почти благодарно. И рядом с ним рассмеялся и Джеймс: легко, сразу, с тем открытым мальчишеским удовольствием, которое возникает, когда кто-то в комнате оказывается достаточно умён и жив, чтобы тебя по-настоящему развлечь. Так они с Сириусом и оказались на пороге своей дружбы еще будучи шустрыми гостями в крыле принцесс: слишком быстро, слишком естественно, как будто не выбирали друг друга, а сразу узнали. Чуть дальше, поодаль от этого сияющего центра гриффиндорского шума, стоял ещё один мальчик. Худее. Тише. С внимательным, серьёзным лицом покрытым тонкими полосками белых, давно заживших шрамов, слишком взрослым для одиннадцати лет. Это был Римус Люпин. В нём не было ничего, что немедленно бросалось бы в глаза тем же образом, как в Сириусе или Джеймсе. Напротив: он принадлежал к той редкой породе детей, которых сначала не замечают вовсе, а потом вдруг обнаруживают, что именно они видели и понимали всё. Он пока не принадлежал ни Джеймсу, ни Сириусу. Не был частью ничьего круга. Скорее стоял рядом с жизнью и присматривался к ней с тем внутренним напряжением, какое бывает у детей, слишком рано привыкших сперва понимать, а уже потом входить. И именно он первым увидел то, чего другие пока не заметили: как Виктория подошла к чужому потрясению и не задела его; как дала участие, не превратив его в жалость; как посмотрела на Сириуса так, будто говорила, что всё будет хорошо. Это и было первым движением. Ещё не дружбой. Не любовью. Даже не началом. Но уже памятью. Сириус же, получив то тихое понимание, в котором нуждался, мгновенно стал наглее. И, поскольку Кэтрин нравилась ему уже тогда — ярко, резко, с той безрассудной жадностью, с какой мальчики влюбляются во всё, что умеет их остановить, — он немедленно обратил весь свой блеск на неё. — Я, между прочим, рассчитывал, что союзные державы проявят больше сочувствия. — Мы не союзная держава, — немедленно отчеканила Кэтрин. — Виктория, возможно. — моментально поправил Сириус, стреляя глазками в сторону Виктории, которая уже приподняла брови от этой реплики.   — А я — нет. — холодно подметила Кэтрин, уже готовая развернуться и уйти немедленно подальше от несносного Блэка.  — Это я уже понял. И именно это мне нравится. Кэтрин посмотрела на него с тем выражением, которое позднее будет пугать министров и восхищать людей: холодным, прямым, прекрасно воспитанным и оттого особенно опасным. — Сириус. — Что? — Замолчи. — Никогда. И тут в разговор вмешался Джеймс Поттер. Не от злобы. Не от желания унизить. Хуже — от блестящей, неосторожной самоуверенности, которая так часто кажется мальчикам весельем и почти всегда оказывается грубостью. Когда он осознал нахождение у гриффиндорского стола двух Смит, Сириуса между ними, немедленно почувствовал необходимость сказать что-нибудь остроумное — не потому, что был дурным ребёнком, а потому, что уже тогда принадлежал к тем натурам, для которых воздух вокруг почти невыносим, если в нём не остаётся следа их голоса. А еще невозможное желание позлить Кэтрин.  — Вы пришли как дипломатическая делегация? —  спросил он с весёлой небрежностью. — Слизерин уже пришёл вернуть Блэка домой? Сириус чуть скривился. Виктория подняла на Поттера глаза. Кэтрин повернула голову. Римус насторожился. Но Джеймс воодушевленно продолжил. Потому что в одиннадцать лет дети вроде него ещё не умеют остановиться в нужную секунду. — Нет, правда, — продолжил он. — Мы вроде росли вместе, но на Слизерине, ведь отдельно учат смотреть так, будто весь остальной мир недостаточно хорош для вашего воздуха? Виктория посмотрела на него и в её лице не было ни гнева, ни презрения. Только тихое, искреннее огорчение человека, которому больно от самой бессмысленности чужой грубости. — Почему ты так говоришь? — спросила она мягко. Именно в этот миг Римус шагнул вперёд — почти незаметно, но внутренне уже почти решительно. Он не любил вмешиваться. Не любил быть замеченным. Не любил подставлять себя под чужое раздражение. Но некоторые вещи задевают тех, кто умеет слушать мир, сильнее, чем тех, кто шумно им живёт. — Потому что он груб, — сказал он негромко. Джеймс обернулся к нему. — Что? — удивленно спросил Джеймс. — Ты груб, — повторил Римус уже твёрже, но все так же тихо. — И не так смешон, как тебе кажется. Это было сказано спокойно. И потому прозвучало весомее любой ссоры. Джеймс уставился на него с почти мальчишеским возмущением. Впервые, возможно, кто-то из ровесников сказал ему правду не из страха и не из восхищения, а просто потому, что счёл нужным. И именно это тоже было началом. Не дружбы ещё. Но той первой трещины в самодовольстве, через которую потом в Джеймса вообще смогут войти настоящая преданность и настоящая любовь. Кэтрин тем временем уже вспыхивала. Если Викторию грубость ранила, то Кэтрин она воспламеняла. — Поттер, — сказала она твердо. Он повернулся к ней. — Что? — механически спросил Джеймс уже готовясь отбиваться от колких комментариев принцессы. — Ты сейчас же замолчишь. Он усмехнулся. Потому что был Джеймсом Поттером. И ему было одиннадцать. И в эту минуту мысль отступить казалась ему более невыносимой, чем перспектива окончательно испортить всё. — А если нет? — Тогда ты останешься просто шумным, дурно воспитанным мальчишкой с дурацким лицом, — сказала Кэтрин с той ледяной ясностью, которая у неё уже тогда звучала почти по-взрослому. — А ты останешься принцессой факультета змей, — немедленно ответил Джеймс. — С характером, как у противного министра. — Лучше, чем быть тобой. — Это мы ещё посмотрим. — С удовольствием. Виктория поняла, что ещё одна такая реплика — и всё сорвётся окончательно. — Уйдём отсюда, — сказала она. Это было произнесено тихо, но именно поэтому все подчинились больше интонации, чем словам. Не спросив разрешения, они вышли из Большого зала в широкий коридор, прохладный, освещённый факелами и уже почти пустой. Каменные стены там держали ночь иначе, чем зал: холоднее, строже, без праздничной снисходительности. Там шутка уже не растворялась в общем шуме. Там всё сказанное становилось тяжелее. И потому всё стало хуже. Джеймс, ещё не понимая, что давно переступил границу, бросил что-то ещё — о Слизерине, о будущих тёмных магах, о змеиных лицах и о том, что он, по крайней мере, не сидит среди людей, которым приятно смотреть сверху вниз. Виктория побледнела. Совсем чуть-чуть. Но Кэтрин увидела. И этого было довольно. — Ты сейчас же заткнёшься, — сказала она. — А то что? Дальше всё произошло быстро и потому запомнилось всем. Рядом не было гувернанток или домовиков, чтобы расцепить Кэтрин и Джеймса, как всегда делали они в детстве.  Джеймс дёрнулся вперёд, ухватил её за рукав, она рванулась к нему, он — уже не от злости даже, а от чистой мальчишеской паники — дёрнул её за волосы, и Кэтрин врезала ему в нос. Удар вышел точный. Сириус издал короткий, почти восторженный звук. Римус бросился между ними. Виктория ахнула и шагнула вперёд. И именно в эту секунду в коридоре появилась ещё одна девочка — невысокая, прямая, с густыми рыжими волосами и глазами, в которых уже тогда жило опасное для окружающих здравомыслие. Она остановилась, окинула взглядом сцену и сказала с сухим удивлением: — Ясно. Значит, вот какие волшебники здесь учатся. Виктория обернулась к ней. И Лили мгновенно побледнела, увидев лицо с экрана телевизора и газетной вырезки. Перед ней стояла ее Королевское Высочество принцесса Виктория, а девочка, которую еще держал за волосы, мальчик в очках была никто иная как ее Королевское Высочество принцесса Кэтрин.   Виктория, будто и не заметив в воздухе этой перемены, ведь была слишком взволнована, чтобы сразу ответить как следует, всё же сказала: — Это не всегда так. Рыжая девочка посмотрела на Джеймса, на Кэтрин, на Сириуса, на Римуса — и её рот чуть дрогнул в выражении, которое позднее станет для Поттера страшнее любого наказания. — Боюсь, мне теперь нечего ответить.  Это была Лили Эванс. И именно так она вошла в их жизнь: не через восхищение, не через светское знакомство, а через первую, очень ясную моральную оценку чужого безобразия. Потом пришли преподаватели. И только позднее, уже в кабинете директора, всё это стало рассказом, стыдом, смехом и началом сразу нескольких великих бедствий и дружб.