Часть 1

По-ти-хоньку… Шемира легко сманивается в тёплый вечер, в сгущающиеся сумерки и под закатное солнце. Белые одежды остаются в комнате, а она надевает яркое синее платье, распускает волосы и завязывает на запястье его шейный платок. Её кожа в светлых мелких цветочках с яркими красными, синими, жёлтыми пятнами, и Шемира коротко улыбается, поправляя незаметные постороннему глазу кармашки, вшитые в рукава. Плутовская привычка. Бренчит связка амулетов на шее, звенит колокольчиками анклет, стучат друг о друга тонкие браслеты. Среди людей можно выдохнуть, надеть украшения и не переживать, что звук привлечёт какую-нибудь агрессивную тварь. Шемира затягивает ремешки сандалий, завязывает их на середине голени, поглядывает на яркую розовую гвоздику на тыльной стороне ладони. Ей хватает выдержки ровно на десять шагов — именно столько от двери их комнаты до лестницы на первый этаж. А потом оказывается, что перила на удобной высоте. А потом оказывается, что никакой декоративной хрени на нижний столб лестницы не поставили. А потом оказывается, что платье достаточно скользкое и в нём удобно съезжать по перилам. А потом оказывается, что тормозить сложнее, чем она ожидала. Скатывается Шемира прямо в руки Мону, виснет на шее, пробует обхватить его ногами, прижаться телом и поцеловать во что-нибудь. К его чести, на пол они не падают. — Решила полетать, фея? — Мон подставляет щёку, получает заслуженный поцелуй и ставит ее на пол. — Может быть! — Сердце колотится в груди, а ей так хорошо, так весело, что хочется выплеснуть это веселье в мир. — Ты меня куда-то приглашал, так веди, если приглашал! Её берут не под руку, как почтенную матрону или добропорядочную жену, а ладонь в ладонь, как равную подружку и тянут за собой. Руки у Мона сухие и тёплые, почти горячие, а по запястью браслетом змеится золотая чешуя. Под подошвами хрустит песок, а вокруг всё больше юношей и девушек, таких же весёлых, таких же радостных. И все эти люди, нелюди стекаются на площадку рядом с домом местного головы, где уже успел зазвенеть своей мелодией заезжий бард. По-ти-хоньку… Хочется двигаться под голос лютни, но он пока слаб, не успел набрать силы. У Шемиры на плечах ало-белые полосатые розы, яркие красные маки, жёлтый одуванчик, пронзительно синий, под платье, василёк. Мон приобнимает её за талию, становясь чуть позади, — чёрная кожа светлеет, покрываясь крупными белоснежными кистями сирени. Он блестит в свете пламени, как рассыпанная горсть золотых монет, касается кончиком носа острого уха и только собирается прошептать что-то, как лютня заходится острым боем и мелодия пляшет, будто языки костра. — Пошли! — Она выкручивается из объятий, отходит на два шага, звенит приглашающе браслетами. — Или боишься танцевать после дня рождения Королевы? И отходит ещё дальше, скрывается в толпе, дышит с толпой, движется легко, поддаваясь музыке. В воздухе пахнет пряностями и чьими-то розовыми духами, чьи-то волосы лезут в глаза и рот, а связка амулетов слабо бьёт по груди. У Шемиры лёгкие руки — чужой кошелёк прячется в широкий рукав платья и звенит там жалобно монетами, вторя звону анклета. Её хватают за запястье. — Попалась, фея, — интимно шепчут на ухо. — Как нашёл? — Шемира не стоит, движется, течет в чужих руках. Мон легко подстраивается — не привыкать ему, выросшему под качку корабля. Он не отвечает, и несколько па они проводят в музыке, плавятся друг в друге, в толпе. Шемиру почти впечатывают в грудь, ласкающе проводят ладонями по прогнувшейся спине. — Сердце подсказало. Шемира легко бьёт по чужой ладони, тянущейся к его поясу. — А вдруг наврало бы, что б делал? И отстраняется на две вытянутые до выворота плеча руки, чудом не врезаясь в другую пару. Девушка понимающе смотрит, подмигивает лукаво — и закруживает своего спутника. — Искал бы сам. И снова кожа к коже, на грани приличия — глубоко под подолом горячая ладонь. Шемира запускает руки под его рубашку, утыкается носом в шейный платок. Кажется, что слышно клокочущее в груди пламя, и вторит ему гулкий барабан сердца. Его биение отдаётся в кончики пальцев, и совсем не хочется отпускать и отходить, но мелодия манит и влечёт за собой. — По запаху? Она смеётся, отталкивает его ладонь бедром и отстраняется сама, заглядывает снизу вверх в глаза. Резко шагает назад — между ними пробегает костлявый пацан, высоко подкидывая тощие колени, а намётанный глаз Шемиры замечает чужие кошельки у него за пазухой. — Считал бы по звёздам, раскладывал карты и развешивал бы плакаты о розыске. И не поймёшь, шутит или серьёзно. Замешкавшуюся Шемиру снова ловят, сжимают в объятиях, а музыка не даёт остановиться, и, кажется, в ее звучании они пересекают всю площадку, уклоняясь от таких же пар. Спускается ночь, но ярко, до ужаса ярко, громко, до звона в ушах громко, и не хочется, чтобы это кончалось. Шемира готова плясать до рассвета, а бард не перестаёт играть, и звону струн лютни вторит местный маленький барабанчик. Мир на секунду переворачивается вверх ногами, и она случайно заглядывает под чужую юбку, заливается краской смущения. Всё равно на татуировке не видно, а она похожа на безумный фейский букет — с такой скоростью цветы сменяют друг друга, переплетаясь с плющом. Мон поднимает ее из наклона, озирается, будто мальчишка, и широкими, размашистыми па уводит её в одну из подворотен. Кажется, эта ещё пуста. Была пуста. — Люблю, — шепчет он ей прямо в губы, целует, не давая ответить. Спину слегка холодит стена дома, а Мон лихорадочно горяч, и горит в нём пламя предков. — Как же я тебя люблю, фея. — Розовая гвоздика расцветает на губах, лбу, щеках, одна раскрывается на глазу, и дорожка цветов спускается ниже по шее, будто проступает из-под букета нежная кожа. Под подол платья лезут уже без стеснения. Шемира покрывается мелким белым цветом кориандра, распускается алыми лилиями и крупными, с кулак, розами. Тоже алыми. Руки под чужой рубашкой щекоткой проходятся по рёбрам, и Мон фыркает куда-то под кулон, который дарил когда-то, оставляет там ещё одну гвоздику. Выпуклые лопатки покрыты чешуёй, будто сложенные крылья, спина слегка влажная от пота и липкая. Зубы соскальзывают по полоске чешуи, и Шемира падает подбородком на обтянутое тканью плечо. Получается стянуть шейный платок, укусить от большой любви, оставить свой тёмный след. Кажется, Мон выдыхает сквозь зубы, легко покусывает шею в ответ. — Люблю, люблю, люблю! — Шепчет она, а их тела будто сплавляются, становятся одним целым. Совсем рядом, стоит выглянуть из-за ящиков, служащих заслоном, беснуются в танце люди и нелюди, побуждающе, развратно почти поёт лютня. Её стон никто не услышит, ноткой он вплетется в общую симфонию, дополнит, расцветит. И потихоньку уже как-то не получается.