Рядом

За толстыми стенами фабрики игрушек, за множеством дверей и цехов, заполненных безмолвными рядами кукол и зверей, было одно особенное место. Вход туда запрещался всем, кроме нескольких избранных. И если бы какой-то случайный путник всё же переступил порог, он бы не поверил своим глазам. Внутри этого убежища царила совершенно иная реальность, непохожая на холодный металл и бетон фабрики. Это больше напоминало уютную старую квартиру: повсюду разбросаны мягкие игрушки, на полках теснятся книги с потрёпанными корешками, на столике дымится забытая кружка. Стены здесь были выкрашены в тёплый жёлтый цвет, по которому разбегались яркие алые маки — будто кто-то хотел подарить этому месту вечное лето. На первый взгляд комната казалась пустой. Тишина висела в воздухе, нарушаемая лишь тиканьем старых часов. Но если прислушаться… где-то глубоко внутри слышалось дыхание. Здесь обитали двое детей. Или те, кто когда-то ими были. Теперь они выглядели как игрушки. Первая — маленькая фарфоровая кукла с нежно-голубыми глазами, в синем платье и с огненно-рыжими волосами, перехваченными аккуратными бантиками. Её звали Поппи. Второй — большой шут. Он носил трёхконечный колпак с бубенцами, которые весело звенели при каждом движении, синий плащ и ярко-красный бант на шее. Его круглое фарфоровое лицо застыло в вечной улыбке, а милые, почти мультяшные глаза смотрели на мир с детским восторгом. На щеках кто-то нарисовал трогательные красные кружочки — румянец, который никогда не исчезал. Нижняя часть тела шута представляла собой большую толстую пружину, крепившуюся внутри квадратной коробки. Сама коробка стояла на колёсиках и была разрисована в красный, синий и жёлтый цвета. Его звали Олли. Сейчас по дому разносился звонкий смех и шорох передвигаемых вещей. Поппи и Олли играли в прятки. Шут медленно катился по комнате на своих колёсиках, с тихим звоном пружины заглядывая под каждый диван и за каждую штору. Его большие фарфоровые руки бережно отодвигали стулья, чтобы не наделать шума, но бубенцы на колпаке предательски звенели, выдавая каждое его движение. — Поппи! Ты где? — позвал он, наклоняя голову так, что колпак чуть не слетел. Тишина. А затем совсем рядом, кажется, из-за шкафа, донёсся едва слышный сдавленный смешок — такой же хрупкий, как сама фарфоровая кукла. Олли развернулся на колёсиках, чуть не перевернув коробку от резвости, и подкатился к шкафу. Он заглянул под него, потом наверх… Никого. — Так нечестно! — недовольно крикнул Олли, пытаясь звучать строго, но его вечная нарисованная улыбка делала голос смешным. — Ты снова спряталась в сложном месте! Это против правил! Он обиженно надул фарфоровые щёки насколько это вообще было возможно и сложил руки на груди, всем своим видом изображая обиженного клоуна. Колёсики тихо скрипнули, когда он покачнулся вперёд-назад от нетерпения. — Поппи! Ну пожалуйста! Хотя бы подскажи! Я уже обыскал всё, кроме… — он замолчал, оглядываясь по сторонам, и его мультяшные глаза хитро сузились. Олли быстро покатился к стене, в которой виднелось вентиляционное отверстие. Его большие мультяшные глаза заметили приоткрытую решётку — она была сдвинута в сторону совсем чуть-чуть, словно кто-то торопился и не успел закрыть её как следует. Шут замер на мгновение, прислушиваясь. Из темноты тянуло едва уловимым сквозняком и… тихим, едва слышным хихиканьем. Он аккуратно подкатился ближе, пружина под коробкой слегка скрипнула. Осторожно, чтобы не спугнуть, он отодвинул решётку в сторону и заглянул внутрь. Оттуда на него смотрела Поппи. Её нежно-голубые глаза блестели в полумраке, а губы растянулись в довольной шаловливой улыбке. Фарфоровая кукла сидела, поджав колени, вся перепачканная в пыли, но выглядела при этом абсолютно счастливой. Она снова тихонько хихикнула, прикрыв рот ладошкой. — Попалась! — вскрикнул Олли, и его голос прозвучал одновременно торжествующе и обиженно. Он протянул свои круглые мягкие руки, обхватил сестру за талию и, приложив небольшое усилие, вытащил её наружу. Поппи даже не сопротивлялась — только звонко рассмеялась, когда колёсики Олли слегка качнулись от её веса. Он бережно поставил её на пол, отряхивая пыль с её синего платья, а затем отъехал на шаг назад, сложив руки на груди. — Я совершенно не понимаю, как ты туда залезаешь! — воскликнул он, качая головой так, что бубенцы на его колпаке зазвенели тонкой трелью. — Ты же маленькая, конечно, но вентиляция… там же темно и тесно! И пыльно! А если бы ты застряла? А если бы решётка захлопнулась? Он говорил быстро, слегка жестикулируя, но в его голосе не было злости — только притворная строгость и настоящая братская забота. Поппи хихикнула и, поправив бантик в волосах, лукаво посмотрела на брата. — А это уже секрет, — ответила она мягким, почти мурлыкающим голосом, и её фарфоровые щёчки будто бы порозовели ещё сильнее. Олли на мгновение замер, а затем медленно кивнул, принимая её слова. Но его большие мультяшные глаза всё ещё смотрели слегка обиженно, а уголки нарисованной улыбки чуть опустились вниз. Он надулся — насколько вообще мог надуться фарфоровый шут — и отвернулся в сторону, уставившись в жёлтую стену с маками. — Ну и ладно, — буркнул он, тихонько звеня пружиной. — Не хочешь — не говори. Всё равно я в следующий раз найду тебя быстрее. И ты сама расскажешь все свои секреты. Поппи, заметив его обиду, подошла ближе и легонько дёрнула его за край синего плаща. — Олли, ты не злишься? — спросила она, заглядывая ему в лицо снизу вверх. Шут помолчал секунду, а потом его нарисованная улыбка снова стала шире и настоящей. — Злюсь? — переспросил он. — На тебя? Да никогда, глупышка. Просто… будь осторожнее, ладно? Он протянул руку, и Поппи тут же вложила в неё свою маленькую фарфоровую ладошку. — Обещаю, — серьёзно кивнула она. После игры в прятки Поппи задумалась. Она стояла посреди комнаты, подперев фарфоровую щёчку маленьким кулачком, и её нежно-голубые глаза задумчиво скользили по жёлтым стенам с алыми маками. Чем бы ещё заняться? В доме было так много игрушек, книг и разных интересных вещей, но всё это вдруг показалось ей скучным. А потом — раз! — в её голову пришла идея. Идея, которая точно не понравится Олли. Её губы медленно растянулись в хитрющую улыбку. Бантики в рыжих волосах будто бы встрепенулись. — Олли… — позвала она тонким, приторно-сладким голоском, в котором чувствовалась явная недоговорённость. Олли только что успокоился после пряток и как раз собирался предложить сестре почитать книжку. Но, услышав этот голос, он мгновенно замер. Его мультяшные глаза расширились, а нарисованные брови поползли вверх. Он знал этот тон. О, он знал его слишком хорошо. Не поворачиваясь, шут медленно сложил свои круглые фарфоровые руки на груди и ответил твёрдым голосом, в котором не было ни капли сомнения: — Поппи, нет. Я обещал папе больше не делать этого. Это опасно для тебя! Ты можешь пораниться, упасть, разбиться! Ты же фарфоровая, в конце концов! Он развернулся на своих колёсиках, и пружина под коробкой возмущённо звякнула. Его вечная улыбка стала какой-то напряжённой. Поппи закатила глаза — так выразительно, что это заметил бы даже слепой. Она сделала шаг вперёд и сложила руки в молящем жесте. — Олли, ну пожалуйста! — протянула она, наклоняя голову и делая самые невинные глаза, на которые только была способна маленькая фарфоровая кукла. — Один разочек! Самый маленький! Мы же аккуратно, правда? — Нет, — отрезал Олли, но в его голосе уже появились нотки сомнения. — Я буду сидеть на подушках! Много-много подушек! Как в прошлый раз, помнишь? Было же весело! — В прошлый раз ты чуть не треснулась головой о люстру, — мрачно напомнил шут, но его большие глаза уже начинали подрагивать. — Но не треснулась же! — парировала Поппи. — И папа ничего не узнает! Оллиии… Она подбежала к нему, обхватила его руку обеими ладошками и заглянула в лицо снизу вверх. Её голубые глаза блестели от восторга и предвкушения. Олли мужественно держался ещё целых десять секунд. А потом сдался. — Ладно! — выдохнул он, и его пружина обречённо скрипнула. — Только это в последний раз! В самый-самый последний. Честное слово. Я больше не поддамся на твои уговоры, слышишь? Поппи радостно подпрыгнула на месте, захлопав в ладоши. — Ура! Ура! Ура! — закричала она звонким голоском, и её смех разлетелся по всей комнате. Олли только вздохнул, качая головой, но в его нарисованной улыбке вдруг проступило что-то тёплое и даже немного гордое. Какая же она всё-таки... она. Поппи тут же сорвалась с места и побежала в соседнюю комнату на ходу выкрикивая указания: — Тащи все подушки! Все, какие есть! И вон тот плед тоже бери! И мягкую игрушку! Чем мягче, тем лучше! Олли, вздохнув с видом мученика, покатился следом. Вдвоём они принялись собирать целую гору подушек, одеял и плюшевых зверей посреди комнаты. Поппи старательно утрамбовывала «посадочную площадку», то и дело отскакивая назад, чтобы оценить масштаб. Олли молча подвозил новые подушки на своей коробке, тихо проклиная себя за мягкотелость. Когда мягкая гора достигла размеров небольшого холма, Олли удовлетворённо кивнул, и сказал . — Я сейчас, — сказал он уже на ходу. — Только приготовлюсь. Поппи осталась ждать, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Через минуту Олли пригнулся ,пружина сложилась в коробки а рукой Олли закрыл крышку , теперь он был внутри коробке Поппи подбежала к коробке, взобралась на крышку и встала в центре, раскинув руки для равновесия. Её фарфоровое сердечко билось где-то в горле от предвкушения. — Я готова! — крикнула она звонко и уверенно. Тишина длилась ровно секунду. А потом мир взлетел вверх. Олли выскочил из коробки с такой мощью, с какой может выскакивать только настоящий «Джек в коробке», которому надоело сидеть взаперти. Крышка отлетела в сторону, Поппи подбросило в воздух — высоко, выше шкафа, выше люстры. На одно бесконечное мгновение она зависла, раскинув руки и смеясь так, будто летела не вниз, а в самое небо. А затем мягко, почти невесомо, она рухнула прямо в пухлую груду подушек. Подушки разлетелись в стороны, одеяло накрыло её с головой, но из-под этого разноцветного вороха тут же раздался заливистый, счастливый, ничем не приглушаемый смех. Олли, всё ещё стоя на пружине в полный рост, быстро повернулся на своих колёсиках. Его большие мультяшные глаза тревожно забегали по сестре. Он всматривался в каждое её движение: не ударилась ли? Не ушиблась ли? Не треснул ли где фарфор? Но Поппи выбралась из-под подушек с сияющим лицом, с растрёпанными рыжими волосами и бантиком, съехавшим набок. Она хохотала так искренне, так беззаботно, что у Олли внутри что-то теплое сжалось, а потом отпустило. Его нарисованная улыбка стала мягче. Настоящее облегчение разлилось по всему фарфоровому телу. Он медленно опустился обратно в коробку, пружина с тихим звоном сложилась, и шут выдохнул: — Живая… — Ещё раз! — закричала Поппи, подскакивая на месте. — Олли, давай ещё раз! — Нет, — твёрдо сказал он, но в его голосе уже не было прежней строгости. — Я же сказал: последний раз. Иди сюда, бантик поправим. Поппи, всё ещё посмеиваясь, подбежала к брату и обняла его за шею, пряча лицо у него на плече. — Ты лучший, — прошептала она. — Знаю, — проворчал Олли, поправляя её бант дрожащими от пережитого волнения руками. — И поэтому больше никогда. Поняла? — Поняла, — легко соврала Поппи. И оба знали, что это «никогда» продлится ровно до следующего раза. Но пока это не произошло, Олли и Поппи решили кого-нибудь разыграть. Ведь Олли обладал удивительной способностью — он мог копировать чужие голоса с пугающей точностью. А издеваться над кем-нибудь через телефон было одной из их любимых шалостей, которые они частенько устраивали, когда отец задерживался. Олли взял в свои круглые фарфоровые руки старый потрёпанный телефон, лежавший на журнальном столике. Поппи тем временем ловко забралась на стол и уселась, свесив ноги в белых носочках. — И кому звонить будем? — с неподдельным интересом спросила Поппи, раскачивая ногами вперёд-назад. Олли задумался. Его мультяшные глаза забегали по потолку, бубенцы на колпаке тихонько звякнули от лёгкого наклона головы. А потом его нарисованная улыбка расползлась ещё шире — настолько, насколько это вообще возможно для фарфорового лица. — Давай разыграем Сойера! — воскликнул он, чуть не подпрыгнув на своей пружине. — Я слышал, он ненавидит солёные огурцы. Просто терпеть не может! Говорят, он даже кричит, когда видит их в столовой. Поппи округлила глаза и прикрыла рот ладошкой, сдерживая преждевременный смех. — И что ты предлагаешь? — спросила она, уже догадываясь. — Давай его же голосом закажем ему несколько коробок с солёными огурцами, — весело сказал Олли, подмигивая сестре. — Представляешь его лицо, когда курьер притащит целую гору этих банок? Поппи тут же расплылась в хитрющей улыбке. Её нежно-голубые глаза заблестели озорным огоньком. — Давай! — выпалила она, нетерпеливо хлопая в ладоши. Олли важно кивнул, набрал номер и замер на секунду, настраиваясь. А когда он заговорил снова, это был уже не Олли. Из динамика его голоса раздался холодный, самоуверенный, слегка скрипучий тембр Харли Сойера — главного инженера фабрики. — Здравствуйте, — произнёс Олли-Сойер с ледяной вежливостью. — Мне, пожалуйста, три коробки солёных огурцов. Поппи, сидевшая на столе, нетерпеливо заёрзала и, наклонившись к самому уху брата, громким шёпотом поправила: — Пять ящиков! Олли чуть заметно кивнул, стараясь не рассмеяться в трубку. — Так, поправочка, — продолжил он всё тем же голосом Сойера. — Точнее… пять. Да, пять коробок с солёными огурцами. Для меня, для Харли Сойера. Доставите их мне немедленно. И поживее. Он нажал отбой, бросил телефон на мягкую подушку и… замер. А потом они оба расхохотались. Сначала засмеялся Олли — громко, раскатисто, с бубенчиками, задребезжавшими в такт его трясущейся коробке. А следом за ним Поппи залилась своим звонким, хрустальным смехом, похожим на перелив колокольчиков. Она откинулась назад, чуть не свалившись со стола, схватилась за край руками и болтала ногами, не в силах остановиться. — Ой, не могу! — простонала она сквозь смех. — Олли, ты был так похож! Я сама почти испугалась! Олли довольно выпрямился, поправил свой трёхконечный колпак, который съехал набок, и, ещё посмеиваясь, заговорил своим обычным, мягким голосом: — Мне бы хотелось увидеть его лицо! Я уверен, он будет безумно зол! Представляешь: сидит такой, спокойно работает, а тут звонок в дверь, и ему вручают пять огромных коробок с его самыми ненавистными огурцами! Поппи вытерла выступившие от смеха слёзы и ответила, всё ещё всхлипывая от хохота: — Ага! Я представляю, как он будет кричать от злости! На бедного курьера! «Что это такое?! Кто это заказал?! Я никому не заказывал! Уберите это немедленно!» — передразнила она голос Сойера, получилось у неё не так похоже, как у Олли, но оттого ещё смешнее. Олли зажмурился, представив эту картину, и его коробка заходила ходуном от беззвучного смеха. — А курьер, бедный, просто пожимает плечами и говорит: «Но вы же сами заказали, мистер Сойер. У нас запись разговора есть», — добавил он, вытирая воображаемые слёзы. — Олли, ты гений! — выдохнула Поппи, спрыгивая со стола и тут же падая в объятия брата. — Это лучшая идея за сегодня! — А что сегодня? — притворно задумался шут. — Прыжки с коробки и солёные огурцы для Сойера. Неплохой день, да? — Лучший, — улыбнулась Поппи, прижимаясь к нему. Они ещё целый час играли, забыв о времени. Сначала Поппи достала цветные мелки, и они вдвоём принялись рисовать прямо на полу большой жёлтой комнаты. Олли, несмотря на свои большие руки, выводил удивительно аккуратные круги и линии, создавая причудливый узор из звёзд и пружин. Поппи рисовала маки — такие же, как на стенах, только ярче и живее. А потом они поменялись: Олли попытался нарисовать куклу, но получился смешной пугающий человечек, от чего Поппи хохотала до слёз. — Это я?! — возмущалась она, тыча пальцем в кривое изображение. — Нет, это Сойер после доставки огурцов! — парировал Олли, и оба снова заливались смехом. Потом они придумывали истории. Поппи сочиняла сказки про отважных шутов и фарфоровых принцесс, которые путешествуют по волшебной стране, где все игрушки умеют разговаривать. Олли слушал, иногда вставляя свои комментарии, а потом добавлял новые повороты сюжета — такие неожиданные, что Поппи округляла глаза и восклицала: — Олли! Так не бывает! — Бывает, если очень захотеть, — важно отвечал шут и подмигивал. А когда фантазия немного устала, Олли подкатился к маленькой полке, где стояло несколько старых книг с потрёпанными корешками. Он выбрал одну — самую толстую, с выцветшей обложкой — и начал читать. Поппи тут же свернулась калачиком на груде подушек, положив голову на подушки. Голос у Олли был мягкий, чуть раскатистый, с лёгким позвякиванием бубенцов на каждый вдох. Он читал про далёкие страны, про смелых путешественников и про дома, куда всегда можно вернуться. Поппи иногда закрывала глаза, но не спала — просто чувствовала, как тепло разливается где-то в груди, как спокойно становится на душе. Они были счастливы. Внутри этих стен, за бесчисленными дверями фабрики, за цехами с безмолвными игрушками и длинными тёмными коридорами, существовал их маленький мир. Жёлтые стены с алыми маками, мягкие подушки, старый телефон для шалостей, запах пыли и чего-то родного. Мир, который никто не мог испортить. Никто снаружи не знал о нём. Никто не мог войти без разрешения. Здесь не было боли, не было страха, не было приказов и экспериментов. Здесь были только брат и сестра. Олли дочитал главу и закрыл книгу. Поппи приоткрыла глаза и посмотрела на него сонным, но довольным взглядом. — Скоро папа придёт? — тихо спросила она. Олли посмотрел на часы, висевшие на стене среди маков. Стрелки показывали вечер. — Скоро, — мягко ответил он. — папа придёт. И будет рассказывать что-нибудь новое. Поппи улыбнулась и потянулась. — Хорошо, — прошептала она. — Я люблю, когда он рассказывает. Олли поправил бантик на её волосах, который так и норовил съехать набок, и кивнул. — Я знаю. И я люблю. Они замерли в тишине. Тёплый жёлтый свет струился откуда-то сверху, бубенцы на колпаке Олли больше не звенели, пружина под коробкой тихонько поскрипывала, когда он слегка покачивался. Поппи уже почти заснула на подушках, но оба знали: скоро раздастся знакомый звук шагов, щёлкнет замок, и тяжёлая дверь откроется. И Элиот войдёт. Уставший, но с мягкой улыбкой. Сядет рядом, положит руку на фарфоровую голову Олли или погладит Поппи по волосам. И начнёт рассказывать. О том, что снаружи. О том, что видел. О том, что скоро всё изменится к лучшему. А они будут слушать. И верить. Потому что в этом маленьком мире у них было всё: брат, сестра, тёплые стены и отец, который всегда возвращался.