[3]

Torulf – Rudansen

<...> На мгновенье

Неизъяснимое волненье

В себе почувствовал он вдруг,

Немой души его пустыню

Наполнил благодатный звук<...>

[М. Ю. Лермонтов, «Демон»]

Проводив госпожу Лауму, Кирилл снова принялся за поиски Рерира. Выстрел из пушки подарил тому плоть, но этого было мало: он наверняка питался чем-то еще. Следуя за Дикой Охотой, Кирилл надеялся, что однажды нападет на его след, но, судя по всему, Лунный мститель их дурачил: натравливал полумертвецов-полупризраков то на одно поселение, то на другое, и Светоносцы только бегали попусту по всему острову, не зная, что именно оборонять и как самим спасаться. За две недели погибло уже двое, и четверо подали рапорты об отставке. Говорить со старшинами не имело смысла: те боялись потерять свои кресла и звания. Многие и вовсе отвыкли от полевой работы, и Кирилл решил, что гораздо безопаснее самому шнырять молнией, стараясь везде поспеть. Пока что он справлялся, круг поисков сужался. И вот он наткнулся на госпожу Голос Лунного Гимна, которая вдруг попала в очередную засаду. Его поразило то, какой мощи был выброс скверны. Госпожа Лаума угодила в густейший туман, полный тлетворных миазмов, и такого разлива Кирилл не наблюдал не то что в последние недели — в последние годы. Если, конечно, не считать нескольких встреч с Рериром — подле него скверна разливалась как никогда широко, душила и давила как ничто иное. На минуту Кириллу показалось, что госпожа Лаума нашла какую-то иную частицу Лунного мстителя… Но размышлять, что это за разлив, как она туда попала, не было времени. Даже Лунные Гимны, сила луны и все прочие благословения не могли этому разливу противостоять, и вскоре свет, исходящий от госпожи Лаумы, погас. Кирилл не на шутку испугался: он понимал, что Путешественнику она — важная союзница, что без нее их маленькая компания, стремящаяся раскрыть заговор и предупредить бедствие, быть может, распадется. И что он, ставший свидетелем гибели Лаумы, попадет под такое подозрение, что уже не отмыться. За долю секунды стало ясно: он обязан ее вызволить. И не постоит за ценой. Он ринулся вперед, обратился пламенем и стал жечь молниями все на своем пути. Очень кстати Путешественник, очистивший его от скверны, вместе с тем придал ему новую устойчивость к бездне, и Кирилл испытал невероятный прилив сил. Тлетворная дымка его почти не брала, тем более он разгорелся ярче, и пока что всеочищающее синее пламя побеждало пурпурный туман. Проторив себе путь, он налетел на Лауму грозовым облаком и, охватив ее, расчистил ей лицо так, чтобы она могла дышать. Затем он, чтобы не пугать своим присутствием, тихо сказал: — Госпожа Лаума, вы умираете. Если сейчас же не разогнать Дикую Охоту, вы пропитаетесь скверной. Позвольте окутать вас пламенем. И… простите мою дерзость. Дожидаться согласия он не стал — едва ли она соображала, как надобно поступить. К тому же она стремительно теряла рассудок: скверна уже пропитала ее одежду, входила в плоть и кровь. Еще несколько минут — и она обезумеет, как и все призраки Дикой Охоты. Накинувшись, обхватив ее плотнее, Кирилл позволил синему пламени взреветь. Сам он был в ужасе: ему казалось, что он вот-вот спалит госпожу Лауму, да так, что даже костей не останется. Давным-давно он бросил спасать так несчастных, угодивших в пурпурный туман скверны, ведь многих погубил своей добротой, но госпожа Лаума была всем им нужна, и он пошел на этот неоправданный риск. Либо он спасет ее, либо его репутация рухнет, и даже Путешественник отвернется от него. Подгоняемый страхом лишиться плодов всех своих трудов, вынуждаемый жалостью и милосердием, он выдавливал пламенем скверну из госпожи Лаумы, стараясь не опалить на ней даже волоса. Он чувствовал, что ее тело покрывает тоненькая пленка лунного света, натянутая, быть может, инстинктивно, и стремился как раз ее не затронуть. Однако кое-где на руках жрицы его пламя эту пленку все-таки проело. К счастью, притом не сильно обожгло. Кирилл, ставший необоримой стихией, а потому заимевший тысячи глаз, теперь мог разглядеть мельчайшую деталь на теле госпожи Лаумы, но все его заботы касались сугубо ее сохранности. Тогда он еще толком не понимал и не видел, какая она из себя, какое у нее тело. Она казалась ничем не лучше и не хуже всех прочих людей, а кроме того — такой же далекой и чужой. Не будь она связана с Путешественником, Кирилл, пожалуй, остался бы в стороне, опасаясь больше навредить, чем уберечь. Нет, будь шанс на спасение, он не бросил бы ее в беде, но и особо интересоваться ею бы не стал. Скорее всего, он бы избегал разговоров с ней, как и со всеми прочими. Или угощал бы ее пустыми речами покрасивее, чтобы она поскорее соскучилась, утомилась и оставила его в покое. Но вот он взял ее в огненные объятия и вдруг почувствовал то, что давным-давно не испытывал: биение сердца, дыхание самой жизни. Несмотря на иссушающую скверну вокруг, от которой холодели жилы и замедлялась кровь, госпожа Лаума оказалась нестерпимо живой и теплой. И его неудержимо потянуло к этому теплу. Он вовремя очнулся, одумался: пламя едва не взвилось, не впилось в тонкую пленку лунного света, за которой госпожа Лаума спряталась, укрылась, как в коконе. Но дай только волю — и пламя раззявит жадный зев, проглотит целиком и за долю секунды обратит в пепел. Кирилл, мысленно сцепив зубы, приказал себе сдержаться. Хорошенько представив фигуру Голоса Лунного Гимна, все пределы и формы ее тела до последней черточки, он велел огню четко соблюдать мысленно нарисованную границу, и пламя, ворча и шипя, отступило… Все неловкости, что случилось после ее спасения, он особо не запоминал. Однако, едва оставив жрицу, Кирилл испытал странную страсть: его неудержимо тянуло вновь накинуться на нее, обхватить и снова сжать в огненных объятиях. Не как человек, а как бушующая стихия. Впервые за долгие-долгие годы ему расхотелось иметь человеческую оболочку: она бы хуже утолила его нестерпимую жажду. «Поразительно…» — сказал он себе. Себя он не узнавал. И не мог вспомнить, чего жаждал так же. К чему еще испытывал такой жгучий интерес. По своей природе он холоден. Быть может, холоднее льда, и эта странная бесчувственность, безразличие что к людям, что к альвам, была у него всегда. Он скорбный наблюдатель со стороны, но не более. Что ему до других, если он сам себе безразличен? В последний раз его тронула лишь преданность Светоносцев своему делу, их безмерная жертва. Они пролили столько крови на его могиле, что он уже не мог остаться в стороне. А когда он принялся выносить этих несчастных из пурпурного ада, они вдобавок залили его слезами, и скорбь Светоносцев вошла в его кровь и плоть. Они несказанно благословили и осквернили его своей человечностью, и последние десятки лет Кирилл неустанно служил им. А кому еще служить? Во имя чего еще пылать? Даже небо ложное, и боги с архонтами — такие же пленники этого проклятого места. Да, он ничего не жаждал, ничего не желал, сражался из скорби, из жалости к павшим. И любил скорее само человечество, чем отдельно взятого человека. Но вот он обхватил госпожу Лауму, стараясь пламенем очистить ее от скверны, и ее тепло отравило его. Он даже бесстыдно навязался ей в качестве одеяния, хотя мог бы, пожалуй, все-таки отдать ей свой плащ хотя бы ради внешних приличий. Он не солгал: все одежда — часть его сущности, еще один он, и он бы все равно прикоснулся к ней. Но ему доставляло странное извращенное удовольствие от мысли, что она разрешит ему прямо, даст согласие на эти объятия, пустит его, так сказать, за порог, и он не обманет ее, а получит законное право. Помнится, альвы всегда заигрывали с этими согласиями и приглашениями, и некоторые весьма успешно дурили людей. Кирилл прежде никогда их не понимал, но теперь понял. Феи-фонари, не умея давать тепла, извращенно привязаны к чужому пламени. «До чего постыдно и забавно…» — горько подумал он, окутывая госпожу Лауму собой. В качестве извинений он придумал ей самое лучшее платье из тех, что ему удалось вспомнить. Одна беда: он не мог сообразить, как бы обратиться в нижнее белье. Он понимал, что оно должно быть, но так боялся запутаться у госпожи Лаумы в ногах, что отказался еще и от чулок. Единственное, на что его хватило, это дать ей сапоги повыше и попрочнее. Как никто иной он мог обращать часть своего пламени в твердую подошву и каблук, дабы те могли выдержать даже галечный берег. Всю дорогу он тайно наслаждался ею, но, как он мог предполагать, совсем не так, как человеческий мужчина. Он не слишком обращал внимания на ее форму — по крайней мере, сама она его мало интересовала, ведь изучал он ее лишь для того, чтобы лучше держать границы своего призрачного одеяния. Его интересовал лишь ореол тепла, который расходился от сердца, лона и от головы госпожи Лаумы. Оно приятно жгло его, насыщало, и Кирилл чувствовал себя сказочным вампиром, если не презренной пиявкой, что присосалась к лакомому месту и теперь ни за что не отстанет, пора не разжиреет раза в два. Он едва заставил себя отпустить госпожу Лауму, когда она полезла в сундук за самым настоящим платьем, и даже говорить не мог от взрыва необычных чувств в его темной душе. К счастью, их встретила одна лишь Инеффа, и перед ее механическими очами можно было смолчать, остаться вне подозрений. Пережитое устроило такой переворот в нем, что он летел, себя не помня, прямо на маяк. И только там вспомнил о долге, о Лунном мстителе… «Нет, госпожа, мне надобно быть подальше…» — с мукой признал он, но было уже поздно. Он так отравился, что ему требовалось как можно скорее повидаться с ней.