[7]

Faun — Alfar

Ты проходишь своей дорогою, И руки твоей я не трогаю. Но тоска во мне — слишком вечная, Чтоб была ты мне — первой встречною.

[М. Цветаева, «Ты проходишь своею дорогою…»]

После битвы с Рериром Лаума не находила себе места, главным образом, из-за Нефер, которая едва не ослепла по милости своего же упрямства. Да, Лаума тут же поделилась с ней серебряной кровью, исцелила ее молитвой, но зрение Нефер все еще не восстановилось, и Лауме казалось, что не восстановится уже никогда. Насколько она знала, Нефер отличалась потрясающей зоркостью, но вдруг начала едва заметно щуриться. И от этого под ее прекрасными глазами стали пролегать тоненькие, как паутинка, морщинки. Битва с Рериром пришлась на неудачную пору: надо было уже готовиться к Ночи лунной молитвы, и оттого Лаума, едва стряхнув с себя пепел сражений, чуть только успокоив сердце, была вынуждена сейчас же, без сна и отдыха, отдать себя анклаву. Традиционно перед празднеством ее ждало множество хлопот, но, даже занятая с утра до вечера, она неизменно забегала к Нефер дважды на дню, хотя та упорно гнала ее и всячески ругала, не терпя такой навязчивой заботы. Почему-то Нефер не хотела с ней говорить, и Лауме потребовалась едва ли не целая неделя, чтобы та хотя бы смирилась и перестала выталкивать ее взашей. С упрямым боссом не могла сладить даже Ягода, хотя тут же путалась под ногами и отчаянно пищала, стараясь уговорить хозяйку не гнать не то что гостью — своего друга и боевого товарища. Позже она призналась Лауме, что Нефер совсем бросила читать и теперь все доклады заслушивает: мелкий текст уж слишком резал ей глаза, а о рукописном и говорить было нечего. В один из таких дней Лаума наконец-то услышала от Нефер, что ее так раздражает, и поразилась до глубины души, как же все-таки хозяйка Куратория тайн ей благоволит. Нет, Нефер не назвалась ее другом, но обнаружила себя таковой. Не заметив сама, она крепко привязалась к Лауме. Разумеется, все вышло случайно. Просто слово за слово, и вот они выясняют отношения, едва понимая, кем друг другу стали. — И сколько ты собираешься ходить ко мне, Лаума? Неужели у тебя других дел нет? Я не просила себя лечить. Да и твои молитвы мне не по карману, — на очередные вопросы о здоровье, огрызнулась Нефер. С этого все и началось. — Но тебе не нужно мне платить, — удивилась Лаума. — Особенно после того, что мы пережили. Вопреки обыкновению, Нефер не стала молчать, а ехидно и холодно спросила: — Не подскажешь, что именно мы пережили? И почему ты говоришь «мы»? Странное дело! Пока меня убивал Лунный мститель, ты за меня не беспокоилась, а теперь, видимо, за исцеление хочешь с Куратория тайн что-то спросить? Лауму это подозрение неприятно поразило, но отвечать грубостью она и не подумала. Вместо этого она смягчилась сердцем и заговорила ласково, вкладывая душевную теплоту в каждое свое слово: — Как же ты можешь утверждать, если меня не видела? О нет, я пыталась пробить барьер, который поставил Лунный мститель, но все наши усилия с господином Флинсом были тщетны… — Ах вот как… Ну так тем более одари вниманием его, а не меня. Что тебе за нужда за мною ходить? Я за твои любезности ни моры не заплачу. Но кто знает, чем твой господин Флинс может быть полезен… — Зачем ты так, Нефер? — вскинув брови, беспомощно начала Лаума. — Мне вовсе не нужна от тебя мора — лишь бы твои глаза видели как прежде. Мне скорбно и больно видеть, как много ущерба ты понесла в нашей борьбе. Мне кажется, из нас ты заплатила наивысшую цену… — Вот именно. И знатно продешевила, — жестко обрубила ее рассуждения та. — Впрочем, не с тобой одной. Но ничего, магистр Ордо Фавониус заплатит за мои услуги в полной мере, и я выставлю ему счет даже за малость… Я с него все до последней нитки сдеру… Лаума устало вздохнула: порой Нефер становилась совершенно несносной. И что поможет в борьбе с этой несносностью, Лаума не знала. Но что-то тянуло ее подойти к Нефер, обнять и тем самым напомнить, что она не одна, у нее есть друзья, и те с ней не ради моры и выгодных знакомств, а потому, что ответственных людей всегда тянет к ответственным. Потому что они остро чувствуют свой долг, свои обязательства перед Нод-Краем. И спокойствие на этой ничьей земле стоило гораздо дороже обычной войны и мира. Не зная, как Нефер встретит ее участие, Лаума встала с кресла, подобралась к ней и обняла сверху, низко склонившись над нею. Проделала она это стремительно — та и возмутиться не успела. А когда принялась копошиться, Лаума настойчиво прижала ее лицо к груди. С детьми ведь такое срабатывает, почему бы и здесь не попробовать? Нефер, побарахтавшись немного, довольно быстро согрелась и успокоилась. Дыхание ее выровнялось, и благодаря энергии куувяки Лаума не просто хорошо слышала ее сердце, но и улавливала некоторые особо яркие эмоции. Больше всего они походили на… ревность? Удивленная своим открытием, Лаума мягко спросила: — Чем же ты недовольна, дорогая? Неужели тем, что я не могу быть с тобой целыми днями, как у нас бывало перед битвой с Мстителем? Нефер зло промолчала. То, что она разозлилась, Лаума почувствовала благодаря вдруг окаменевшим мышцам ее обманчиво мягкого лица — Нефер все еще жалась им к ее груди. — Была бы моя воля, — мягко повела Лаума, — и я бы день-деньской сидела в твоей Куратории тайн — так сильно я тревожусь за тебя. Какая жалость, что у меня столько обязательств перед другими… — Хочешь сказать, что себя не помнила, как пыталась прорваться ко мне? — несколько сварливо уточнила Нефер, возвращаясь к основному вопросу в их размолвке. — Именно так. Совсем обезумела и кинулась к барьеру. Меня едва не поглотила Бездна, но господин Флинс вовремя удержал от опрометчивого шага… — Что же ты его не удержала от опрометчивого шага? — хмыкнув, прибавила яда в свой голос Нефер. — Прости… но от какого? — Что же ты позволила ему напялиться на тебя? От этого грубого выражения Лауму прошибли пот и дрожь — волна пробежала от головы до пят. Она и подумать не могла, что Нефер о том случае прознает и начнет ее шантажировать. — Некоторые доверенные источники сообщают, что ты явилась в мастерскую «Дзынь-Клац» вообще без всего, в чем мать родила. И все, что тебя прикрывало, это господин Флинс, — безжалостно закончила она. — Вижу, в пылу сражения вы все-таки решили продолжить… Но едва она договорила, как Лаума больно сжала ей плечо, после чего отстранилась, схватила за подбородок и вскинула Нефер голову так, чтобы та смотрела ей глаза в глаза. Лаума знала, что у нее самой в глазах полыхает гнев, но скрывать его и не подумала. Пусть же ответит за свои грязные мысли. И пусть вдруг почувствует, как она дорога. Некоторое время Нефер не мигая смотрела прямо но нее, но скоро решительность и злоба в ее выражении спали, оставив недоумение, а там и беспомощность. Лаума же смотрела на нее строго, как на провинившееся дитя. Особо она Нефер не отталкивала, как бы подчеркивая, что готова вновь принять ее в объятия. Но и смягчаться не собиралась — ее другу пора бы понять, что есть и очень сердечные к ней люди, быть может, любящие ее без памяти. Спустя несколько мгновений Нефер поддалась: ее лицо приняло виноватое выражение, которое угадала бы разве что она, Лаума, и еще Ягода, но больше никто. Дождавшись его, Лаума веско начала: — Я хожу к тебе оттого, что горько сожалею, что не смогла прорваться к тебе. Знаю: тебе было страшно как никогда. Ты билась с превосходящим тебя противником. Он собирался убить тебя, и ты поставила на кон все. Вспоминая, как ты это провернула, я холодею от ужаса. Но теперь между нами барьера нет, и я всей душой хочу тебе помочь. Это мое бремя вины. И моя неугасимая любовь к тебе. Я сама не поняла, как крепко тебя полюбила. Ты теперь не друг мне, но сестра. Хотя, конечно, не смею тебе навязываться… На миг в глазах Нефер заблестели слезы, однако она решительно загнала их обратно. Говорила она сухо, будто Лаума ей надоела: — Называй как хочешь, но скидку у Куратория тайн ты не получишь. Надо же… вздумала навязать свою дружбу той, что вертится в «верхах» Нашгорода… Да мы никого за людей не признаем! Что мне от твоего сочувствия?..  — и все же на последних словах она смущенно отвернулась. Все-таки, ожесточенная сердцем, в вопросах верности, дружбы и любви Нефер обнаруживала удивительную незрелость. Казалось бы, она все видела, все прошла, всему научилась, но принимать чужое бескорыстие — нет. Почувствовав, что, отталкивая ее словами, Нефер хочет ее притянуть ближе, Лаума, вновь смягчившись, крепко обняла ее, устраивая голову у себя на груди. Всего мгновение — и острые когти Нефер оказались у нее на спине, а тонкие холеные руки стиснули ей талию. Между ними тут же стало теплее. И все горькие и обидные слова стали ничем. «Совсем как кошка, — подумала Лаума, и ее губы дрогнули в улыбке. — Терпеть не можешь, когда с тобой конкурируют за внимание… И ведь могла бы взять этого внимания у кого-нибудь другого, а не хочешь. Подавай тебе полюбившегося человека… Может, и грубила мне, гнала меня, потому что тебя смущает, как сильно ты ко мне привязалась?». Они замерли так надолго. Оторвать их друг от друга не смогла даже Ягода — та, хлопнув железной дверью, бесцеремонно ворвалась к ним, вопя во все горло, что некий недовольный клиент грозится содрать с нее семь шкур. Она застала их как они были — в крепких объятиях, — тут же осеклась, застыла на месте и как-то деревянно повернула обратно, как будто передумав просить о помощи. Вновь хлопнула дверь — это Ягода поспешила удалиться, сделав вид, что не наблюдала никакой сцены. — Как хорошо, что она слишком глупа, чтобы продать эту информацию… — вздохнув, тихо проронила Нефер. И только тогда они выпустили друг друга. Никакого смущения между ними уже не было. Нацепив на лицо прежнее достоинство, более походящее на полнейшее равнодушие, Нефер встала со своего кресла, и они вместе, не сговариваясь, взялись заваривать сумерский чай, на этот раз особенно крепкий. Устроившись с чашками перед столом, застеленным зеленым сукном, они стали как ни в чем не бывало обсуждать последние новости, особенно останавливаясь на приготовлении города к празднику. Лишь когда они достаточно отошли от прежних упреков, Нефер позволила себе спросить: — Так какая кошка пробежала между тобой и Флинсом? Признаться, я заметила, что вы давно осторожничаете друг с другом. И не могла не узнать, что именно случилось. Но, как мне кажется, это какая-то глупость… — Как видишь, тебя эта глупость очень возмутила, — мягко возразила Лаума. — Уточню, что меня возмутила твоя глупость. Даже пустоголовость. Впрочем, ты вечно в облаках, тебя не переделать, — снисходительно пояснила Нефер. — В самом деле, как можно тебе-то позволять что-либо феям? Неужели не очевидно, что те точат зуб на твоих предков? Обмануть тебя, как-нибудь подставить, склонить к чему-нибудь — это их первейшая задача. Даже мне, пусть я не наблюдала эти шесть тысяч лет все события в подробностях, совершенно ясно, что многие из них так и сделают. А ты? Ближе к телу? С ума сошла? — Ах, ты об этом… — смутилась Лаума. — О чем же еще? — вскинула бровь Нефер. — Расскажу тебе поучительную историю. Может быть, поставлю мозги на место. Не волнуйся, это бесплатно. Прежде чем начать, она сделала несколько глотков из своей чашки. У пустынников в Сумеру нередко заводятся гаремы из украденных где-нибудь дев, и своей многочисленностью те бывают приближены к султанским, однако там такая грязь и бедность, так много дурных болезней, что от пустынников то и дело порываются сбежать. Гаремы, что очевидно, разношерстны: туда может попасть и дочка бая, и бывшая наемница, и жена какого-нибудь незадачливого караванщика, которого ограбили без цели, просто походя. Но многие гаремы объединяет одно: страшная казнь отравленным платьем. Для этого провинившуюся наложницу как бы в шутку обряжают в самое роскошное, а после оставляют где-нибудь посреди пустыни на корм скорпионам. Бедняжка и не подозревает, что уже пропитана скорпионьим ядом, и тот всего за несколько часов разъест ее кожу до смертельно опасных волдырей. — Спросишь меня, как это возможно? Изволь, объясню. Скорпионий яд можно высушить до порошка, который затем втирают в ткань вместе с частицами хитина. От этого шелк начинает сказочно блестеть. Конечно, не все наложницы глупы, особенно наемницы чрезвычайно сведущи, и когда их бросают на погибель, стараются тут же с себя все содрать и поскорее омыться песком. Крайне важно, чтобы порошок с платья не смешался с потом и не стал въедаться в кожу. Были и выжившие: им повезло не только омыться песком, но и разыскать оазис или хотя бы недовысохшую лужу. Надо ли говорить, что самые умные и живучие бегали по пустыне в чем мать родила, получая тяжелые солнечные ожоги там, где и страшно сказать? Но потому-то и выжили. Так вот, история с Флинсом напомнила мне о тех наложницах, которые никак не могли отодрать себя от платья, беспокоясь, что люди скажут. В некоторых случаях, признаюсь, не зазорно пройтись голышом, чтобы обменять одни ожоги на другие, менее фатальные. Лаума, склонив голову, чуть заметно кивнула. История ее очень смутила, особенно потому, что ее мораль она не до конца улавливала. — Однако ты спросила, какая кошка пробежала… Нефер покачала головой. — Все время забываю, как ты проста. Не удивляйся, я привыкла общаться с теми, у кого много противоречий и скрытых ходов. Так вот, мне подумалось, что ты ищешь у Флинса какой-то выгоды, что он тебе для чего-нибудь нужен… А вот для чего — для меня загадка. И особенно я не понимаю, какая тебе выгода менять меня на него. Я ведь, по крайней мере, не отравленное платье, готовое разъесть тебе кожу. Лаума подняла на нее глаза и одарила ее теплой улыбкой. Как же мила ее дружеская ревность! — Признаться, я тоже испугалась его… Того, кто он такой… И того, что он захотел помочь… Но я думаю, что мы к нему несправедливы. Тот же магистр рыцарей очень спокоен в его обществе… — сначала неуверенно, делая большие паузы, говорила Лаума, но закончила она уже твердо. К этим мыслям она пришла совсем недавно. — Варка, как тут говорится, без царя в голове, — фыркнула Нефер. — Он мнит себя сильным и бессмертным, к тому же считает, что сила и бессмертие стоят на бесстрашии. Пока бесстрашен, ты силен, так что излишне осторожничать ни к чему. Но и он подозревает во Флинсе нечто страшное. И порой… жмется ко мне, если ты понимаешь, о чем я. Лаума смущенно улыбнулась, качнула головой с тяжелыми рогами и ласково пообещала: — Я никому не скажу. — На этом не заработаешь, — со скукой предупредила Нефер. — Когда ему дурно, он волочится за каждой юбкой. Однако никакого преимущества его волокитство не дает. Никаких скидок я не делаю, деру втридорога, плюс он оплачивает мой ужин. И если тебе так уж любопытна моя личная жизнь, скажу, что я бы предпочла господина Дилюка, если бы ему было угодно предпочесть меня. Лаума в удивлении моргнула. Этого господина она еще не встречала. И совсем не ожидала, что Нефер вдруг откроет ей сердце. Та молниеносно уловила, что сказала, кажется, лишнее, и что ее рогатая подруга слишком проста, чтобы понять, что откровенность требует ответной откровенности. И в этом Лаума не воспитаннее глупых пустынников, которые тащат все, что только глаза видят, а делиться с другими и не думают. Концепция торговли им едва ли доступна. — Забудь, ты его не знаешь, — поспешила отмахнуться Нефер. — Я и не знала, что ты влюблена, — смущенно призналась Лаума. Нефер, чуть прищурившись, одарила ее таким презрительным взглядом, будто перед ней сидит сирая и убогая, а не глава целого анклава. — Не думаю, что кто-то в нашем мире практикует любовь, а если и практикует, то это большая ошибка с его или ее стороны. Речь всегда о выгоде. И уж поверь, иметь близкие отношения с надежным поставщиком вина изумительного качества дорогого стоит. Особенно когда тебе поставляют его бесплатно, а после еще делятся своей выручкой. Также этот господин из аристократов, у него изумительный вкус. А ведь хорошо иметь поклонника, у которого прекрасное воспитание и великолепный вкус на вещи, крайне советую. Ну? Теперь-то в твоей голове все сложилось? Неловко посмеявшись, Лаума помотала головой. И Нефер, закатив глаза, тогда еще раз разжевала ей свои опасения: — Зная, как хороши бывают аристократы, я грешным делом подумала, что тебе захотелось одного такого завести. Не могу тебя винить: в Нод-Крае одни немытые мужланы, грубые мужики, с которыми можно иметь дело, но не делить постель. И хотя наш господин Флинс выглядит как смерть, он хотя бы воспитан, учтив, обладает прекрасным вкусом, и мора у него водится, пускай он и прибедняется на словах. Хороший выбор, если бы не одно «но». И тут включается аналогия с отравленным платьем. К чему лезть к скорпиону? Или натягивать на себя отравленное платье? И, как недавно думалось мне, пренебрегать мною ради такого сомнительного удовольствия? Тут Лаума почувствовала, что стремительно краснеет. Ее отчитывали как ребенка. И учили, пожалуй, прописной истине. Давно с ней такого не бывало, и вот она снова оступилась так, что не смеет почувствовать себя взрослой женщиной. О нет, в своих глупостях она неразумная девочка, а не Голос Лунного Гимна. Все еще краснея, она степенно поклонилась Нефер и голосом, полным сердечной признательности, повела: — Спасибо тебе, дорогая сестрица, что позаботилась обо мне, неразумной. Если бы не ты, кто бы научил меня уму-разуму? Но тогда отчего ты удивляешься, что я хожу к тебе каждый день? Должна же я платить за твою доброту и учиться твоей мудрости. Пусть слова твои обидны и жестоки, я вижу, как ты любишь меня. И уж поверь, люблю тебя не меньше. На это Нефер лишь фыркнула и отвела глаза. Но сделала это, кажется, из душевного волнения. Прощаясь, они снова обнялись, и в этот раз Нефер сжимала ее очень крепко.