***

      На заднем дворе особняка Гоголей весной почти всегда стоит неповторимая мелодия, сотканная из птичьего щебета, шелеста деревьев, свиста заблудившегося ветра, тихого потрескивания тонких веточек, которые иногда теряются в подрастающей траве. Иногда кажется, что все в саду на заднем дворе здесь составляет единый оркестр. Ветер заменяет скрипку, ветки, ломаясь, отдаленно похожи на барабаны, а птицы и вовсе представляют собой множество инструментов — есть среди них и глухое, как звук тубы, раскатистое пение, и тоненькие трели, отдающие перезвуками флейты.       На заднем дворе особняка Гоголей какой-то особый, свой мир, который Федор не понимает, как не понимает и своего влечения в этот мир — такого, словно там можно потеряться, словно можно провести там час, а после увидеть, как вокруг на самом деле прошли года. Сад с выложенными круглым камнем дорожками, небольшим фонтанчиком из белого камня — не мрамора… Здесь есть пышные кусты сирени и аккуратно устроенные на металлическом каркасе вьющиеся розы. Клумбы переходят в газон, на котором траву подстригают, но не коротко — так, чтобы она казалась очень пушистым дорогим ковром. Здесь есть качели с какой-то вычурной расписной табличкой сверху перекладины. Федору вообще-то все равно, но если бы его спросили, он сказал бы, что эта табличка совершенно не сочетается с остальным убранством сада. Здесь все сделано по классике, а табличка над качелями — словно утащенная с какой-то развеселой ярмарки, пусть и выполненная в светлых, почти пастельных тонах. Неуместная. Но Николь нравится. И Федор, пожалуй, понимает, почему.       Николь то вертится рядом, то отбегает в разные углы сада. Кривляется, дурачится, прячется в кустах и полощет руки в фонтане. Мелькает то тут, то там легкое белое платье с незатейливым узором из золотых и голубых цветов. Федор умеет замечать детали, чтобы из них потом выстраивать образ человека. Чем больше деталей замечаешь — тем проще человека напротив победить. Федор не знает, зачем может пригодиться этот крохотный штих, осевший в памяти, но отмечает — цветы на платье Николь по расцветке напоминают ее глаза. Золотой и голубой. В памяти сразу же всплывает привычный взгляд девушки — два разноцветных глаза смотрят обычно дурашливо, беспечно, только где-то в самой глубине, в черноте зрачков — вызов. Хитрость, коварство даже. И не всем заметная, но ему в полной мере ощутимая тьма.       Николь Гоголь только кажется развеселой, немного сумасшедшей простушкой. На самом деле она может быть той еще плутовкой — провокационной, дерзкой, словно проверяющей на выдержку, дразнящей. Федор читает ее как книгу — открытую и достаточно ему понятную, но при этом на удивление увлекательную. Обычно Федору скучно читать книги и взаимодействовать с людьми, которые ему достаточно понятны. Приходится, конечно, иногда. Ради цели и по приказу не всегда получается делать то, что хочется, потому Федор научился не хотеть. А вот избавиться от скуки оказалось сложнее, чем избавиться от желаний. И он даже немного удивляется, понимая, что с Николь ему… нескучно. Даже несмотря на то, что он ее понимает. Она даже при этом умудряется быть достаточно непредсказуемой. Увлекает взгляд. Вот и сейчас Федор следит за ней — иногда украдкой, иногда открыто, чтобы не упустить порывистых, хаотичных, но при этом грациозных, как у цирковой артистки, движений. Это занятно. Это, оказывается, может развеять скуку.       Николь оборачивается и улыбается с озорством. Широкая улыбка прямо-таки блестит, блестят и глаза девушки, и непонятно, какой ярче — золотистый или голубой. Она машет раскрытой ладошкой — так, словно только увидела Федора, хотя он уверен: она знает, что он неотступно следовал за ней. А как еще? Пока «взрослые» обсуждают глобальные дела, им с Николь, как каким-то детям, велено «погулять в саду». Благо, хоть «поиграть» не предложили и мячик с собой не дали. Федору отчего-то думается, что Николь с мячиком могла бы проделать какой-нибудь занятный трюк. К примеру, поставить его на переносицу и так пытаться удержать его в равновесии, стоя на одной ноге. На сидении качели. И Федя нисколько не сомневается — у нее было получилось.       Они с Николь уже совсем не дети. Они помнят друг друга детьми, но Федору уже двадцать два, а Николь недавно исполнилось двадцать. Федор отлично знает, что обманываться ребяческими привычками Николь — самое опасное, что может себе позволить человек рядом с ней. Она из тех, кто смеясь, как шаловливый младенец, может вонзить нож под ребра. У нее, в отличие от Федора, нет цели. У нее есть что-то гораздо более непостижимое — свобода. В то время, как Федор носит тысячи разных масок — по одной на каждый случай, — Николь не носит никаких. Она, пожалуй, воплощение свободы и безграничности, у нее нет ни рамок, а правила только свои. Конечно, Федор может ею руководить, он нашел подход и к ней. Только сейчас, когда они в весеннем саду, звучащем на разные лады, ему этого делать не хочется. Будучи вынужденным всегда держать себя в клетке, он сквозь прутья не прочь посмотреть на то, что называется свободой. Это… интересно. Привлекает взгляд, заставляет думать, что иногда вокруг Николь распространяется еле уловимое золотое сияние. Может, блестящие на весеннем солнце золотые волосы девушки дают такой эффект?       Непонятно где Николь находит гитару. Честное слово, она ее словно из кустов сирени вытащила. Впрочем, Федор бы не удивился, если бы так и было. Уголки губ его, чуть дернувшись за миллисекунду выбора подходящего выражения лица, приподнимаются вверх. Сейчас будет шоу. Николь, очевидно, будет смеяться, бренчать без ритма по струнам и, возможно, горланить песни, срываясь с баса на фальцет. Она вприпрыжку направляется к качелям, не оборачиваясь, но безошибочно вытягивая руку в направлении Федора. Тонкие пальцы — указательный и средний — пару раз сгибаются в манящем жесте. Федор кивает — скорее сам себе, — и направляется вслед за ней.       Он усаживается на качели раньше, чем Николь. Она поправляет лежащие слева от себя маленькие цветастые подушки. Наверное, сидеть так близко будет несколько… некомфортно. Ведь, если петь Николь будет громко, все это придется выдержать несчастным ушам Федора. И даже, возможно, ему придется посмеяться. Однако он замечает, что пальчики Николь ложатся на гриф как-то очень точно, почти профессионально. Прижимают струны, и Федору думается, что девушке, должно быть, слегка больно от того, как металлические нити впиваются в подушечки пальцев. Первый аккорд звучит идеально, и возникает чувство, словно услышавшие это птицы на деревьях неподалеку начинают подпевать. За первым аккордом следует второй, а затем третий, и так далее… Музыка льется неспешным, мягким перебором, иногда прерываясь ритмичным боем. Медиатор Николь не использует, задевает струны пальцами правой руки, соединяя их ближе к кончикам для удобства. Федор хмыкает и слегка улыбается: он всегда думал, что мозоли у нее на пальцах от тренировок с кинжалами. Она иногда метает их, как в цирке, развлечения ради, хотя и в бою, если что, это достаточно полезно. Николь вообще меткая и ловкая, потому и неуклюжесть может сыграть идеально. А затем, когда противник этого не ждет, легко попасть прямо в цель.       — Так значит, Николь, ты играешь? — Федор слегка склоняет голову набок, фиолетовые глаза приобретают выражение спокойного интереса.       Девушка оборачивается к нему, отвлекаясь от ладов на грифе гитары, и, смеясь, с легкой гордостью приподнимает подбородок.       — А ты думал, Федь, — она выпрямляет спину и с напускной надменностью смотрит на собеседника. — Я же дворянка. Это входит в мои обязанности.       — Тогда почему не пианино? — голос Федора звучит так же спокойно, глубоко и мягко. Слегка вкрадчиво даже.       Николь внезапно заливается звонким смехом, не заботясь о том, чтобы сделать его изящным.       — Ну ты даешь! — она шутливо пихает своим плечом его плечо и смотрит на него, в глазах ее даже выступают слезы от смеха. — Как я пианино сюда тягать буду? — она выразительно обводит сад взглядом.       — Можно было бы поставить рояль в беседку, — замечает Федор, глядя на пустующее место у забора. — А в холодное время года возвращать его обратно в дом.       — Неинтересно, — тут же махает рукой Николь. — Когда что-то на одном месте. Ты вот представь: я буду видеть его здесь каждый день с середины весны до середины осени. Я всегда буду знать, что оно здесь. А где сюрпризы?       — Значит, ты обычно не знаешь, где находится гитара у вас дома? — Федор немного лукаво приподнимает уголок губ. Если можно это назвать настроением, то настроение у него такое — поиграть. Вовлечься в игру, которой, кажется, постоянно живет Николь. Попробовать сквозь прутья своей клетки хотя бы кончиками пальцев дотянуться до свободы.       — Знаю, — простодушно пожимает плечами Николь. — Но я не знаю, захочу ли я вытащить ее в сад и поиграть. А может, я захочу поиграть в доме. Или на балконе.       Федя понимает эту логику. Николь своевольная. Хочет, чтобы все было по ее правилам, а правила она готова выдумывать каждую секунду и менять каждые две. Ее не устраивает постоянство, она сама вся — переменчивость. Она не хочет вешать на себя якорь, даже если из-за этого рискует налететь на скалы. Она идет в бурю, смеясь отчаянно, дико и совершенно искренне. И других тянет иногда — чтобы им было нескучно. Федор иногда даже позволяет себе на это вестись.       Николь заводит новую мелодию, пальчики снова играют со струнами, перебирают, гладят, щипают. И в какой-то момент начинает казаться, что она не играет. Что звук мелодии — его создает сам сад. Птицы, листва, трава, цветы, солнце, сухие ветки и тянущиеся вверх стебли… И Николь словно сама превращается в музыку — и словно совсем по-настоящему может исчезнуть, как только ее пальцы сыграют последний аккорд песни. И Федор, протягивая руку за спиной, опускает ладонь на ее плечо. Придерживая и не позволяя раствориться в окружающих звуках, став одним из них. Николь удивляется, на миг прерывает мелодию, смотрит как-то недоверчиво. Федор уже думает убрать руку, это будет… уместным действием. Совершенно естественно для парня вроде него попытаться сделать посиделки в саду наполненными какой-то романтикой. Они с Николь взрослые парень и девушка, и было бы странно, если бы он никогда не пытался хотя бы флиртовать с ней. Было бы подозрительно, потому… И такие жесты, и их почти неловкое прерывание — это самое естественное, что могло быть сделано сейчас с его стороны. А то, что ему на какую-то долю момента подумалось, что ему правда хотелось это сделать, — это не так важно сейчас. С этим можно разобраться потом. Как и с тем, что он вообще вспомнил, что у него иногда бывают желания.       А затем Николь просто хихикает, взмахивает рукой и совершенно по-свойски откидывается назад и в сторону, устраивая голову на плече у Федора. Теперь на струны она не смотрит, но продолжает их перебирать и прижимать лады. А Федор чуть прижимает ее к себе, под прохладными кончиками пальцев чувствуется тепло нежной девичьей кожи. Звуки в этом саду дарят какое-то непостижимое спокойствие, и он позволяет себе здесь и сейчас слегка ослабить оборону. Перестать оставаться постоянно настороже. Здесь он словно в самом деле находится в каком-то другом мире, в котором он может не быть в полной боевой готовности каждую секунду. В котором он может позволить себе хоть какую-то свободу. Собственной свободы у него нет, но здесь и сейчас у него есть ее, Николь, свобода. И от ощущения, что он все-таки дотянулся, прутья его собственной клетки становятся хоть немного прозрачнее.