обои в цветочек.

Если бы однажды Чон Чонгуку сказали, что он будет играть мужа Ли Соён, он бы рассмеялся, покрутил у виска и взял отпуск, чтобы, на всякий случай, с этой самой Соён не пересекаться. Они были оперативниками высшего класса и шпионские задания под прикрытиями, как у четы Смит, были не для них. Но Чонгук всегда забывал что в его жизни все проходит под грифом «какого черта», потому что играть муженька своей вечной напарницы пришлось, хотя это было самое последнее, чего Чонгук вообще хотел. Три месяца назад. Кабинет начальника отдела пах дешёвым кофе из автомата и старой бумагой. Чон Чонгук вальяжно раскинулся на кресле перед столом директора, вытянув ноги вперёд. По уставу, он должен был стоять по стойке «смирно», не смея лишний раз вздохнуть, — как и его напарница, развалившаяся рядом — но на самом деле ему было глубоко плевать на устав после четырнадцати часов допроса внутренней безопасности. Полковник Ким, мужчина с лицом человека, который тридцать лет ел только варёную курицу — из-за чего был вечно недовольным придурком и ненавидел себя за это — бросил на стол папку, из которой вылетели какие-то бумажки, и Чонгук быстро осмотрел их на факт возможного увольнения его самого. — Берлин, — начал сухим, как наждачка, голосом полковник. — Склад номер семнадцать. Объект «Золотая осень». По оперативной информации, — продолжил Ким. — В контейнерах находилась документация северного картеля по отмыванию средств через сеть подставных благотворительных фондов. По факту, — он открыл папку и зачитал, — «девять тонн прессованного сена, органическая морковь первого сорта и триста килограмм корма для грызунов премиум-класса». Вы разнесли к чертям собачьим склад корма для Хомяков, решив, что там документация. Вас разведке учили свинопасы? — Сено горело красиво, — единственное, что сказал Чонгук, не удержавшись. Взгляд у полковника был такой, что если бы взглядом можно было кастрировать, Чонгук бы сейчас сидел в луже собственной крови и орал фальцетом, хотя, конечно, ему, обладателю мягкого тенора, такое было запрещено. Соён хихикнула, но тут же спрятала улыбку за кулаком, когда взгляд начальника обратился к ней. — Заткни пасть, Чон. Ты свою задницу из Берлина вывозил в багажнике дипломатической машины. А ты, — он перевёл взгляд на Соён. — Ты вообще должна была оставаться в фургоне наблюдения. Вместо этого ты вошла в здание и устроила перестрелку с охраной. — Охрана открыла огонь первой, — ровно сказала Соён. Голос у неё был низкий, с хрипотцой, потому что она курила с пятнадцати лет и бросать не собиралась, несмотря на все медосмотры. — Я ответила. Двоих положила. Контрольные в голову. Чисто. — Контрольные в голову двум гражданам Федеративной Республики Германия, которые, как выяснилось позже, были частной охранной фирмой, нанятой для защиты груза сена. Сена, мать вашу. В комнате повисла тишина. За окном, за двойными стёклами с защитой от прослушки, шёл противный, ноябрьский дождь Сеула. Ким захлопнул папку. — Я вас ненавижу. Германия требует выдать вас. Начальство требует ликвидировать, чтобы не растрепали ничего немцам. — Полковник, мы — могила, вы же знаете. Ничего не скажем немцам, только не ликвидируйте, — довольно заявил Чонгук, переглянувшись с Соён. Та снова хихикнула и подняла руку, чтобы дать пять. — Я еще не был на свадьбе Соён. Ли тут же брезгливо поморщилась и даже вытерла руку о штанину, словно физический контакт с напарником теперь вызвал у нее отвращение. У полковника дернулся глаз: — В могилу вы меня скоро сведёте, уродцы, — он сжал переносицу и замолчал, пока агенты молчаливо, но все еще переглядываясь, ожидали вердикта, хотя прекрасно понимали, что в общем-то никого серьёзного наказания не получат. Их отмажут, как обычно отмазывали, только по шее пару раз дадут. Возможно, в прямом смысле, потому что полковник тумаки любил. — Отправить бы вас немцам или под трибунал. Лет на двенадцать отправить в тюрьму особого режима за угрозу национальной безопасности. — Лучше в Германию. Я люблю сосиски на завтрак. — И пиво. Там отличное пиво. Полковник снова зыркнул на агентов, и на мгновение показалось, что он сейчас просто достанет из кобуры пистолет и пристрелит их обоих. Или отправит на опыты. — Поедете в Пусан. Заляжете на дно на пару месяцев. Агенты вновь переглянулись, сразу мысленно прикинув, в чем дело. — Ваше «дно» для нас — деревня в Норвегии, а не Пусан, — усмехнулась Соён. — Это не «залечь на дно», это «переждать бурю, выполняя задание». — Что в Пусане? — заинтересовано спросил Чонгук, уже предвкушая далеко не отпуск. — Ваша семейная жизнь, — бросил полковник и впервые улыбнулся, потому что был несказанно доволен этой авантюрой, за которой сможет наблюдать едва ли не в режиме реального времени. — Чонгук — менеджер по продажам в строительной компании. Соён — бухгалтер на удалёнке. Соседи должны верить, что вы трахаетесь по ночам, ссоритесь из-за денег и ходите по воскресеньям в церковь. — Я не хожу в церковь. — Придётся начать, агент Ли. Чонгук хмыкнул: — То есть вы нас ссылаете в ситком про семейную жизнь? — Вы оба — ценный актив, — отрезал Ким. — С браком, но ценный. Если за три месяца не поубиваете друг друга бытовыми ножами и не спалите конспиративную квартиру, а также подготовьте отчет о жизни вашей очаровательной соседки, старухи Ли, не выдам немцам. С ней что-то не чисто, но без внедрения не удалось выяснить. Раскроете себя…будете жрать сосиски в немецкой тюрьме на завтрак. Чонгук усмехается, понимая, что они в этот раз отделались еще меньшим испугом, чем раньше. — То есть мы теперь двойные агенты? — Соён довольно улыбнулась, тут же вцепившись в локоть своего подставного мужа и опустив голову ему на плечо, как будто они были реальной парочкой. — Слышал, мистер Смит? Я завтраки в постель люблю! — А я — горловой минет. Соён брезгливо сморщилась и отстранилась от Чонгука, как от чумного. — Поняла, найдёшь любовницу. Чонгук наивно полагал, что Соён, которая брезгливо морщится после любого физического контакта с ним — даже когда он штопал ей раны на ключице — сильно не оценит идею начальства. По сути, им нужно было лишь играть влюбленную семейную пару, но Соён почем-то решила, что этого ей просто недостаточно. Она вдруг всецело прочувствовала свою роль хранительницы семейного очага и превратилась из выдающегося агента в енота, обустраивающего их жилище, что сулило Чонгуку три месяца сумасшедшей жизни. Квартира оказалась именно такой, как Чонгук и представлял: унылая бетонная коробка на четырнадцатом этаже панельной многоэтажки. Две комнаты, крошечная кухня, совмещённый санузел с ванной, в которую нормальный мужик мог поместиться только по диагонали. Обои в цветочек. видимо, прошлые жильцы были либо пенсионерами, либо извращенцами. Пахло сыростью и чужой старостью. — Райское местечко, — сказал он ворчливо, когда впервые увидел их «семейное гнездышко». Соён вышла из комнаты, которая должна была служить им спальней. Выглядела она абсолютно расслаблено, как будто бы уже смирилась со своим статусом подставной жены Чон Чонгука и пыталась найти в ей плюсы, которых, по мнению самого Чона, в этой ситуации и быть не могло. — Спальня говно. Шторы говно, все видно, если смотреть из здания напротив. Матрас весь изгажен так, словно там спали свиньи. Я там спать не буду. — Я охотно возьму на себя эту участь, малыш, — усмехается Чонгук. — Можешь спать на диване. Он, правда, явно хуже, но… — Ты не будешь спать в спальне, — резко перебивает Соён. — Мы молодожены, мы должны спать в одной кровати. Еще и звук из видео для взрослых включать, чтобы старушки-соседки думали, что у нас очень счастливый брак, а я — настоящий альфа-самец. Я же должен завести любовницу, да? Поэтому долен показать все, на что способен, может, какая-нибудь женщина в летах, у мужа которой импотенция, заинтересуется. — Никаких любовниц, — оборвала Соён таким тоном, словно обещала ему возможности оказаться на дне океана по кусочкам. — Ты со мной спать не будешь, ты храпишь. — Я не храплю. — В Цюрихе храпел. — В Цюрихе я спал на полу в ванной, потому что ты заняла единственную кровать и сказала, что пристрелишь меня, если я подойду ближе чем на два метра. А хол, к твоему сведению, был без подогрева я простудился, поэтому и храпел, — фыркнул агент. — Ты меня совсем не жалеешь, любимая. Я самый несчастный мужчина, меня ненавидит собственная жена. — Я тебя не ненавижу. — Всегда ненавидела. Что изменилось? Она прошла мимо него, задев плечом. От неё пахло табаком и чем-то сладким, кажется, дешёвым гелем для душа из автомата на заправке. Чонгук вдохнул глубже, чем следовало, смотря на ее спину — и, что уж таить задницу — пока она шла в кухню, чтобы провести маленькую разведку там. — Изменилось то, — сказала она, скрываясь за дверьми кухни.— Что теперь у меня нет пистолета. Так что придётся терпеть, любить тебя и делать горловой. Чонгук, пользуясь случаем, сам вошел в комнату, после чего послышался звук падающего на кровать тела. — Матрас — дерьмо, — крикнул он, понимая, почему напарница провела границу и ограничила его в правах спать с ней. На этой кровати он и сам-то кое-как помещался, и, конечно, спать здесь вдвоем они просто физически не могли. Определенно нужна новая кровать и матрас, думалось Чонгуку. И новые занавески, потому что те розовые, что здесь висели, были лишь подобием, а не занавесками. И снять картину со стены напротив кровати, она выглядит позорно. И можно бы новые подушки, потверже купить, потому что эти слишком… Чонгук брезгливо поморщился, мотнув рукой, когда понял, о чем думает. Никаких занавесок и подушек. К черту их. И кровать к черту, он на полу поспит. — Зато вид из окна на помойку на кухне просто обалденный, — донеслось с кухни. — И кран течет. Нужен новый смеситель. И полотенца! Романтика, блядь. Но если Чонгук лишь подумал о том, что им обязательно нужно прикупить новые мелочи в их прелестную квартиру, то Соён этой идеей по-настоящему загорелась, потому на следующий день она разбудила его ни свет, ни заря, бросила в напарника первую попавшуюся в его сумке футбол, затем вчерашние джинсы которые Чон бросил на пол рядом со своим спальным местом — она действительно прогнала его спать на полу — и заявила, что они прямо сейчас едут в мебельный магазин. Чонгук в этот момент даже начал молиться всем богам, которых он даже не знал, лишь бы сумасшедшая фурия, с которой он работал уже много лет бок о бок и, казалось бы, должен был привыкнуть к ее закидонам, отстала от него и обустраивала их семейное гнездышко сама. Как это, впрочем, и происходит в любой семейной паре: женщина — шея, голова, туловище, руки, ноги, мужчина — мозг, правда мозг пятилетки, но это не было проблемой, если задница. Чонгук считал, что зданица у него была отличная, что по умолчанию освобождало от перспективы иметь мозги, быть головой, телом и конечностями в любом браке. — Чонгук, — серьезно позвала Соён после того, как битых двадцать минут пыталась поднять напарника. — Что? — Вставай. Или отсутствие у меня пистолета не спасет твою жизнь. Я могу придушить тебя подушкой. — Я сильнее, — сонно пробормотал Чон. — Ты — тупица, с подушкой на лице ты не поймешь, где я, а пока будешь понимать, отправишься на тот свет. Недостаток кислорода также замедлит твои и без того мизерные способности к размышлению, и я стану вдовой. А я слишком молода, чтобы становиться вдовой, понимаешь? И Чонгуку ничего не оставалось, как покориться женушке, выползти из-под одеяла и, даже не выпив кофе, сесть в машину, причем на пассажирское место, потому что Соён посчитала его «слабо функционирующим, а, как следствие, не способным быть ответственным водителем. Что, конечно, уязвило Чонгука даже больше, чем то, что Соён постоянно называла его тупицей. И, конечно, Чонгук не ожидал, что вместо небольшого, уютного мебельного магазинчика Соён привезет его в местечко складного типа, из-за чего перед ним стали простираться бесконечные ряды стеллажей, уходящие вдаль, как в каком-то лабиринте Минотавра. Тесеем Чонгук не хотел быть, а вот Соён явно решила примерить на себя образ древнегреческого героя. — Господи боже, — выдохнул Чонгук, вставая рядом с Соён, которая выглядела так, словно просчитывала план «А», план «Б», план «В», план на каждую букву алфавита на нескольких языках. Она выглядела, как выглядит перед заданием, но сейчас ее врагами были не придурки, угрожающие национальной безопасности, а шторы и кровать с матрасом. — Я видела картели, у которых логистика была проще. — Тут везде есть указатели, Чонгук. Даже такой тупица, как ты, не потеряется, — фыркнула Соён. — Разделяемся или вместе? — Ну, уж нет, — отрезал Чонгук. — Если ты выберешь уродские шторы, я тебя задушу ими же. И на кровати мы спим вместе, я тоже должен участвовать в выборе. Они двинулись вглубь, Чонгук толкал тележку, причем, он сразу же пожалел, что решил взять ее, потому что, пользуясь случаем, Соён стала кидать в нее все безделушки «для уюта», которые попадались ей на глаза. Но, стоит так же сказать, что на эти безделушки Чонгуку, шедшему немного позади, было плевать, потому что он нагло и не скрываясь пялился на ее зад в обтягивающих джинсах. — Ты перестанешь облизывать мою задницу? — фыркнула Соён, кидая в тележку какие-то дурацкие свечки. — Нет. А вдруг соседи увидят? Я играю роль влюбленного мужа, который не может оторвать взгляда от своей восхитительной женщины ни на секунду, — однако затем он посмотрел в тележку, брезгливо морщась. — Свеча с бананом будет пахнуть тухлятиной. Не бери. — Чепуху несешь. Она вкусно пахнет, — возразила Соён, потянув тележку на себя, как бы намекая Чонгуку идти дальше. Но тот настойчиво стоял на месте, буравя Соён взглядом так, словно надеялся, что после этого она точно выложит банановую свечку на место. — Чонгук. — Соён, — в тон ей протянул агент. — Свечка говно, у моей сестры дома такая же. Я знаю. — У тебя рецепторы извращенные, — фыркнула Ли, стоя на своем. — Это у тебя рецепторам конец пришел, потому что куришь. Тебе и жженая резина кажется нормально пахнущей, потому что ты половины запахов не чувствуешь, — а после, закатив глаза, Чон сам выложил свечку обратно на полку и, с чувством выполненного долга, толкнул тележку дальше. — Зачем нам столько фоторамок? — Мы семейная пара. Мы любим друг друга. У нас везде должны стоять наши фотки, — невозмутимо сказала Соён, кинув расстроенный взгляд на свечу, которой ее нагло лишили. — У нас нет семейных фото. — Айтишники нафотошопили. Фотки со свадьбы, фотки с первого свидания, с медового месяца. Он, кстати, был в Норвегии. На случай, если будут спрашивать, как наскребли на Норвегию, потому что денег у нас маловато, медовый месяц оплачивали родители. Нам, конечно, очень неловко, что родители платили, но у нас и гроша за душой нет, поэтому мы пользуемся тем, что дают. Квартиру нам тоже родители купили на первое время, потом твои родители отдадут нам свою, а сами переедут в Тэгу, где у них еще одна квартира, — рассказала Соён невозмутимо легенду их жизни, прекрасно понимая, что Чонгук еще не удосужился прочитать документы, которые полковник Ким всучил им. — Надо будет сделать коллаж. И развесить по квартире стикеры с милыми пожеланиями. — Мне казалось, что мы должны любить друг друга, а не вести себя так, словно бы сбежали из психушки. Стикеры с милыми надписями? — Знаю. тебе сложно понять, как быть романтичным, но, так и быть, можешь налепить на холодильник стикер с комплиментом моей заднице. — От моего комплимента твоей заднице любой гость, который окажется в нашем гнездышке, покраснеет и убежит. И больше никогда не придет. — А минусы будут? — усмехнулась Соён и, оглянувшись, наконец нашла павильон со шторами, от фасонов которых у нее задергался глаз. — Еб… — Не матерись, — цокнула Соён, ткнув его в бок. — Думаю, нам нужны персиковые. — Персиковые — это говно. — У нас обои светлые. Персиковые идеально подойдут. Еще светлое постельное белье возьмем и идеально будет. — Я, по-твоему, принцесса что ли, чтобы спать на светлом постельном белье? — А что ты хочешь? Черные шторы, черное постельное белье и обои в цветочек? Вот это будет говно, а не персиковые шторы, — но Чонгук посмотрел на нее таким многозначительным взглядом, что Соён пришлось закатить глаза. — Чонгук, я понимаю, ты мамкин гот, панк, эмо и все в этом духе, но мы не можем купить темные шторы к обоям в цветочек, понимаешь ты это или нет, тупица? Нет, на самом деле Чонгука иногда задевало то, что Соён называла его тупицей. Потому что он был влюблен в нее уже пару лет и хотел бы, чтобы она называла его как-нибудь ласково, типа «зайчик» или пусть даже «котик». Но Соён называла его исключительно тупицей — а Чон себя тупицей не считал — и еще огромным списком матерных оскорблений, и это разбивало ему сердце, ранило до глубины души. Но даже это в любом случае не заставляло его признаваться ей в своих чувствах, потому что работа у них нервная, рискованная, и если Ли Соён станет его женщиной, Чонгук будет гораздо сильнее о ней переживать. А он не молодеет, и это будет лишний стресс. Чон фыркнул, наклонив голову к плечу: — Мы покупаем новые обои, чтобы они сочетались с темными шторами. — Дай угадаю, обои черные? — устало вздохнула Соён, сжимая переносицу. — Или темно-серые. — Чонгук, ты, блять, впервые дорвался до дизайна квартиры, а? Черные стены, черный потолок, черная кровать, черные шторы. Давай еще положим черный ламинат. Все черное, как на похоронах моей молодости, которую я угробила на работу с тобой. — Не все черное. Есть кое-что…светлое, знаешь, м… — Завались. Не хочу слышать, — резко перебивает его Соён. — Я не буду спать в гробу. — Хорошо, будешь спать на диване, — невозмутимо соглашается Чонгук. — А я буду спать в своей черной спальне. — Нет, ты будешь спать на коврике у двери. Никакой черной спальни, никаких черных штор, купи себе квартиру и сделай ее черной. Не забудь добавить сутенерскую подсветку красного цвета. Он заткнулся и положил коробку в тележку, капитулируя в этом споре. А Соён, поняв, что выиграла, с веселой усмешкой зашагала дальше, напевая себе под нос что-то веселое. Соён была полностью поглощена обустройством их будущей семейной жизни. А Чонгук был полностью поглощен ей и готов был согласиться даже на розовые в клубничку обои, лишь бы она была довольна им и их жизнью.