9 глава. Ночь спасения

9 глава. Ночь спасения

«И иных страхом спасайте, исторгая из огня». Послание Иуды 1:23       

* * *

Они ждали Гертруду у телефонной будки, зажатой между мокрой стеной склада и облупленным столбом, на котором висела перекошенная табличка с почти стёртым названием причала. Море было совсем рядом, но не видно — только слышно: оно било в камень тяжёлой, чёрной водой, как будто где-то в темноте огромное животное мерно и раздражённо дышало во сне. Оттуда же тянуло солью, гнилыми водорослями, мазутом, ржавым железом и рыбой, успевшей умереть дважды — сначала в сети, потом в вонючих ящиках на задних дворах ресторанов. Алсиона прислонилась плечом к стене, и курила короткими, редкими затяжками. В невзрачном пальто, с убранными под косынку волосами, без украшений, она казалась ниже обычного, меньше, менее заметной. Но даже в этом скупом обличье оставалось нечто, из-за чего её нельзя было принять за простую прачку или кухонную женщину надолго: прямая шея, точный поворот головы, ощущение собственной внутренней оси. Исберт стоял рядом и чувствовал, как сильно сжаты его кулаки. После бешеной дороги по задним улицам, допроса мальчишки над рестораном, известия о складе у «Морского креста» остановка была невыносимой. — Не протирайте себе кости через кожу, — посоветовала Алсиона, не глядя на него. — Это не ускорит Гертруду. — Мне трудно стоять здесь и ждать. — Знаю. — Тогда почему вы так спокойны? Она повернула голову. — Я не спокойна. Я просто не считаю необходимым украшать панику движениями. Алсиона выдохнула дым в сторону. — Кроме того, — добавила она, — если я начну метаться, вы последуете примеру. А вы и без того сейчас напоминаете святого, который внезапно понял, что ад расположен в двух кварталах от порта. — Это не смешно. — Разумеется. Практически всё важное совершенно не смешно. Порыв ветра приподнял края её плаща. Она машинально придержала его, и Исберт почему-то вспомнил, как несколько часов назад видел на ней корсет; вспомнил развязанную шнуровку, короткий облегчённый выдох, рубцы на коже, тёплый запах, который потом долго не уходил с рук. Ему следовало бы сейчас думать только о Росе, и всё же вопрос сорвался нелепо, по-детски — от накопленной усталости и темноты, от того, что рядом с опасностью люди иногда чрезмерно любопытствуют. — Зачем вы носите корсеты? Алсиона медленно опустила сигарету. Если бы вопрос задал кто угодно другой, она, вероятно, расхохоталась бы ему в лицо или отрезала так, что разговор умер бы на месте. Но Исберт был искренне неуместен, чтобы обидеться по-настоящему. — Потрясающе, — бросила она наконец. — Мы стоим в грязи у склада, где, возможно, держат украденную девочку, и именно сейчас вас заинтересовала женская одежда. Мужчины поистине непобедимы. — Я не имел в виду ничего… — Я знаю, — перебила Алсиона. — Вы редко имеете в виду то, что успеваете сказать. В этом ваша почти святая прелесть. Он ощутил, как уши вдруг налились жаром — глупо, по-мальчишески. — Я просто спросил. — А я просто отвечу. Корсеты носят, потому что это мода, привычка, социальный клей, каркас для осанки, архитектурная поддержка платья и один из лучших способов напомнить женщине, что даже её дыхание должно быть прилично организовано. Достаточно? — Вы издеваетесь. — Немного. Но только потому, что честный ответ был бы менее элегантен. Она докурила, бросила окурок в лужу и раздавила каблуком. — Кроме того, — продолжила она уже сухо, — некоторые тела без корсета выглядят так, будто Господь собрал их наспех из остаточных материалов: низко, мягко, без талии, без впечатляющих форм, со всем тем набором скучных несовершенств, который делает женщину не музой, а домашней курицей в красивом белье. Так что шнуровка — это просто акт вежливости по отношению к чужим глазам. После этих слов повисла тишина. Исберт резко перевёл на неё взор, будто она ударила не себя, а кого-то другого у него на глазах. Он хотел было ответить — и не смог. Любое слово прозвучало бы либо неудачным утешением, либо ещё худшей неловкостью. Алсиона уловила это смятение и усмехнулась. — Вот именно. Не отвечайте. Мужчины всегда становятся особенно беспомощными, когда женщина первой успевает оскорбить себя качественнее, чем это сделал бы кто-то из них. — Я не думал о вас так, — сказал он всё-таки. Она взглянула на него боком. — А как вы думали? Сказать правду было бы чересчур много. Солгать — чересчур заметно. — Не так, — выдавил он. — Какая смелая уклончивость. Она пожалела, что обронила такое личное под открытым небом, среди мазута и солёной сырости, рядом с человеком, который молчал лишь потому, что не умел правильно пользоваться подобными откровенностями. Мимо в темноте пробежала крыса, мелькнув длинным хвостом по краю мокрой стены. Где-то на соседнем складе лязгнул металл. На дальнем причале закашлял мотор. — Вы правда никогда прежде не были здесь ночью? — перевела тему Алсиона. — У порта? — В этой его части. — Нет. — Это заметно. — И чем же? — Вы всё ещё смотрите так, будто у каждой двери должен быть законный смысл. — А у вас такого ожидания нет? — Нет, — Алсиона мотнула головой. — У меня есть другое: если дверь хорошо заперта, за ней обычно прячут либо деньги, либо человека. Иногда и то, и другое. Он провёл ладонью по лицу. — Если с ней уже что-то сделали… Алсиона не дала ему договорить. — Не делайте этого заранее. — Чего? — Не убивайте её в голове. Это очень удобная привычка людей, привыкших к бессилию. Так потом легче переживать реальность: можно сказать себе, что хуже всё равно было уже невозможно. — Вы говорите так, будто знаете. — Я говорю так, потому что знаю. Ветер рванул резче. Исберт невольно сделал шаг ближе к стене, и их плечи едва не соприкоснулись. Оба тут же отстранились ровно настолько, чтобы не признавать этого движения. — Вы жалеете, что пошли со мной? — виновато спросил он. — Пока — нет. — А потом? Алсиона чуть приподняла бровь. — Потом, отец, всегда наступает поздно. — Вы снова шутите. — А вы снова удивляетесь. Ночь, грязь и опасность не делают меня менее собой. — Вы боитесь? — Да, — призналась она. — Но у страха тоже есть манеры. Я не люблю, когда он начинает разговаривать вместо меня. И именно в этот момент из темноты, с дороги, ведущей от старой ремонтной мастерской, показались два желтоватых луча фар. Машина была маленькой, старой, грохочущей — из тех, которые держатся на упрямстве владельца, проволоке и оскорбленном достоинстве механики. Она остановилась с коротким рывком. Дверца хлопнула. Из машины вышла Гертруда. На ней было длинное пальто цвета старого угля, под которым виднелось что-то тёмное и практичное. Волосы убраны кое-как, как если бы она закалывала их на ходу одной рукой. В правой руке — небольшой кожаный чемоданчик, в левой — фонарь с затемнённым стеклом. От неё пахло дождём, машинным маслом и металлом. — Прекрасно, — сказала она вместо приветствия. — Стоит мне один вечер не пить чай в тишине, как я оказываюсь в собачем углу с девушкой, которую город считает порочной, и священником, который выглядит так, словно впервые понял, зачем человеку нужны грех и сапоги. Алсиона фыркнула. — Ты ехала слишком долго. — Потому что я собирала не веер, а инструменты. А ещё потому, что мой сосед решил выяснить, не угнали ли у меня машину бесы. Гертруда перевела взгляд на Исберта. — Значит, вы и есть знаменитый отец Исберт. Вынуждена признать: вблизи вы ещё более тревожно аккуратны, чем в слухах. Исберт уважительно склонил голову. — Сеньора Гертруда. — О, не надо. Когда люди начинают говорить мне «сеньора» таким тоном, я чувствую себя мебелью из хорошего дома. Лучше просто Гертруда. Тем более что через десять минут мы, возможно, будем вскрывать дверь на незаконную территорию. Там формальности смотрятся жалко. Она полезла в чемоданчик. — Мы знаем, где девочка? — «Морской крест». Или, по крайней мере, след ведёт туда, — отчиталась Алсиона. — Кто внутри? — Пере. Может быть, Нурия. Пара мальчишек на побегушках. Ещё кто-нибудь из грузчиков. — Хорошо. Тогда обычный вход отпадает. — Там сторож, — сказал Исберт. — И свет над двором. — Разумеется. Потому что даже у мерзавцев иногда работает инстинкт самосохранения, — заметила Гертруда. — Но у старых складов всегда есть обходной путь. Они строились для груза, значит, где-то должен быть служебный доступ к лебёдке или нижней системе отвода воды. Алсиона ткнула пальцем в темноту за зданием. — Там, за арматурным навесом, старый водосток и ремонтная дверь. Когда-то через неё затаскивали детали на переборку. — Замок? — Морской. Старый. Гертруда раскрыла чемоданчик шире. Внутри, в мягких петлях, лежали отмычки, ключи, отвёртки, крючья, сложенный моток проволоки, резиновый мешочек, кусачки, маленький ломик и два фонаря. Исберт изумлённо уставился на содержимое. Гертруда поспешила объясниться: — Не делайте такое лицо, отец. Это всего лишь инструменты. Плохие намерения начинаются не с них, а с рук, в которые они попадают. Сегодня им повезло больше обычного. — Я не… — Да знаю я. Вы слишком честный для таких сцен. Это даже трогательно. Алсиона двинулась первой. — Потом восхитишься им. Пошли. «Морской крест» стоял в стороне от основной линии складов, чуть ближе к воде, как старый зуб, который давно пора вырвать, но он всё ещё держался в челюсти города. Здание было двухэтажным, вытянутым, с покосившейся деревянной вывеской над закрытыми воротами. Когда-то здесь чинили сети, рычаги, блоки и небольшие судовые механизмы. Теперь в окнах верхнего этажа кое-где горел тусклый свет, а внизу виднелись тени, медленно двигающиеся за мутными стёклами. Они обошли склад со стороны моря. Под ногами хлюпала грязь. Между стеной и каменной насыпью тянулся узкий проход, откуда несло солью, старой тиной и густым рыбным смрадом, который, кажется, никогда не выветрится из мест, связанных с грузом и кровью. У самой задней стены торчали трубы, ржавые крюки и остатки деревянного навеса. За ними, наполовину скрытая покосившимся листом металла, действительно нашлась маленькая дверь без ручки — только с круглым тяжёлым замком, облепленным временем. — Вот он, — объявила Алсиона. Гертруда опустилась на корточки, подсветила механизм фонарём и тихо свистнула. — Хороший. Старый, упрямый. Такие мне нравятся. — Я всегда подозревал, — честно сказал Исберт, — что у вас странные вкусы. Гертруда подняла на него глаза. — Дорогой отец, у меня прекрасные вкусы. Я люблю только то, что сопротивляется и всё же сдаётся уму. Алсиона прислонилась к стене и сложила руки на груди. — Сколько? — Если не шуметь — три минуты. Если шуметь — одна, но потом за нами пойдут. — Не шуметь, — отрезала она. Гертруда уже работала. Её пальцы двигались нежно: крючок, тонкая пластина, едва слышный металлический щелчок, снова пауза, снова давление. Исберт никогда не видел ничего подобного вблизи. Три человека у гнилой стены склада, один из которых — любимый монахинями и прихожанами молодой священник, второй — светская грешница, третий — экстравагантный механик, незаконно вскрывающий дверь. — Вы не спросили, — шепнула Алсиона, не отрывая глаз от темноты впереди, — насколько я вообще доверяю Гертруде в таких вопросах. — А нужно было? — Нет. Просто странно видеть, что некоторые ваши моральные судороги отступают, когда речь идёт о девочке. — Не судороги. — Конечно. Просто воспитание. Замок тихо щёлкнул. Гертруда улыбнулась самой себе. — И вот поэтому, — произнесла она, — цивилизация ещё держится. Она осторожно нажала на дверь. Та подалась внутрь с тугим, влажным скрипом. — Фонари низко, — скомандовала Гертруда. — И не светить вглубь, пока не привыкнем. Они вошли. Сначала — технический коридор, где стены были покрыты облезлой краской, а под ногами лежали мокрые доски, железные шайбы, обрывки каната. Потом он вывел в старую машинную комнату с массивной лебёдкой, цепями, деревянными балками и углублением в полу, где стояла чёрная вода. Из соседней части здания доносились приглушённые голоса, мужской смех, скрип стула, один раз — кашель. Где-то наверху хлопнула дверь. Алсиона жестом остановила их. Все замерли. Сквозь щель в перегородке был виден край большого грузового зала: два стола, подвешенный на цепи крюк, открытый бочонок, тусклая лампа и мужчина, сидящий на перевёрнутом ящике с бутылкой у ноги. Дальше — лестница на верхний уровень. По ней только что поднялась женщина. Нурия. Даже со спины она производила неприятное впечатление той разновидностью сутулости, которая бывает у тех, кто привык зарабатывать чужим доверием. Тёмные волосы в узле, дешёвая кофта, платок на поясе. — Это она, — узнала Алсиона. Исберт почувствовал, как кровь ударила в виски. — Роса наверху? — Скорее всего. — Тогда идём. Алсиона схватила его за рукав. — Нет. Не как идиоты. Гертруда, всматривавшаяся в полумрак, заметила больше. — Смотрите, — шепнула она. — Лестница открыта. Но внизу сидит один. Наверху ещё минимум один. И свет. Если пойдём сейчас — увидят ещё до середины пролёта. — Есть другой ход? — спросил Исберт. — Есть старый грузовой подъёмник, —Гертруда показала на тёмную шахту справа. — Но он не работает. Зато цепной тормоз, кажись, ещё живой. Алсиона смекнула, что к чему. — Сможешь уронить крюк на другой конец зала? — Смогу. Но после этого у нас будет меньше минуты, пока они не поймут, что это не просто дрянная механика. — Хватит. — Нет, — оборвал Исберт. — Не хватит. Обе повернули к нему головы. — Что вы предлагаете? — заинтересовалась Алсиона. Он смотрел на зал, на лестницу, на мужчину у ящиков, на тени наверху и чувствовал, как в нём быстро, грубо собирается план, которому ещё утром он бы не доверил даже мысль. — Если сделать шум, они побегут туда. Но одного всё равно оставят у лестницы или вернут быстро. Нужен второй отвлекающий ход. Гертруда подняла брови. — Например? Исберт сглотнул. — Я выйду к ним. — Простите? — нахмурилась Алсиона. — Я выйду к ним и скажу, что у ворот кто-то уже ищет девочку. Что у причала шум. Что Пере зовут вниз. — Вы с ума сошли. — Возможно. — Нет, не возможно. Совершенно точно. Вы не умеете лгать этим людям. Они нюхают ложь быстрее, чем вино. — Тогда тем более их надо задержать. Алсиона шагнула к нему почти вплотную. — Послушайте меня внимательно. Вы не герой из дурного жития. Если вас там узнают или просто решат ударить первым, мы получим не две, а три проблемы. — А если ничего не сделать, Роса останется там. — Мы что, по-вашему, обсуждаем ресторанное меню? Гертруда подняла руку. — Тихо оба. Он не совсем неправ. Второй шум нужен. И, по несчастью для нас, священник действительно лучше отвлечёт взгляд, чем любая из нас: его здесь никто не ждёт. — Именно потому его и запомнят, — сказала Алсиона. — Если будет живой кто запоминать, — отозвалась Гертруда. — А теперь решайте быстро. Нурия наверху что-то крикнула. Мужчина внизу поднял голову и оглянулся к лестнице. Времени действительно не было. Алсиона резко выдохнула. — Хорошо, — она сдалась. — Но только по моему сигналу. И если я скажу бежать — вы бежите, не читая мораль ни мне, ни Господу. Исберт кивнул. — Прекрасно. Теперь испачкайтесь. — Что? — Вы слишком чистый даже в этом пальто. Идите сюда. Она потянула его к бочке с рыбой и старой водой у стены. Не дав возмутиться, сунула ладонь в чёрную жижу, в которой плавали обрывки чешуи, кровь и куски льда, и мазнула ему по рукаву, боку, вороту, потом коротко растёрла грязь по щеке. Исберт инстинктивно отшатнулся. — Алсиона… — Молчите. Вы должны пахнуть как грузчик, а не как проповедь. Гертруда с любопытством наблюдала. — Дорогая, не могу понять, это маскировка или давняя мечта? — И то и другое, — между делом ответила Алсиона. — Наклонитесь. Он послушался, не сопротивляясь. Она мазнула грязью и по волосам у виска, только потом отступила на шаг. — Теперь вы хотя бы не сияете неземным нравственным авторитетом. Только немного — нервным библиотекарем, которого жизнь очень плохо уронила в доки. — Это лучше, — шепнула Гертруда. — Так им будет труднее поверить, что вы способны на что-то опасное. — Я пока и сам не уверен, — честно сказал Исберт. — По сигналу, — повторила Алсиона. Гертруда заняла место у ржавого механизма подъёмника. Её пальцы забегали по заедающему тормозу, по шестерёнке, по ослабленной цепи. — Когда грохнет, — велела она, — идёте вон к тем ящикам. Там вас увидят. И молитесь, чтобы актёр из вас был хоть вполовину лучше, чем священник. — Ободряюще, — оценила Алсиона. — Я человек точный. Алсиона взяла Исберта за локоть — крепко, до боли. — Не геройствуйте красиво. — А как? — Некрасиво. Это полезнее. Она отпустила. Гертруда резко ослабила тормоз. Сначала ничего не произошло, потом где-то наверху лязгнул металл, цепь с визгом пошла в ход, и огромный грузовой крюк сорвался вниз, ударившись не в середину зала, как хотелось бы, а чуть в сторону, зато с таким чудовищным грохотом, что лампа качнулась, бочонок покатился, а сидевший у ящиков мужчина вскочил, ругаясь. — Что за… — Тормоз! — крикнула Нурия сверху. И в этот миг Исберт вышел из тени. Он сделал первый шаг, второй, чувствуя, как сердце так сильно бьётся в груди, что, кажется, слышно в соседнем помещении. Ноги были ватными от страха, но лицо каким-то чудом оставалось собранным — всё то многолетнее, ледяное умение не выказывать внутреннего сейчас внезапно пригодилось не для добродетели, а для лжи. — Эй! — крикнул он хрипло, стараясь, чтобы голос звучал грубее. — Ты, вниз! Пере велел тащиться к воротам! Там шум уже до самой пристани! Мужчина у ящиков развернулся к нему. — Ты кто, мать твою? — От нижнего причала! — выпалил Исберт, приближаясь. — У ворот ищут девчонку из приюта! Какая-то монашка подняла ор, двое с нею! Пере сказал — быстро вниз, пока не полезли сюда! Он сам не знал, откуда берутся эти слова. Вероятно, из всего, что услышал сегодня, из собственной паники и из того странного знания, что теперь ложь и правда смешиваются у него на языке ради одной цели. Мужчина выругался и метнулся к лестнице. — Нурия! Спускайся!.. Наверху раздались шаги. И в ту же секунду Алсиона и Гертруда выскользнули из тени с другой стороны и бросились к лестнице — низко, быстро, беззвучно. — Ты кто такой? — снова рявкнул мужчина, уже ближе. Исберт понял: одной фразы не хватит. Он шагнул к нему ещё, сунув руки в карманы чужого пальто, чтобы скрыть дрожь. — Ты глухой? Они у ворот уже про девку спрашивают! Пере орёт, как резаный, а я тут что — экскурсии водить должен? Нурия показалась на верхней площадке. Её глаза сузились. — Я его не знаю. И тут ложь едва не рассыпалась, но Исберт уже вошёл в неё глубоко. — Конечно, не знаешь, — огрызнулся он, меняя тон так резко, что сам себе едва поверил. — Пере всех твоих знакомых по списку не обязан держать. Или хочешь сама ему объяснять, откуда у ворот церковники? Слово «церковники» сработало. Нурия выругалась и сбежала вниз на пару ступеней, забыв посмотреть в другой конец галереи, где в этот миг Алсиона с Гертрудой уже скользнули к верхнему коридору. — Кто именно? — быстро спросила она. — Почём я знаю? Один высокий, в пальто, второй баба в сером. И ещё пацан крутится, указывают на склад. Пере велел сразу вас звать. Мужчина у ящиков развернулся к двери во двор. — Чтоб вас… Он уже шагнул к воротам, но Нурия вдруг прищурилась. — Подожди, — сказала она. — Ты говоришь, как учитель. Эта нелепая фраза чуть не убила всё. Исберт почувствовал, как по спине прошёл холод. — А ты слушаешь, как прачка, — ответил он грубо. — И что? На мгновение её лицо дрогнуло от злости. Этого хватило. Мужчина уже ринулся к выходу, увлекая её за собой. Нурия бросила на Исберта последний подозрительный взгляд, но всё же пошла. Едва они скрылись, он рванул к лестнице. Верхний коридор. Из одной двери падала полоска света. У другой стояла Алсиона, прижав ухо к щели. Гертруда уже крутилась у замка — старого, но не такого древнего, каким был наружный. Маленький фонарь освещал её пальцы. — Там она, — шепнула Алсиона, не оборачиваясь. — Слышала кашель. Изнутри действительно донёсся звук — слабый, сухой, неуверенный. — Сколько? — спросил Исберт у Гертруды. — Меньше минуты, если никто не вцепится мне в шею. — Внизу могут вернуться. — Тогда молитесь не словами. Щелчок. Ещё. Гертруда мягко повела тонким инструментом в замке, нахмурилась, переставила его, потом резко нажала. Дверь поддалась. Алсиона вошла первой. Комната была маленькой, с окном, забитым снаружи решёткой, и железной кроватью у стены. На полу — старый матрас, два ведра, миска с водой, верёвка. Роса сидела в углу, поджав ноги к груди. На ней было то самое платье из приюта, теперь измятое, грязное, с разорванным у плеча швом. Запястья перетёрты верёвкой, под глазом синяк, на губе засохшая кровь. Она подняла голову на звук двери и, увидев взрослых, сначала не поверила, потом попятилась ещё дальше в угол. — Тихо, тихо, — начала Алсиона, опускаясь на корточки. Её голос изменился до неузнаваемости. В нём была своеобразная жёсткая нежность, которая бывает у людей, хорошо знающих, как звучит паника изнутри. — Роса. Смотри на меня. Мы пришли вытащить тебя отсюда. Девочка заморгала, потом перевела недоумённый взгляд на Исберта. — Отец… — Да, — кивнул он, чувствуя, как горло вдруг сжалось. — Мы выведем тебя. — Они сказали… — Роса попыталась говорить и задохнулась. — Они сказали, что если я закричу… — Уже неважно, что они сказали, — отрезала Алсиона. — Теперь ты делаешь только то, что говорим мы. Можешь встать? Роса попыталась — и едва не упала. Ноги у неё затекли. Гертруда разрезала верёвку на запястьях маленьким ножом. — Сможет, — ласково произнесла она. — Но не быстро. — Тогда ведём между нами. Внизу грохнула дверь. Все одновременно замерли. Голоса. Нурия вернулась раньше. — Я же говорила — никого! — донеслось снизу. — Тогда кто этот… Дальше слова смазались, но злость в них уже перешла в подозрение. — Чёрт, — выругалась Алсиона. Гертруда погасила фонарь. В полумраке Роса начала дрожать всем телом. — Сюда, — шепнул Исберт и протянул руку. Девочка резко уцепилась за него, пальцы вонзились в кожу. В коридоре уже звучали шаги. — Есть второй выход? — одними губами спросил он. Гертруда показала в дальний конец комнаты, где за штабелем ящиков темнела маленькая техническая дверца. — Лестница для вентиляции. Ведёт на нижний ярус, в канал под погрузочной рампой. Но дверь внутри на крюке. — Откроете? — Если мне дадут семь секунд. — У нас меньше. Алсиона выпрямилась. — Я выйду. — Нет, — вскинулся Исберт. — Да. Меня они знают. Я выиграю нам время. — И вас же схватят первой. — Тогда предложите что-нибудь лучше. Шаги были уже у самой двери коридора. Решение пришло быстрее страха. — Я выйду первым, — сказал он. — Скажу, что девочка внизу. Что кто-то потащил её через задний проход. — Это вторая ложь за ночь, отец, — шепнула Алсиона. — Смотрите, вам начинает идти. — Открывайте крюк, —бросил он Гертруде. Она не спорила. Он приблизился к двери. Сердце бешено билось, казалось, звенели рёбра. Алсиона схватила его за рукав. — Если они полезут… — Я задержу. — Вы не умеете драться. — Зато умею мешать. Она смотрела на него долю секунды — и вдруг не стала ни отговаривать, ни язвить. Только серьёзно кивнула, будто признала в нём нечто, чему сейчас не время давать имя. Исберт вышел в коридор. Нурия уже поднималась по лестнице. За ней — тот же мужчина, теперь злой и настороженный. Лампа внизу качалась, бросая по доскам длинные, рваные тени. Увидев его, Нурия остановилась. Исберт двинулся вперёд сам. — Поздно, — фразы срывались грубо. — Девку уже увели через канал под рампой. Там ещё двое. Мне Пере велел вас наверх гнать, а они тут… — Кто ты, мать твою, такой? — рявкнул мужчина. — Тот, кто сейчас не даст вам времени орать! — выпалил Исберт. — Если её вынесут на причал, Пере сам вам шкуры спустит! Нурия прищурилась. Она уже чувствовала фальшь, но не могла до конца ухватить, где конкретно. — Я его знаю, — она ворошила память. — Я его где-то… Исберт не дал ей договорить. Он сделал то, на что ещё вчера счёл бы себя неспособным: шагнул вниз, вонзая плечо прямо в мужчину. Просто толкнул всем телом, неуклюже, яростно, как человек, которому надо было выиграть не победу, а три секунды. Мужчина не ожидал и отступил, поскользнувшись на ступени. Нурия вскрикнула от неожиданности. — Наверх! — заорал Исберт назад. И тут началась настоящая грязь. Мужчина перехватил его — кулак врезался Исберту в скулу, в глазах вспыхнул белый свет. Он врезался спиной в перила, поскользнулся, почти упал, но каким-то чудом удержался рукой. Нурия уже звала ещё кого-то. Из главного зала ответили. Из-за двери наверху послышался скрежет крюка. — Сука! — рявкнул мужчина, рванув к лестнице. Исберт схватил его за пальто. Тот развернулся и ударил снова — в живот. Воздух вышибло, Исберт согнулся, но не отпустил. Они оба рухнули вниз на несколько ступеней, воняя рыбой, потом и ржавчиной. В этот момент наверху вспыхнул луч фонаря — коротко, как знак. Потом свет исчез. Значит, дверь открыта. Значит, идут. Нурия метнулась мимо мужчин вверх, и Исберт, не думая, выкинул руку, зацепив её за щиколотку. Она вскрикнула и села на ступени так резко, что ударилась локтем о перила. — Ублюдок! — прошипела она. Возможно, так оно и было. По крайней мере, сейчас он не чувствовал себя ни священником, ни человеком порядка. Только телом, которое мешает. Снизу уже бежали шаги. Трое? Двое? Он не успел понять. Тогда Исберт сделал ещё одно: изо всех сил дёрнул висящую у стены сигнальную верёвку старого подъёмника. Что-то в механизме отозвалось диким, оглушительным скрежетом. Цепь пошла, наверху вновь закачался крюк. В зале посыпались какие-то металлические детали, и на секунду весь склад наполнился хаосом звука. — Назад! — заорали снизу. Этого было достаточно. С верхней площадки мелькнули три тени: Гертруда впереди с фонарём, за ней Роса, висящая на Алсионе, и уже в следующее мгновение они свернули в технический проход, скрывшись в темноте вентиляционного канала. Исберт попытался подняться. Мужчина ударил его сапогом по бедру. Нурия рванула вверх. Снизу уже лез кто-то третий. И тогда прямо у них над головами сорвался с направляющей один из старых блоков. Не весь механизм — одна тяжёлая боковая штанга, но этого хватило, чтобы она ударила в поручень и с грохотом перегородила половину пролёта. Мужчина инстинктивно отпрыгнул. «Гертруда!» — подумал Исберт с каким-то безумным облегчением. Он рывком поднялся, что аж в глазах потемнело, врезался плечом в первую попавшуюся дверь и, не разбирая куда, бросился по боковому проходу, уводя за собой крики и шаги. Коридор вывел его в грузовой зал. Там было мокро и темно. Он пробежал мимо ящиков, зацепился за канат, чуть не рухнул лицом в рыбную слизь, выровнялся, потом сознательно пнул ногой бочку, и та покатилась в сторону двери. Кто-то влетел следом, поскользнулся, выругался. — Лови его! Исберт свернул в узкий проход между ледяными ящиками. Под ногами захлюпало. Вонючая вода поднялась почти до щиколотки. Он поскользнулся снова — и на этот раз упал коленом прямо в месиво из рыбы, льда, грязи и ржавой воды. Ладони тоже ушли в эту склизкую, холодную дрянь. Его тут же едва не вывернуло. Он поднялся на ноги прежде, чем его бы стошнило. Кто-то схватил его сзади за пальто. Он кинулся вперёд, ткань затрещала. Чужая рука скользнула по плечу. Тогда Исберт схватил первый попавшийся металлический поддон и опрокинул его на пол. Грохот, звон, ругань. Ещё одна секунда. За дальней дверью мелькнул свет фонаря, затем — два быстрых удара по трубе. Сигнал. Они вышли. Он метнулся к той же двери. Преследователь догнал его уже на пороге и схватил за шарф. Тот затянулся на шее, перекрывая дыхание. Исберт вцепился в руку вслепую, царапая ногтями кожу, вскинул локоть назад и попал то ли в ребро, то ли в живот. Хватка ослабла. Он вырвался и нырнул в каменный канал. Там его ждали. Алсиона держала Росу за плечи. Девочку трясло так, что она казалась костяной. Гертруда возилась у наружной решётки, ведущей к насыпной тропе. — Живой? — бросила она, не оборачиваясь. — Пока да, — выдохнул Исберт. — Тогда помоги мне. Он встал рядом. Решётка была заклинена старым болтом. Гертруда всунула плоский инструмент в щель, кивнула ему. — Держи вот здесь. Когда скажу — жми всем весом. Он схватился за холодный металл. В руках всё дрожало — от удара, от бега, от того непрошедшего внутреннего озноба, который пробивает уже после реальной опасности. Снаружи кричали. Кто-то в складе догадался, куда они ушли. — Давай! Исберт выжал все силы. Болт скрипнул, не сдвинулся, потом вдруг пошёл с резким, мерзким визгом, будто металл пищал от обиды. Решётка немного раскрылась, Гертруда сунула в щель ломик, добавила рычаг. Ещё усилие — и проход открылся достаточно, чтобы протиснуть человека. — Сначала девочку! — вмешалась Алсиона. Роса почти не могла двигаться. Исберт подхватил её под руки. Она была легче, чем должна быть живая пятнадцатилетняя девочка. Он втиснул её наружу, Алсиона пролезла следом, за ней Гертруда, только потом — Исберт. Когда он выбирался, за спиной в канале уже послышались шаги. Кто-то догонял. Он едва успел вывалиться наружу в мокрый гравий, как Гертруда и Алсиона навалились на решётку вместе. Исберт тоже вцепился в неё. Изнутри ударили — раз, другой. Железо задрожало. Гертруда резко воткнула ломик в шарнир, провернула, и старая петля с хрустом пошла криво, заклинив створку окончательно. — Бежим, — скомандовала Алсиона, и на этот раз никто не спорил. Роса спотыкалась, задыхалась, едва не падала. Исберт пару раз подхватывал её на руки целиком, чувствуя, как она сжалась в нём от животного страха. Алсиона была рядом, одной рукой придерживая девочку за спину, другой — плащ. Гертруда шла первой, коротко подсвечивая путь фонарём там, где под ногами были ямы и мокрый камень. Только когда дверца машины захлопнулась за Росой, а сама машина, взвизгнув старым мотором, вырвалась с места, в теле Исберта проступила настоящая дрожь, словно что-то внутри него, долго державшееся на гладком, правильном строе, вдруг получило удар и теперь не могло снова войти в прежний ритм. Руки затряслись первыми,в коленях появилось ощущение ватной пустоты. Щека, куда его ударили, ныла. На ладонях — царапины, пропитанные грязью и солью. Под ногтями — чёрная слизь. Ворот шеи саднил от шарфа. Он сидел на переднем сиденье, тяжело дыша, и смотрел прямо перед собой на дорогу, по которой Гертруда вела машину неожиданно ровно и быстро. Алсиона сидела сзади рядом с Росой, придерживая её за плечи и время от времени негромко повторяя: «Всё. Всё. Уже всё. Смотри на меня. Дыши». Гертруда молчала до тех пор, пока они не выехали на более широкую улицу. — Нас, скорее всего, видели, — сказала она наконец. — Но если повезёт, не успели запомнить машину в темноте. Руки, отец. — Что? — Покажите руки. Вы оставляете кровь на сиденье. Только тогда Исберт опустил взгляд. Правая ладонь была рассечена у основания большого пальца — неглубоко, но грязно. Видимо, когда он хватался за решётку или ржавую пластину. Кровь смешалась с чёрной водой и стекала вниз тонкой дорожкой. — Чёрт, — пробормотала Алсиона с заднего сиденья. Это прозвучало несколько испуганно. Она наклонилась вперёд, Гертруда проворчала: — Не мешай мне рулить, если хочешь довезти и девочку, и своё новое нравственное приобретение живыми. Но Алсиона уже взяла его руку и повернула ладонью вверх, чтобы посмотреть, насколько глубоко порезано. Её пальцы были прохладнее его кожи, и в этом прикосновении была виноватая боязнь, которую она не успела спрятать. — Держите ровно, — приказала она. Исберт подчинился. Она наклонилась ещё ближе, осматривая порез. Несколько прядей выбились и легли на щёку. От неё пахло морем, вишнёвым следом духов и складской пылью. Руки у неё слегка дрожали — не сильно, но достаточно, чтобы Исберт заметил. — Это ерунда, — бросил он. Алсиона вскинула на него глаза. — Не говорите мне «ерунда» после того, как вас чуть не придушили в рыбной жиже. Он хотел бы ответить остротой. Не смог. — Я в порядке. — Нет, — сказала она зло. — Вы не в порядке. И я тоже. Просто сейчас у нас нет времени устраивать из этого обстоятельства красивую сцену. Гертруда коротко хмыкнула, не отрывая глаз от дороги. — Какая жалость. Я как раз приготовилась к вашей совместной трагедии на заднем сиденье. — Веди, — буркнула Алсиона. Но руку его не отпустила. Она держала её ещё несколько секунд, будто убеждаясь в том, что он действительно здесь, в машине, а не остался там, в грязи, где море, крики и ржавое железо внезапно раскололи для него весь прежний порядок. Только потом она разжала пальцы. Роса на заднем сиденье всё ещё дрожала, но уже не так судорожно. Гертруда велела ей наклониться ниже, чтобы её не было видно с улицы. Девочка послушалась, не споря. Машина летела по тёмной Барселоне. За окнами сменялись закрытые лавки, бары, пустые перекрёстки, редкие прохожие, фонари, уличные кошки и глухие фасады домов, за которыми люди спали, занимались любовью, спорили, пили, молились, не подозревая, что всего в нескольких кварталах от них девочку вытаскивали из старого склада через заржавевшую решётку. Исберт глядел на отражения света в стекле и чувствовал, как в нём поднимаются тошнота и знание изнанки. Он знал страдание как категорию, как предмет сочувствия, как богословскую проблему, как человеческую обязанность. Но не знал его как логистику, как дверь над кухней, как женщину-приманку, как девочку, которую выводят по вентиляционному каналу, как скользкую рыбу под коленями, когда ты падаешь в грязь, стараясь выиграть у времени пару жалких секунд. Он обернулся. Алсиона сидела, опёршись локтем о край сиденья, и смотрела на Росу. Свет от фонарей время от времени касался её лица — усталого, испачканного, живого. Она почувствовала его взгляд и, не оборачиваясь, тихо сказала: — Не смейте благодарить. — Я и не собирался. — Хорошо. Ненавижу благодарность в такие минуты. — Тогда что я должен сказать? В полутьме её серые глаза казались чёрными. — Ничего, — ответила Алсиона. — Сегодня вы уже и так сделали невозможное: помолчали там, где большинство мужчин начинает объяснять, что оно только что пережило. Исберт улыбнулся. — Значит, вы довольны? — Нет. Я встревожена. Это хуже. Гертруда фыркнула. — Поздравляю вас обоих. За одну ночь вы дошли до той степени уважения, когда язвить становится труднее. Алсиона не стала спорить. Когда они наконец свернули к безопасному двору за домом Гертруды, где можно было перевести дух перед тем, как везти Росу дальше в укрытое место, Исберт ещё раз взглянул на свою руку. Грязь засохла на коже, порез саднил, пальцы всё ещё еле заметно бил тремор. Алсиона снова потянулась к его запястью — уже спокойнее, но всё так же прямо. — Не трогайте, — велела она. — Потом промоем. — Слушаюсь. Она коротко, удивлённо посмотрела на него. Гертруда заглушила мотор. — Если вы закончили этот поучительный обмен уважением, — начала она, — давайте займёмся девочкой, вашими ранами и моей глубокой убеждённостью, что ночь ещё не закончила с нами. Они вышли из машины. И, хотя впереди их ждали вопросы, укрытие до утра, страх Росы, возможные поиски и неизбежные последствия, между Алсионой и Исбертом уже произошло главное для этой ночи: они перестали быть друг для друга лишь поводом для спора — отныне каждый из них видел в другом человека, который, когда стало грязно и страшно, не отступил.