Сладкие грезы

Он влетает в квартиру, хлопая входной дверью. Скидывает верхнюю одежду и устремляется в ванну, прихватив кожаную сумку. Роется в ней и находит только что купленные на углу дьявольские пузырьки. Рывком закатывает рукав и выдергивает из петель штанов ремень. Рид запрокидывает голову и прикрывает закатывающиеся от наслаждения глаза. Протяжный выдох сопровождается щекочущим теплом, стремительно разливающемуся по организму. Пустой шприц падает из рук, с глухим звуком ударяясь о кафель. Пока не накрыло полностью, Спенсер, шатаясь, доходит до дивана и с характерным грохотом падает на него. Сгиб локтя побаливает от очередного прокола, но это отходит на второй план, когда его сознание уходит в забытие. Сначала все утопает во мраке. Кромешная тьма окружает его, и он думает, что тонет; идет на самое дно, будто сброшенный лишний груз. Вода заполняет легкие, и он захлебывается прежде, чем успевает издать хоть звук. Никто не спасет. Рядом никого нет. Свербящее, липкое чувство одиночества пробуждает в нем животный страх. Инстинкт подняться и доползти до телефона, чтобы позвать на помощь, почти выигрывает дуэль в его голове. Почти. Вдруг все проясняется. Мутная пучина превращается в рассеянный, белый свет, заполняющий собой все пространство. Тревога исчезает, уступая место чистейшей эйфории. Он замирает и чувствует невесомость. Ему кажется, что он лежит на одном из самых пушистых облаков, за которыми он любил часами наблюдать в детстве. Спенсер тут же видит себя, только в два раза моложе. Он валяется на бархатистой, весенней траве и взглядом, полным любопытства, разглядывает ватное небо. Тогда он уже заканчивал старшую школу, но при этом, о чем многие забывали, не переставал быть ребенком. Ему нравилось предаваться таким простым занятиям в перерывах между учебой. — Я такой маленький, — тянет он с кривой улыбкой; тень ностальгии пролегает в складках у его рта. Тогда не было смертей. Не было убийц и маньяков с клокочущей страстью к насилию. Не было бессонных ночей, проведенных за распутыванием опоясывающих дела нитей. Ему не приходилось убивать во имя справедливости по отношению к жертвам и не грозило самому стать жертвой одного из психопатов, который бы довел его до остановки сердца. Он до сих пор не понимает, где проходит тонкая грань между двумя этими явлениями. Видение, словно поднятое ураганным ветром, рассыпается у него на глазах, и в груди от чего-то невольно щемит. Нет, он не вернется туда. Ему хорошо здесь. Ему хорошо прямо сейчас. Откуда-то дует колючим холодом. Спенсер покрывается мурашками, которые, как муравьи, начинают хаотично бегать по его коже. Он сворачивается калачиком, прижимая костлявые колени прямо к впалому животу, чтобы сохранить ускользающее тепло. Тут же очередная волна наслаждения захлестывает его, и он расслабляется. Рид ощущает, как шелк гладко скользит по плечам, спускается к икрам и ступням, а затем полностью окутывает его. Сладкий экстаз — точно у ребенка, который наконец-то догрыз рожок до самой карамели — пропитывает каждую клеточку его тела. Он видит ее. Блаженная улыбка расплывается на его лице, когда ее образ ярким пятном проступает в его воспаленном разуме. — Джей-Джей, — невнятно шепчет он. В своем воображении Спенсер тянется к ней, пальцами зарывается в струящиеся волосы, ощущает шелковистость ее прядей. В реальности свинец дилаудида припечатывает руки к сидению, отрезая путь к его далекой мечте. В реальности всегда все уродливо и несправедливо. Зато в опьяняющем дурмане другие правила. Риду подвластны все формы материи. Секунды с ней растягиваются в часы и недели. У наслаждения нет предела; оно растет в геометрической прогрессии, затмевая отравляющие чувства и воспоминания. Его ничего не останавливает от того, чтобы подойти и впиться в ее чувственные губы, пройтись дорожкой влажных поцелуев по тонкой шее, в порыве страсти оставить след от зубов на выпирающей ключице. Он задыхается от ее рук на его плечах, рваного стона между поцелуями, контакта их разгоряченной кожи. Для Спенсера этот момент, как густой засахарившийся мед, стекает тяжелыми каплями, не торопясь останавливаться. Он утыкается в ложбинку между шеей и плечом и жадно вдыхает молочный аромат ее тела — ей не нужен никакой парфюм, когда ее запах подобен божеству. Ради нее Спенсер готов принять любую веру, олицетворяемую ею, ведь то упоение, которое она дарует ему, похоже на священное благословение. Она улыбается ему в ответ, и эта улыбка озаряет собой все, проникая в самые потаенные и порочные уголки его сознания. Он чувствует себя падшим ангелом, которого помиловали в последний момент перед казнью. Спенсер склоняет голову и падает на колени, крепко прижимаясь к ее ногам, словно еще чуть-чуть и она испарится. — Прости, — еле срывается с его губ. Соленая влага застилает глаза и, переливаясь через край века, стекает по расчерченным дорожкам. Истерзанные в кровь губы щиплет, когда слезы скользят по ним, прячась за подбородком. Рид чувствует, как ее ладонь успокаивающе гладит его по макушке. — Все хорошо. Ты в порядке, — ее ласковый голос долетает до ушей. От ее благосклонности все нутро завязывается в тугой узел. Рид всхлипывает еще сильнее. — Прости меня, — его губы дрожат. Он не достоин ее. Его воротит от самого себя. От того, в кого он превратился. Спенсер смотрит на свои руки и видит сквозь них — кожа настолько бледная, что кажется прозрачной. Перед ним неожиданно всплывает зеркало, и остекленевший взгляд встречает его по ту сторону. Темные, болезненно-красные мешки обрамляют его поплывшие глаза. Сальные волосы прилипают к покрытому холодной испареной лбу. — Кто я? — спрашивает он, в содрогании изучая пальцами свое новое лицо. — Ты все тот же доктор Спенсер Рид, — улыбаясь произносит она. — Пойдем. Она осторожно поднимает его за плечо и смотрит прямо в расширенные от недоумения глаза. С ней приятно. Она не оставит, как все остальные. Она всегда будет рядом. Она берет Спенсера за руку и сквозь него проходит электрический разряд. Она разливается по венам, полностью растворяясь в его существе. Будто смотря на себя со стороны, Рид замечает, как его ноги неспешно передвигаются. Они идут вперед, и он надеется, что там он наконец обретет счастье. Там будет она и он, и никаких проблем, никакой крови на его руках, никаких истошных криков и гробовой тишины после треска выстрелов. Спенсер чувствует как его трясет. Он слышит чей-то встревоженный голос, заглушающийся толщей воды. Картинка перед ним плывет, и вязкая тьма занимает свое коронное место. Нет, он хочет остаться. Ну почему он не может остаться? — Спенсер, очнись. Прошу тебя, очнись. Ну же! — кто-то яростно хлещет его по щекам. Рид с трудом разлепляет глаза. В тусклом свете настольной лампы он видит очертания какого-то человека. Поморгав несколько раз он различает знакомые светлые волосы и голубые обеспокоенные глаза. — Джей-Джей, — перекошено улыбаясь кряхтит он. — Ты не ушла. — Боже, Спенсер, что ты наделал? Что ты наделал… Джей-Джей опускается на диван рядом с ним и дрожащими руками проводит по волосам. Хорошо, что он не запер дверь. Все окна нараспашку, и в комнате стоит такой дубак, что она даже не стала снимать куртку. Его тело больше похоже на труп, чем на что-то живое, и она чувствует, как глаза начинает нестерпимо щипать. При виде багровых синяков на его локте ей хочется выть от отчаяния. — Все хорошо. Я в порядке, — вторит он ее воображаемой версии. Она плачет, не сдерживаясь. Он любуется ею, изогнув губы в лихорадочной неге. Даже так она выглядит как божество из его грез.