Часть 1

Мать назвала Яковом. По Книге Бытия это означает “следующий по пятам”, потому что тамошний Яков родился, держась за пятку брата своего Исаева, а в более религиозной интерпретации — “Бог защитит”. Наверное. Точечка в таких материях не разбирается. И в бога — по крайней мере, в христианского — не очень-то верит. Не верит, конечно, и в степных идолов, как и положено человеку науки. Но у людей науки тоже есть свой бог. Бог приезжает в Город, когда песчанки еще нет, и остается, когда ее уже нет. Бог пахнет дорогим заграничным одеколоном, дешевым местным табаком и бычьей желчью. У Бога уставшие умные глаза, кожаный плащ, сшитый по последней столичной моде, ценой которого Бог чрезвычайно гордится, и привычка переходить на латынь, когда он сердится. А сердится Бог много и часто. На Бураха-Потрошителя, за привычку подкрадываться сзади и нюхать его волосы, а потом рассказывать всякое интересное про качество воды в Омуте и другие вещи, более личного характера. Дурацкая привычка, Точечке тоже не нравится. На санитара того, не вспомнить имени, который на прошлой неделе из научного интереса полез к мелкоскопу и поломал с концами. Мелкоскопа жаль, а ещё больше жаль Даниила Алексеевича — ему сей прибор был как родной. На Анну Ангел — та в силу эксцентричности характера каждую неделю выдумывает себе новый душевный недуг, а отказать в приеме не моги, Больницу то для кого, для больных придумали, хотя если эта Анна и больна, то исключительно отсутствием совести. Сегодня Бог сердится на Точечку — и даже немножко его отчитывает. По-простому отчитывает, без своей любимой латыни, но этого не легче. Ранним утром, приемные часы еще даже не начались, на пороге Больницы возникает молодой мужчина, прижимающий к себе окровавленную руку. — Слышь, лепила, — небрежно спрашивает он, облокотившись на стойку. — Правду говорят, что у вас тут людей задарма штотают? — Правду, — вежливо отвечает Точечка и достает чистый бланк. — Будьте добры, ваше имя, адрес проживания и род занятий? На последний вопрос отвечает заткнутая за голенище сапога отмычка и сам факт наличия раны — ох, не фрукты он детям нарезал. В мире, из которого пришел молодой человек, задарма не штопают — там даром достается только смерть. Та самая, которую так отчаянно пытается побороть Даниил Алексеевич. Ну и Точечка в меру своих сил помогает. – Ты гляди, как на допросе, — посетитель ухмыляется в тридцать три зуба. —- Из меня, значит, хлещет, как из порося зарезанного, а тебе буковки подавай? Точечка видел, когда хлещет — одному из рабочих Ольгимского на прошлой неделе руку оторвало. Вот тогда действительно хлестало. Дора Фейгель упала в обморок, только взглянув на мешанину из мышц и плоти, которая у того теперь помещалась в районе предплечья. А этот порез не опасный, ерунда, а не порез, Точечка бы такой залил йодом, замотал тряпицей и через час, самое большое два, думать забыл, и это еще где Точечка, а где местные мужики. Эти в Госпиталь пойдут, только если возникнет нужда уложить кишки обратно в брюхо, а слово “сепсис” считают новомодным столичным ругательством. — Положено так, — говорит он с извиняющейся улыбкой. — Для порядка. Если желаете, можно и потом. — Для порядка, — протягивает визитер, будто дразнится. Рана его беспокоит еще меньше, чем Точечку. — Ну раз для порядку, то пиши, трубка клистирная. Звать меня Щукарь, гостей я не принимаю, так что адрес мой тебе без надобности, а по роду занятия я доставщик. — Провизию доставляете в Каменный Двор? — спрашивает Точечка, проворно заполняя карточку. Щукарь так Щукарь, хотя в документах наверняка стоит другое имя. — Нет, я достаю разное, — подмигивает ему Щукарь, — Так что если надо чего — приходи вечером в “Разбитое сердце”, я обычно там обитаю. С этими словами он без спросу проходит мимо оторопевшего Точечки и толкает дверь кабинета. По-хорошему надо бы его догнать и объяснить, что в этой Больнице — да и в любой другой, если на то пошло — не принято, чтобы посетители сами себя приглашали на прием, но, немного поразмыслив, Точечка отказывается от этой идеи. Его место за регистрационной стойкой, а для Даниила Алексеевича не составит никакого труда поставить зарвавшегося визитера на место. Он это умеет — иногда даже без слов, одним движением брови, а Точечка нет, не научился еще. А может, и вообще не научится. Точечка не такой. Он считает, что все люди — просто некоторые в глубине души, очень глубоко — хорошие, а худой мир лучше доброй ссоры. Щукарь выходит из кабинета через пятнадцать минут, и вид у него до крайности раздосадованный, хотя Точечка наверняка знает, что под свежей повязкой скрывается идеально ровный шов. Даниил Алексеевич может по-разному относиться к своим пациентам, но это никоим образом не отражается на качестве его работы. Но у Щукаря, похоже, другое мнение. — Вот же блоха столичная, — с досадой говорит он и складывает пальцы в неприличный жест. Хорошие, сам себе напоминает Точечка и поправляет очки. Все люди хорошие. Просто у Щукаря день не задался с самого начала. Разве бывают хорошими дни, когда тебе с утра руку режут? — Слышь, лепила, — панибратски, как будто они уже лучшие друзья, спрашивает Щукарь. — Ты бы завернул какого обезбола с собой, а? Больно мне, мочи нет, а доктор твой, скотина людоедская, только ухмыляется: “Подорожник приложите”. Вот гнида, а? А еще Гиппократу давал. Точечка качает головой — сочувственно, но непреклонно. — Морфий только по назначению лечащего врача. Я бы на вашем месте радовался, что он вам без на… — А ты, лепила, меня с собой не ровняй, — неожиданно грубо обрывает его Щукарь и плюет на пол. — Врач, скажешь тоже. Такой же врач, как сестра моя – Белая Хозяйка. Только небо зря коптит. Объяснить, что он категорически неправ, что без Даниила Алексеевича не было бы тут ни неба, ни земли, ни самого Города — все бы пожрала чума, Точечка уже не успевает, Щукарь уходит так же стремительно, как пришел, не отказав себе в удовольствии хлопнуть дверью напоследок. А Точечка идет за тряпкой — потому что чистота это важно, особенно в больнице. Морфий, значит. Случается такое. Хорошие люди попадают в ловушку пороков: кто в кольцах зеленого змия задыхается, а кто вот так. На все готов ради ампулы с ядом. Даже руку себе распахать. Это Точечка не семи пядей во лбу, а у Даниила Алексеевича глаз наметанный. Он поди сразу догадался, кто перед ним. Странно еще, что рану без внимания не оставил. Но почти наверняка сказал что-то в своей манере. — Я в этой жизни ненавижу две вещи, — говорил он в драгоценную — драгоценную для Точечки — минуту откровения. — Наркоманов и лживые речи. Морфинисты у него проходят по категории “вещи”. Точечка с такой позицией самую малость не согласен, но высказывать свое мнение, конечно, не спешит. Но кажется, пора признать — среди морфинистов, наверное, есть нехорошие люди. Эта мысль прыгает Точечке в голову, когда Даниил Алексеевич, раздосадованный не меньше, чем Щукарь, вдруг появляется в дверях кабинета и проходится по приемной, обшаривая взглядом пол.   Точечка открывает рот, чтобы задать очевидный вопрос, а потом замечает пустоту в районе галстука, там, где полагается быть чему-то красивому и изящному — и ответ приходит сам собой. — Значит, все-таки не обронил, — мрачно подтверждает его догадку Даниил Алексеевич и, поравнявшись со стойкой, с чувством добавляет, — вот ведь ловкий мерзавец. — Простите меня, — убито ответил Точечка. Даниил Алексеевич дважды спас его незначительную и маленькую жизнь — и от песчанки, и от огнеметчиков. Причем гибель от страшной болезни его не страшила. Неделя работы в Госпитале, постоянный контакт с больными, да и домой приходилось возвращаться через чумной район — словом, Точечка уже и смириться успел, что финал у его истории будет такой. Но вот тогда, в палатке, он натерпелся страху на три жизни вперед — не за себя, конечно, за Даниила Алексеевича — что полезет к ним на верную погибель. Читалось в его глазах такое желание. О том, как он бросался в ноги генералу Пеплу, Точечка помнить не желает — не было такого, чтобы боги преклоняли колени перед людьми, даже если эти люди привезли с собой страшное оружие, способное стереть с лица земли весь Город. Зато он, словно величайшую драгоценность хранит другое свое воспоминание: как Даниил Алексеевич — уже потом, когда той чудесной девочке удалось достучаться до генерала — шагнул к нему и обнял так, что чуть ребра не треснули. И нет бы Точечке его тогда оттолкнуть — потому что девочка их спасла от солдатской расправы, а не от песчанки. Он же — дурак безответственный, уткнулся лбом Даниилу Алексеевичу в плечо и сам себе обещание дал: с этого момент он пойдет за ним, своим Богом, хоть в сердце чумы, хоть босиком через ад. Но это в мечтах, а на деле — не смог даже выступить в роли естественной преграды между ним и нечистым на руку наркоманом. Хорошо, если он только брошку покрал, а если бы с ножиком кинулся? Бесполезный Точечка человек. — Вы ее взяли? — насмешливо спрашивает Даниил Алексеевич. Точечка знает, что это шутка, но спина все равно будто покрывается ледяным панцирем. Красть у Бога? Это как вообще? — Если мне найдется, за что вас наругать — я шанса не упущу, это уж будьте спокойны, — продолжает так и не дождавшийся ответа Даниил Алексеевич — А посыпать голову пеплом без причины не надо тут. Не люблю. — Дорогая была? — пытается увести разговор в сторону Точечка, одновременно пытаясь вспомнить, где в Городе продаются такие брошки. В лавке напротив Управы, разве что? Или там теперь бакалея? Да и вообще — купить-то не сложно, а вот будут ли купленное носить — вопрос интересный. Точечка все-таки не Бурах-Потрошитель. Его подарками Даниил Алексеевич не брезгует. — Ее рыночная стоимость равна паре-тройке спичек и, возможно, одному жуку, — отвечает Даниил Алексеевич. — А, к черту, легко пришло, легко ушло. Пойдемте работать. Жалко ему брошки. Точечка слышит это в его нарочито небрежном тоне, читает в движении пальцев, одергивающих осиротевший галстук. Этот день ничем не отличается от предыдущих, за исключением того, что, попрощавшись с Даниилом Алексеевичем и пожелав ему хорошего вечера, Точечка отправляется не к себе в Сырые Застройки, а в Створки. Пять спичек у него найдется, найдется и десять. Вот с жуками как-то не сложилось, но зато есть портсигар, хороший, другом из Столицы привезенный. Все равно дурную привычку пора бросать — курящий врач это полное безобразие. Даниилу Алексеевичу можно, у него нервы и голова от мыслей болит, а у Точечки какие мысли? Что на ужин приготовить, чтобы Ваня нос не воротил. И в кого он такой балованный, ведь одного отца дети. Ладно, прямо сейчас в его голове крутится не мысль, а скорее надежда, что Щукарь отправился сбывать краденое к мокроносой братии. В детских карманах чего только не водится. И морфий тоже. Даниил Алексеевич в свое время пытался принять меры, да куда там. Порошочки свои гибельные мастерить перестали — и на том спасибо. У лестницы в небо Точечку ждет первое сокрушительное поражение — к детям сегодня никто не приходил. Такой же ответ он получает от их товарищей в Каменных Дворах. И в Створках. И в Сердечнике. Точечка обходит весь Город, Точечка меняет портсигар на пузырек валерьянки и бутылку бычьей желчи — петли в дверях кабинета Даниила Алексеевича давно жалуются на жизнь, надо бы смазать, Точечка помогает какой-то женщине довести, а ближе к крыльцу уже и дотащить, до дома мертвецки пьяного мужа, и на этом все. Хотя нет, не все. Сгружая бесчувственное тело в прихожей и украдкой морщась от запаха перегара, Точечка понимает, где ему следовало искать с самого начала. Все-таки детектив из него ничуть не лучше, чем ассистент. Зато Щукаря он находит практически сразу — на первом этаже “Разбитого сердца” — вернее, тот сам машет ему рукой из дальнего угла. Радостно, словно хорошему другу. — Лепила, ты, что ль? Иди сюда, выпьем. Пить Точечка не охотник, тем более в такой компании. Да и дома его наверное хватились уже. — Вы брошку взяли? — Точечка не умеет как Даниил Алексеевич — чтобы издалека и витиевато. Он слов-то столько умных не знает. — Нехорошо это. Ей цена копейка, а человеку расстройство. Верните, не берите грех на душу. Щукарь в ответ смотрит на него, как на невиданное чудо, ухмыляется и достает из кармана ту самую брошь. Тусклый свет лампы отражается в гранях искусственного рубина. Вроде такие называются корунд. — Эта, что ли? Так это, лепила, моя собственность, маменькой на смертном одре завещенная. Кого хочешь спроси — тебе подтвердят. Щукарь до чужого добра не охотник. Точечка потирает виски. Ладно, допустим. Переговорщик он тоже скверный. — Может быть, договоримся? Ну, как бы нам устроить так, чтобы была ваша, а стала вдруг моя. Больших денег он при себе не носит, но дома имеется пара сотен. И черт с ним, с новым пальто — до зимы успеет скопить еще. — Вооооот, — веселеет Шукарь, — Теперь слышу речи не лепилы, но человека серьезного. Десятку гони — и по рукам. — Ну это можно, — веселеет в ответ Точечка. Щукарь смотрит на груду монет, как на дохлое насекомое, и брезгливо, словно насекомое, подталкивает их к краю стола. — Ты дурак, что ли? Десять тыщ давай. —Как десять? — цепенеет Точечка — У меня же жалование всего … — Вот что, Точечка, — говорит Даниил Алексеевич месяца три назад. — Вы ведь понимаете, что моим ассистентом вам оставаться решительно невозможно. Слова не идут – никакие, поэтому Точечка просто молчит. Конечно, какой он ассистент, мало того, что чумой ухитрился заболеть, так еще и пациентов не отстоял, а уж тот случай со степняками и вспомнить стыдно. И как только Даниил Алексеевич не сгорел тогда со сраму. — Что скажете насчет должности моего заместителя? — спрашивает тем временем тот, и Точечке хочется обернуться и посмотреть, к кому это он обращается. Вместо этого он глупо хлопает глазами: — Меня? Заместителем? — Понимаю, — тяжело вздыхает Даниил Алексеевич. — Ответственности в разы больше, а деньги, признаться, совсем не большие, но во всем Городе, нет, во всей стране никто не годится на эту должность лучше, чем вы. Поверьте мне, я искал и не нашел. Точечка много чего хотел сказать: что Даниил Алексеевич искал плохо, хотя нет, он все делает хорошо, скорее всего, ему просто не хватило времени, и что какой из Точечки заместитель, он университет-то видел только на фотокарточках. И короткое, какое-то придушенное “Согласен” словно произносит за него кто-то другой. — … у меня же жалованье всего две, — Точечка доводит свою мысль до логического завершения. Положим две с небольшим — Даниил Алексеевич настоял на доплатах за сверхурочные. А тут десять! За брошку! — Так ты через год приходи! — Почему через год? — спрашивает Точечка. С математикой у него полный порядок. — Вот ты вроде медицина, а элементарных вещей не понимаешь, — укоряет его Щукарь. Брошь, которая так дорога Даниила Алексеевичу, исчезает в его кармане, — Это сегодня я ее по причине хорошего настроения за десять тысяч отдаю, а завтра будет уже сильно дороже. Точечка отодвигает стул и встает. Ладно. Ни на что он все-таки не способен. Даже исправить свою собственную ошибку. — Да ладно, ладно, не пыли, — Добродушная улыбка Щукаря переплавляется во что-то хищное. —- Я ведь тебя знаю, лепила. Ты с братом в Сырых Застройках живешь. У меня матушка оттуда. Точечка может сказать, что в Сырых Застройках ни у кого не водится брошек не то что за десять тысяч, но даже и за тысячу, но он молчит. — Неужели мы, два человека из народа, между собой не договоримся? — продолжает Щукарь. — Получишь свою цацку, если поможешь мне с рукой. Рука у меня болит. Ты, как лепила, с такими вещами вообще-то без всякой платы помогать должен, но я добрый. Доступ-то к лекарствам, поди, имеешь? Точечка буравит взглядом стену. Разочарованное лицо Даниила Алексеевича встает перед глазами, а в уши вворачивается спокойный голос: “Воровать у больных? Как же так, Точечка, как же так”. — Не могу, — говорит он наконец. — Это для больных. — Так я и есть больной, — многозначительно шевелит рукой Щукарь. — Вы морфинист, — неожиданно для самого себя выпаливает Точечка. — И негодяй впридачу! — Ну допустим, — без всякой обиды соглашается Щукарь. — А кто не морфинист? Бакалавр твой, что ли? Думаешь, я его вены не видел, когда он мне руку шил? — Нет, — коротко и непреклонно отвечает Точечка, и это нет на все сразу. — Ну раз нет, то не получится у нас с тобой конструктивного диалога, лепила, — устало вздыхает Щукарь. — Я к тебе со всей душой, а ты мне тут морали читать вздумал. Ходи отсюда, пока очки не доломали. Вечереет. Точечка бредет вдоль стены, разыскивая разлом, которым иногда пользуется, чтобы скоротать дорогу — от него подняться на железнодорожную насыпь, а там прямо по рельсам до Сырых Застроек, когда нога цепляется за деревянный ящик, или нет — детский схрон. Решение — не самое хорошее, но что уж тут поделать, если по-хорошему не получилось, созревает в голове, когда он смотрит на плотно прикрытую крышку. Точечка разворачивается и торопливым шагом возвращается обратно в кабак. — Что, лепила, передумать успел? Только день, того — кончился. Одиннадцать тысяч стоит брошка твоя. Встретившийся ему в дверях Щукарь уже не выглядит таким уж радушным, даже наоборот — слегка раздраженным. Ничего, Точечке есть, чем его порадовать. — Послушайте, — он хватает Щукаря за рукав и тянет подальше от освещенной фонарем двери. — Больничный морфий я вам дать не могу. Но знаю, где еще его можно взять. Вы слышали про игру в секретики? — Я больше по картам, — в глазах Щукаря плещется нетерпение, — про секретики ничего не знаю. Конечно он не знает, запоздало понимает Точечка. Взрослых к секретикам не допускают, им про это даже знать не положено. Точечка знает — потому что у брата от него тайн нет. И потому Точечка иногда дает ему пуговицы, булавки и стеклянные шарики, а взамен получает лекарства. — А чего еще там есть, в этих твоих сундуках? — Щукарь давит из себя максимальную незаинтересованность, но Точечка видит, как в его глазах зажигаются жадные огни. — Ерунда в основном всякая, — отвечает он, нервно поправляя шарф, и мысленно просит прощения у Вани. Если того выкинут из игры, то это будет его, Точечки, вина. — Детские сокровища. Но морфий точно есть. Только нужно обязательно что-то положить взамен. — Вот брошку твою и положу, или язык твой поганый, если ты мне сейчас свистишь — смеется Щукарь. — Да не трясись ты, лепила, кто ссыт, тот тонет, слышал про такое? Показывай дорогу. Будет тебе этот твой равноценный обман. Ночная степь пахнет травой и какими-то цветами, мерцает твирь, где-то внизу журчит Горхон. Несмотря на близость заводов, небо усеяно крупными и яркими звездами. Даниил Алексеевич говорит, в Столице их совсем не видно, ну так то – Столица. Указывая своему… получается, что подельнику, на секретное место у разрушенной стены, Точечка думает, что это, конечно, ни в какие ворота. Но он не виноват. Боги ему в этом свидетели — и степные, и христианские. Из темноты доносится восторженный свист — Щукарь нашел то, что хотел. Должно же Точечке повести хоть раз за весь этот нехороший день. Прислонившись к стене, он наблюдает, как Щукарь перекладывает в карманы ампулы с золотистым содержимым, чьи-то сломанные часы, антибиотики — скорее всего просроченные. — Говоришь, каждый день сия коробочка пополняется? — задумчиво спрашивает он. — Если что-то положить взамен, — напоминает Точечка. — Положим, непременно положим, — в деревянное нутро летит ржавая раскладная бритва. Мальчишки, ровесники Вани, обязательно оценят, — И ты, лепила, тоже держи. Щукарь не сука, слово свое держит. Точечка бережно заворачивает брошь в носовой платок и прячет ее в карман пиджака. — Ну? — Щукарь, которому явно не терпится окунуться в цветной туман, протягивает ему руку, — как говорится, нет между нами долгов и брани? — Извиниться бы вам, — отвечает Точечка, но руку в ответ протягивает. — За блоху столичную и вообще. — Вот ты чудной человек, лепила, — хохочет Щукарь. — Прям щас, что ли? Твой дохтур спит наверно уже. — Можно и сейчас, — тихо отвечает Точечка. — Хоть бы перед самим собой. Камень с души упадет. — Нет, ну точно пришибленный, — Щукарь отвешивает ему поклон – осторожно, чтобы не уронить драгоценные ампулы. — Ладно, прошу прощения и каюсь. Прощаешь меня, лепила? – Нет, — почти застенчиво отвечает Точечка и втыкает скальпель ему в горло. Кражу часов он бы простил. Простил бы и блоху столичную — хотя тут бы потребовалось некоторое душевное усилие. А вот за морфиниста христианский Бог простит. Наверное. Об этом пусть Щукарь договаривается непосредственно. Когда Точечка выдергивает из его кадыка свой скальпель, Щукарь издает удивленный, булькающий звук. — Ты чего, лепила? — медленно спрашивает он. — Рубашку мне замарал. Тело, еще не осознавшее свою смерть, делает шаг вперед и падает, как подрубленное дерево. На всякий случай Точечка выжидает еще несколько минут, а потом тащит его к обрыву и выбрасывает в Горхон. Щукарь тяжелый, куда тяжелее, чем тот санитар, поясница завтра спасибо не скажет, зато его, как того санитара, никто не найдет. Все-таки Даниил Алексеевич хорошо придумал с водным погребением. * Дора Фейгель выходит с больничного на два дня раньше, избавляя Точечку от необходимости стоять за регистрационной стойкой, и это хорошо, потому что поясницу действительно тянет. Точечка назначает дежурных по палатам, проверяет, как дела у тяжелобольных, собирает карты с назначениями на операции, чтобы после обеда отнести их в кабинет Даниилу Алексеевичу под печать и личную подпись. Но Даниил Алексеевич приходит раньше. Становится в дверях и долго многозначительно смотрит. Потемневшая брошь — от идеи почистить ее специальной пастой Точечка благоразумно отказался — занимает свое законное место на галстуке. — Нашли все-таки? — говорит Точечка вместо приветствия. Не найти сложно, Точечка ее положил на видное место на подоконнике. — Знаете, Точечка, — Даниил Алексеевич прикрывает дверь, словно им предстоит какая-то беседа по душам. — Я никогда не кладу ювелирные украшения там, где их коснется солнечный свет. Они от него портятся. — Уборщица из степных, — напоминает Точечка. — Она, наверное, и положила. А что до солнечного света — откуда ей знать про такие тонкости? Степняки металл на себе не носят. Плохая примета, а еще… — Точечка, — бесцеремонно перебивает его Даниил Алексеевич. — Что я говорил про лживые речи? Вы правда думали, я не знаю, что вы ходите по всему городу и ищете мою брошь? Точечка отправляет последнюю карту в стопку к остальным. Ну, значит, вот так все и закончится. Умел бы он отматывать время назад — сделал бы все так же. — Сколько? — спрашивает Даниил Алексеевич и буравит его свирепым взглядом. Примерно так же он смотрел, когда Точечка пытался отказаться от панацеи — вдруг остальным не хватит. А потом пообещал вставить в глотку воронку. — Кажется, двадцать пять, – пытается вспомнить Точечка. Вроде бы столько полагалось за убийство, а если добавить ещё и ограбление – ведь он, как ни крути, взял не свое. Кража из благих побуждений все равно не перестает быть кражей. -– Опять врёте, — холодно отвечает Даниил Алексеевич. — Я теряю терпение. – Сорок, — отвечает Точечка уже точно наугад — в их семье ни у кого не было проблем с законом. — Ну ладно, — Даниил Алексеевич тяжело вздыхает и что-то тянет из кармана. Точечка успевает подумать и о том, что его сейчас поведут в Управу под дулом пистолета, и о том, что оружие в карманах вроде как не носят, а потом видит кошелек. Добротный, кожаный, явно дороже броши. Будь у Щукаря выбор — наверняка взял бы его. Даниил Алексеевич отсчитывает монеты — десять, двадцать тридцать, сорок. – В жизни не поверю, что этот негодяй взял с вас так мало, но, допустим, у него проснулась совесть. А поскольку у меня она тоже есть, то вот. Извольте получить. Точечка коротко кивает в ответ. Брать не свое неправильно, но отказаться значит погубить себя окончательно, и кто тогда позаботится о Данииле Алексеевиче? Принесёт свежую прессу, сварит кофе, проследит, чтобы он хоть иногда ел? — Но имейте в виду, это в первый и последний раз. Подобное неуместное прекраснодушие должно быть наказано. Вспомните об этом, если вздумаете ещё раз выкупать у криминальных элементов мое имущество, — говорит Даниил Алексеевич, и Точечка торопливо кивает еще раз. Он плохой ассистент, но Даниил Алексеевич почему-то считает, что лучше него никого нет, а кто он такой, чтобы спорить с Богом?