Сатору Годжо х Читатель

Ночь мягко дышала в затылок. Ты любила это место. Отсюда город ощущался иначе. Ты поднималась на эту крышу уже несколько месяцев — поначалу давалось нелегко, каждый шаг был неуверенным, — но привычка научила тебя двигаться без страха. Ты потеряла зрение несколько лет назад. Один месяц ты щурилась, разглядывая ценники, и винила люминесцентные лампы. В следующий — подносила ладонь к лицу и не могла разобрать ничего, кроме представления о пальцах. Ты помнила осторожный голос врача на середине приёма — врачебная деликатность звучала как извинение. Временами ты все еще надеялась на чудо — проснуться и обнаружить, что мир перезагрузился. Но утро за утром ты погружалась в темноту, пока пустота не перестала быть шоком и стала обыденностью. Тебе пришлось продать свой цветочный магазин. Это была смерть от тысячи мелких унижений: перепутанные этикетки на поставках, выроненные ножницы, угадывание цвета ленты и неловкая пауза в голосах покупателей, когда ты в очередной раз спрашивала: «Это красная?» Ты всё ещё могла почуять фрезию через всю комнату. Всё ещё могла определить настроение тюльпана по тому, как он держит головку. Но ты больше не могла обещать людям красоту — не так, как раньше, — а цветы слишком честны, чтобы их подделывать. Государственная поддержка пришла после месяцев бумажной волокиты и телефонных автоответчиков. Твои личные накопления заполнили пробелы. Ты ненавидела как потеря зрения повлияла на людей вокруг: чрезмерная помощь, жалостливый тон, хватание за руки. Ты научилась держать подбородок ровно, а голос — спокойным, чтобы люди перестали пытаться тебя уменьшить. А когда тебе нужно было вспомнить, кем ты была до, — когда нужно было вернуться туда, где ещё сохранился её силуэт, — ты поднималась наверх. Три этажа. Оборудованная терраса на крыше, куда ты когда-то забиралась ради вида на город. Теперь ты приходила сюда ради воспоминания о нём.  Сегодняшний вечер был ласковым. Наушники спущены на шею, ты наслаждалась гулом улицы, что простиралась внизу. Ты уже почти собралась уходить, но тепло воздуха заставляло медлить. А потом ты поняла, что кто-то пришёл. Лёгкий хруст гравия подтвердил догадку. — Хм. Не заметил тебя, — произнёс мужской голос — яркий, непринуждённый, достаточно тихий, чтобы ты не вздрогнула. — Я вас тоже. — Не думал, что тут занято! Знаешь, я могу уйти... — Он не ушёл. Шаги стали ближе и замерли в нескольких метрах. — Здесь так... чисто. — Что? Он откашлялся. — Ничего. Не обращай внимания. Порой я болтаю несуразицу. Ты промолчала. — Часто сюда ходишь? — добавил он, всё так же нарочито небрежно. — Вообще-то, да. — В твоём тоне проскользнуло раздражение. — Ладно, — сказал он. — Позволь представиться как все нормальные люди. Годжо. — Годжо, — повторила ты. — Это фамилия? Он рассмеялся. — Да! Фамилия. С кем имею честь..? Ты слегка улыбнулась. — Ай, — протянул он. — Даже не скажешь мне свое имя? Он продолжал обращаться к тебе на «ты», будто это нормально. Ты решила не цепляться. — Не думаю, что стоит тратить время на знакомство. Я как раз собиралась уходить. Его смех разлетелся по тишине. — Не могу поверить! Кто-то смог противостоять моему обаянию. Ты сложила трость, придерживаясь за ограждение. — Крыша теперь только ваша. — Но мне тут будет так одиноко, — произнёс он абсолютно ровным тоном. Порыв ветра пробежал по бетону. Ты сжала плечи. Он подошел чуть ближе — всё ещё держа дистанцию в паре шагов. Воздух вдруг стал теплее. — Так уж и быть, мне придется пережить отказ, — сказал он. — Но вынужден спросить — что ты вообще делаешь здесь так поздно? — Слушаю, — просто ответила ты. Он замолчал. — Музыку? — Мм. Но в основном город. — Ты повернулась, ловя далёкий отзвук трамвайного звонка. — Я не вижу, поэтому мир для меня строится из звуков. — Ты слепая. — В его голосе послышалось замешательство, а следом — уважение. — К сожалению, — ты слегка пожала плечами. — Уже пару лет. Когда ты поднялась, чтобы уйти, он встрепенулся. — Проводить тебя вниз? — Не нужно. Я здесь не в первый раз. — Но я настаиваю. — С чего бы вам настаивать? — Подожди, я не имел в виду... — Спокойной ночи, Годжо-сан. Ты прошла мимо него, рука скользнула по холодным перилам, пока не нащупала дверь на лестницу. — Спокойной ночи, — откликнулся он, тише. Когда дверь за тобой закрылась, крыша выдохнула. Годжо остался. По его губам скользнула едва заметная ухмылка. — Что это было... — прошептал он. *** Он вернулся три ночи спустя. На этот раз он принёс чай — два бумажных стаканчика из ночного ларька. Ты не обернулась, пока он не заговорил. — О не-е-ет, я так надеялся, что тебя сегодня здесь не будет! — Опять вы, — сказала ты с усмешкой. — Упрямый нарушитель моих личных границ. — Рецидивист. — Он поставил один стаканчик рядом с тобой. — Мирное подношение. — Чай, — произнесла ты с весельем в голосе. — Только не говори, что ты не пьёшь чай. — В его голосе снова блеснула та самая искра. — Ты и правда постоянно сюда приходишь. — Почти каждый день, — ответила ты. — Помогает думать. Или перестать думать. Ты резко вдохнула, коснувшись лба. — Хм. Что-то не так? — осторожно спросил он. — Воздух сегодня, — пробормотала ты. — Какой-то тяжёлый. — Да, — ровно отозвался он. — Должно быть ветер. Ты вздохнула. Он разрядил напряжение тихим смешком, подвинув стаканчик к тебе. — Выпей чая. Я прошёл через все эти муки только ради того, чтобы ещё раз с тобой поговорить. — Ну раз так… Твои пальцы случайно скользнули по его руке, когда ты взяла стакан. — Станет легче. Ты поднесла стакан к губам и вдохнула аромат. — А ты умеешь поддержать разговор, — добавил он с легким возмущением в голосе. — Простите. Это вошло в привычку после потери зрения. Я редко веду светские беседы. Людям нужен зрительный контакт... — Тогда тебе нужна практика. Разговаривай со мной. Ты покраснела. Он уловил перемену мгновенно. — Итак! — произнёс он, сменив тон. — Как думаешь я выгляжу? — Очевидно, ужасно. — Ты сделала глоток. Он ахнул. — Это еще почему?! — А зачем ещё вам проводить время со слепой незнакомкой в такую ночь? — Ну... — Он помолчал, а потом сказал тише — С тобой просто по-другому. — Я и не сомневаюсь... — Нет, серьёзно. Если бы ты знала, какая у меня жизнь, ты бы согласилась. Ты лишь снова отпила. — Хотите, чтобы я спросила про вашу жизнь? — Я и так расскажу. — Он усмехнулся. — Но... пока провожаю тебя до дома? Ты помедлила. — Эм…хорошо… Он встал и мягко взял тебя за запястье, помогая подняться. — Давай! Можешь держаться за меня. Трость не понадобится. На самом деле ты не хотела, чтобы он провожал тебя домой — что-то в его настойчивости тревожило, — но ты не стала сопротивляться. Ты положила руку ему под локоть. По очертаниям его фигуры ты могла сказать, что он высокий и хорошо сложен. Наверное, лет двадцать с небольшим — или около тридцати. — Чем Вы занимаетесь, Годжо-сан? — Я учитель, — ответил он. — Преподаю... боевые искусства. Ты фыркнула. — Не ожидала. — Что?! — Тон обострился, шутливое возмущение, смешанное с удивлением. — Не принимайте на свой счёт. Я вам верю, — сказала ты с лёгкой улыбкой. — Просто вы скорее похожи на того, кто преподаёт шахматы. Или фортепиано. — Я *очень* хорош в том, что делаю, знаешь ли. За порогом крыши ночь сомкнулась шумом — машины, светофоры, шальной ветер в металлических конструкциях. Ты перевела дыхание. — Мне всегда грустно спускаться, — тихо сказала ты. — Внизу так громко. Труднее найти дорогу. — Хорошо, что я рядом! Где ты живёшь? — Янака. Недалеко. — Отличный район. — Дом моей бабушки. Когда она умерла, он достался мне. — Живёшь одна? — Да. Он замолчал, снова считывая тебя под углом, доступным ему одному. Ты замедлила шаг и остановилась. — Знаете что... пожалуй, дальше я сама. Если не возражаете, Годжо-сан. — Возражаю, — сказал он, неисправимо жизнерадостно. — Я бываю невыносимо ответственным. — Вы меня избалуете. — Ты отпустила его руку. — Моя трость? Он вздохнул, поняв, что перегнул. — Ладно, ладно — виноват. — Он аккуратно вложил трость тебе в ладонь, задержавшись ровно настолько, чтобы помочь обхватить рукоять. Твоё сердце колотилось, пока ты уходила. Ты чувствовала смятение и вину. Может быть, ты слишком закрылась. Он не казался тебе подозрительным — просто странным. *Зачем я была такой резкой?* — думала ты, отстукивая тростью по бетону. *Он не сделал ничего плохого. Просто любопытничал... а я его оттолкнула.* Ты не могла знать, что он всё ещё шёл позади — невесомыми шагами, наблюдая, как ты прокладываешь себе путь. Годжо видел проклятую энергию всю свою жизнь — повсюду, в каждом. Но ты... ты была пуста, невидима для его Шести Глаз (*Six Eyes), словно сбой в системе. *** Сначала это его позабавило. Потом стало грызть изнутри. Прошло три дня с тех пор, как он случайно оказался на этой крыше, а ты преследовала его мысли так же, как искривляла саму реальность. Непонимании природы твоей аномалии прожигало его сознание сильнее, чем он готов был признать. То, что Сатору Годжо почувствовал на крыше при встрече с тобой, было отсутствием проклятой энергии на уровне, с которым он не сталкивался прежде. Не потому, что он никогда не встречал людей без неё. Небесное Ограничение (*Heavenly Restriction) существовало — сделка, заключённая при рождении: проклятая энергия, отданная в обмен на силу, выносливость, скорость. Но у тебя не было ни того, ни другого. А значит ты не была одной из тех, кто заключил подобный пакт. Остальные люди источали проклятую энергию. Прохожий, что уступил тебе дорогу; дети, бегущие домой после вечерней прогулки; тот самый старик, продающий чай в ларьке.  Негативные эмоции обычных людей источали проклятую энергию каждый день: страх, зависть, злость. Она сочилась постоянно, бесконтрольно, бессознательно — так же, как тело отдаёт тепло, хочет оно того или нет. Но ты была единственной, чье присутствие оставалось нетронутым ею. Более того, это было похоже на своеобразный барьер отталкивающий проклятую энергию прочь, где бы ты не ступила.  Годжо не мог остановиться думать об этом и потому решил действовать, но для начала решил испробовать привычные методы. Следующим же утром он позвонил своему помощнику. — Иджичи. Можешь... кое-что проверить для меня? Пауза на том конце — многострадальная, мгновенно настороженная. — Что вы натворили, Годжо-сан? — Ничего, — бодро отозвался Годжо. — Пока еще. Он запросил самый минимум: твоё имя, недавние госпитализации — всё, что могло объяснить внезапную потерю зрения, чтобы ему не пришлось вновь допрашивать тебя. Отчёт Иджичи пришёл в течение часа: ничего полезного. Ни одного совпадения в реестре заклинателей. Никаких зарегистрированных проклятий. Обычное гражданское дело — скучное и убедительное. Это должно было его успокоить. Но эффект был ровно противоположным, желание разобраться лишь усилилось. И он вернулся на крышу. Простейший тест. Если терраса действительно была «чистой», она объяснит себя сама в твоё отсутствие. Он пришёл, пока солнце ещё не село, устроился на ограждении, руки в карманах, и стал ждать. Прошло десять минут. Двадцать. Слабое, едва оформившееся проклятие подползло к дальнему углу — оно существовало потому, что существовал город. И этого было достаточно, чтобы понять, что он был прав. Крыша не была особенной. А значит, та «чистота», что он почувствовал в первую ночь вашей встречи не была особенностью конкретного места. Это была ты. После этого его интерес достиг уровня одержимости. Он решил наблюдать за тобой лично. Достаточно продолжительно, чтобы понять, что именно он упускает. Он не считал это преследованием. Скорее необходимостью. (Это было абсолютно точно преследованием , и он это знал.) **Понедельник.** Ты вышла из дома в 13:47, трость сложена в руке, пока ты не спустилась на улицу. Проклятие четвёртого разряда, слонявшееся у телефонного столба, почуяло твоё приближение с тридцати метров и растворилось в воздухе, как дым, встретивший ветер. Даже когда ты могла видеть, подобные вещи для тебя не существовали. Ты прошла четыре квартала до общественного центра, отметилась на стойке регистрации и скрылась в небольшой студии звукозаписи. Через окно он наблюдал, как ты устраиваешься перед микрофоном, достаёшь книгу на шрифте Брайля и начинаешь читать вслух. Здесь твой голос был другим — ясным, выразительным, артистичным. Ты записывала аудиокниги для слабовидящих. Горькая ирония увиденного едва не заставила его уйти. Но он остался и позже незаметно проводил тебя до дома.  **Вторник.** Магазин в 18:32. Ты ориентировалась в рядах, считая шаги и запоминая расположение полок, выбирала товары на ощупь и по форме упаковки. Продавец — пожилой мужчина, который явно тебя знал — называл цены, которых ты не могла увидеть на табло кассы. — Четыреста двадцать семь иен сегодня, дорогая. — Аригато годзаимас, Танака-сан. Ты расплатилась без сдачи, определяя монеты по размеру и весу. Годжо наблюдал с другой стороны улицы, чувствуя себя всё более похожим на безнадежного воздыхателя и всё менее способным остановиться. **Среда.** Снова общественный центр, 14:00. Но на этот раз после записи ты осталась и присоединилась к чему-то похожему на группу поддержки. Он не мог расслышать разговор, но видел, как ты засмеялась — искренне и открыто — чему-то, что сказала другая женщина. У тебя была своя жизнь. Маленькая, бережно выстроенная. Безопасная. *Что я делаю?* — подумал он. В пятницу утром у храма он увидел, как три проклятия одновременно растворились, стоило тебе сесть на ступени с пакетом кошачьего корма. Кошки окружили тебя без страха — животные чувствовали проклятую энергию лучше людей и инстинктивно понимали, что рядом с тобой её нет. Он принял решение ещё до субботы: нужно подобраться ближе. Расспросить тебя, восстановить историю болезни, подтвердить теорию о том, что он уже подозревал. И сделать это так, чтобы тебя не напугать. Значит — ресторан. Там тебе будет спокойно: привычные звуки, знакомые запахи. Он мог сделать всё похожим на случайность. Хотя, конечно, никакой случайности и быть не могло. *** Годжо посмотрел на телефон: 18:47. Ты будешь там через тринадцать минут. Заведение было местное, традиционное — из тех, что тридцать лет подают одно и то же меню и не видят причин что-либо менять. Тёплый свет, низкие столы, запах жареного тонкацу и мисо-супа. Сатору пришёл первым и устроился на диванчике в углу с хорошим обзором на вход. В 19:04 звякнул колокольчик на двери. Ты вошла осторожно, одной рукой касаясь дверного косяка. Жена хозяина — женщина лет шестидесяти — тут же окликнула тебя: — А! Добро пожаловать. Тот же столик? — Да, пожалуйста. Ты стояла терпеливо, вслушиваясь в шум ресторана. Годжо приподнял повязку, чтобы разглядеть пространство вокруг тебя: слабое мерцание остаточной проклятой энергии в зале отклонилось *от* тебя. А ты, похоже, совершенно этого не замечала. Женщина проводила тебя к маленькому столику у окна. Годжо подождал, пока тебе принесут заказ. Потом встал, в четыре шага пересёк зал и положил руку на спинку стула напротив. Ты как раз подносила ко рту первый кусочек карри, когда кто-то сел за твой стол. Ты сразу узнала его едва уловимый запах и положила палочки. Потом вежливо улыбнулась. — Вы следите за мной, Годжо-сан? Он засмеялся — удивлённо. — Ого. Как ты узнала, что это я? — У вас очень характерная манера двигаться, — ты склонила голову в направлении его голоса. — И вы пахнете десертом. Правда, не могу определить каким... — А я знаю, — произнёс он с гордостью. — Это кикуфуку. Я всегда ношу с собой. Хочешь? — Это взятка? — Безусловно. Ты почувствовала, как уголки губ невольно поползли вверх. — И за что вы меня подкупаете? — За твою компанию, — его тон изменился — всё ещё лёгкий, но более искренний. — Я надеялся, что снова тебя встречу. И вот — ты здесь! — Это мой любимый ресторан в Токио... — Я знал, что нас объединяет не только любовь к тихим крышам! Ты рассмеялась. Ты услышала, как он шевельнулся — шорох ткани, шелест обёртки. — Держи, — что-то легло тебе в ладонь — мягкое, чуть липкое. Кикуфуку. — Попробуй. Ты помедлила, но откусила. Сладость расцвела на языке — идеально сбалансированная паста из красной фасоли. — Ммм... Очень вкусно. — Лучшие на свете, — ты буквально слышала его улыбку. — Ну так что? Можно присоединиться к ужину? Обещаю угостить. — Дело не в этом— — Считай это извинением за странное поведение в тот вечер. Когда я настоял на том, чтобы проводить тебя до дома, — он произнёс это небрежно, но под этим скрывалось подлинное сожаление. — Я переборщил. Дурная привычка. Ты задумалась, должна ли отказаться от его предложения. Горький опыт научил тебя, что впускать людей — значит натыкаться на жалость, или разочарование, или то и другое разом. Но он уже сидел за твоим столом. Голос у него был тёплый. И он сам тебя нашёл. — Ладно, — сказала ты наконец. — Серьёзно? Он засмеялся — ярко, восторженно — и подозвал официантку. Его появление подразумевалось как попытка провести расследование. Но увидев, как твоя улыбка обращена к *нему*, — он не смог отделаться от ощущения сжатия в груди. *Сосредоточься,* сказал он себе. *Ты здесь чтобы найти ответы.* Но потом ты звонко рассмеялась над его ужасной шуткой про интерьер ресторана, и он забыл, какие вопросы собирался задать. Тебе давно не было так хорошо. Это было до неловкости просто — горячая еда, кто-то напротив, смех, не имеющий привкуса жалости. Он говорил слишком много, но почему-то это не раздражало. Может быть, потому что он никогда не обращался с твоим молчанием как с задачей, которую нужно решить. Когда ты встала, чтобы уйти, он не посмел прикоснуться к тебе, не спросив. — Хочешь взять меня под руку? — предложил он, словно это ничего не стоило. — Я очень надёжный. Поразительно устойчивый! Ты кивнула. Он говорил всю дорогу, делал маленькие замечания об улице — где просел асфальт, где кто-то оставил велосипед слишком близко к дорожке — не разжёвывая, не превращая это в представление. Это было... заботливо. К тому времени, как вы дошли до твоей двери, твоя рука всё ещё держалась за него. Ты отпустила его медленно, словно осознавая, что как только ты разожмешь пальцы, ночь вернётся в привычные очертания. — Это мой дом, — сказала ты. — Годжо-сан. Пауза. Потом, тише: — Сатору. Ты сглотнула. — Это... ваше имя. — Да, — он попытался отшутиться, но получилось тише обычного. — Безрассудно с моей стороны. Ты потянулась к щеколде, пальцы нащупали холодный металл. Он не отступил. Ты чувствовала его — тёплого, близкого, замершего на самом краю твоего личного пространства, словно он ждал разрешения. — Я не приглашу вас внутрь, — сказала ты, потому что это была единственная граница, которую ты умела удержать, когда чувствовала, что теряешь опору. Ответ прозвучал быстро, легко: — Я знаю. А потом, словно не в силах остановиться: — Ты считаешь меня навязчивым. Он произнёс это не обвиняюще. Скорее как будто нашёл слово и не мог решить, ранит оно или нет. — Нет, — возразила ты. — Всё нормально, — он звучал весело, но под весельем тянулась тонкая нить искренности. — Иногда бываю. Сердце ударило о рёбра — тяжело, гулко. Его рука поднялась медленно, пальцы коснулись твоей щеки. Ты не вздрогнула. Вместо этого у тебя перехватило дыхание. И тогда он тебя поцеловал. Уверенно, нежно — намеренно нежно, будто знал, что тебе нужна мягкость, и сам не знал, что делать с этим порывом. Ты издала тихий звук, и он улыбнулся в поцелуй. Руки поднялись рефлекторно. Сначала ты нашла его челюсть — чёткая линия, гладкая кожа, никакой щетины. Провела пальцами по скулам. А потом ты коснулась ткани у его висков. Ободок? Нет. Что-то обёрнутое вокруг глаз. Тело напряглось, но ты не отдёрнула руку. — Что это? — голос стал вдруг тоньше. — Ты носишь... что-то на глазах? Он замер. — Это— первая попытка вышла нелепой. — Просто... мои глаза иногда создают проблемы. — Проблемы? — эхом повторила ты. Он выпустил короткий смешок, который не долетел до цели. — Звучит так драматично, когда произносишь вслух. — Это повязка? Он не ответил — одно мгновение. А потом выбрал ту версию правды, которая не прозвучала бы абсурдно. — Да, — сказал он, и ты слышала, как он нарочно вталкивает лёгкость в слова, — но я прекрасно вижу сквозь неё. Это звучало как шутка, и всё же ты чувствовала, что за ней стоит что-то настоящее. Ты сглотнула. — Я не понимаю. — Мои глаза просто очень чувствительны, — сказал он. — Ничего серьёзного. Грудь сжалась — неожиданное сочувствие, проступившее сквозь подозрение. Ты не любила, когда тебе лгали. Твоя рука соскользнула с его лица на рукав, сжала ткань. — Я не люблю тайны, — сказала ты тихо. Нужно было сказать ему уйти. Вместо этого ты стояла, с его вкусом на губах, и мысли лихорадочно пытались нащупать очертания того, во что ты только что впуталась. — Эй, — произнёс он легко. — Я вроде бы упоминал... Ты  сжала его рукав крепче. — Ты мне врёшь? — Нет, — ответил он. — Я просто городской сумасшедший... Пауза. Ты выдохнула — дрожаще, и этот выдох мог бы стать смехом, будь ты чуть смелее. Тут его телефон завибрировал. Он вытащил его из кармана, и повисла короткая тишина, пока он смотрел на экран. — Я... — он выдохнул, раздражённо. — Мне нужно идти. Срочное дело. — Сейчас? — Да. Сейчас, — он звучал по-настоящему раздосадованно. — Мой ученик. Нужно было просто сказать «спокойной ночи». Это было бы разумно. Вместо этого твои пальцы снова стиснули его рукав. — Тебе правда нужно? Он замер. Ты почувствовала, как мгновение растянулось между вами — тяжесть вопроса, который ты нечаянно произносила вслух. — Правда, — сказал он, теперь тише. Раздражение ушло из голоса. На его место пришло что-то более осторожное. Ты отпустила. — Ладно. — Эй, — его рука поднялась на мгновение — пальцы у твоей челюсти, то же неторопливое прикосновение, что и прежде. — Мы договорим завтра. Ты не ответила. Ты вошла в дом и закрыла дверь, с колотящимся сердцем, со вкусом его поцелуя на губах. Миллион вопросов в голове. Зачем кому-то добровольно носить повязку на глазах, если он утверждает, что видит? Что-то было не так, и ты ещё не была готова начать в этом разбираться. Снаружи Годжо ещё какое-то время стоял в темноте, прежде чем сдвинуться с места. Телефон продолжал вибрировать. Имя Мегуми высветилось на экране в четвёртый раз, и он понял — то, что происходит, не мелочь. Он ответил. Выслушал. Дал две коротких инструкции и повесил трубку. Но не ушёл сразу. Потому что поцелуй дал ему ответы на всё, что он собирался спросить у тебя этим вечером. Кожа к коже, дыхание к дыханию — его восприятие проскользнуло сквозь загадочную оболочку вокруг тебя и уловило то, что скрывалось под ней. Узел. Чужой отпечаток, обвивший самую сердцевину твоей проклятой энергии. Подпись Праздной Трансфигурации (Idle Transfiguration)— это не то, что способно распознать большинство заклинателей. И хуже того — твоя проклятая энергия защищалась...агрессивно, насколько это было возможно. Сама её природа была чем-то, чего он никогда не встречал и не мог даже вообразить. Если бы в магическом сообществе узнали — это стало бы чрезвычайным происшествием национального масштаба. Годжо выдохнул . Ему нужно было время обдумать все то, что он узнал этой ночью.  *** На следующий день после той ночи ты снова поднялась на крышу. Но он не пришёл. Прошла неделя. Ты говорила себе, что это был естественный срок жизни того, что между вами возникло, — незнакомец, несколько разговоров, поцелуй, который наверняка значил для него меньше, чем для тебя. Так устроен мир. Ты переживала исчезновения и похуже, чем уход человека, которого встретила всего несколько раз. Но ты ловила себя на том, что прислушиваешься — не появится ли он. Ты ненавидела, что не можешь даже представить себе лицо, по которому скучаешь. Чего ты не могла знать — так это того, что он не перестал приходить. К улице перед твоим домом, в 18:14, за шестнадцать минут до твоего обычного похода в продуктовый ларёк. Каждый день с тех пор, как поцеловал тебя. Просто чтобы убедиться, что ты в безопасности. Но потом его терпение истончилось, и он больше не мог заставлять себя держаться на расстоянии. В этот вечер он застал тебя врасплох у самого порога. — Прежде чем ты что-нибудь скажешь, — его голос раздался в трёх метрах слева, отчаянно пытаясь звучать непринуждённо, — я принёс тебе сладости. Ты не двинулась. — Это снова кикуфуку, — добавил он. — Потому что я запомнил, что тебе понравилась красная фасоль. Ты с трудом сглотнула и постаралась, чтобы голос не дрогнул. — Прошла неделя. — Да, — сказал он. Яркость в голосе померкла. — Знаю. — Ты поцеловал меня и исчез. — У меня нет твоего номера. — Ты знаешь, где я живу, Сатору, — голос всё-таки дрогнул. — Ты права, я виноват, — согласился он. Ты промолчала. — Мне не следовало исчезать, — сказал он. — У меня были причины, но ни одна из них недостаточно хороша, чтобы озвучивать, так что не буду оскорблять тебя жалкой попыткой оправдаться. Ты выдохнула через нос. Хватка на трости ослабла. — Мог бы просто сказать, что тебе неинтересно. — Дело не— — он осёкся. — Всё *как раз таки наоборот*. — И что бы это значило? Ты услышала, как он перенёс вес — с левой ноги на правую, как он всегда делал, когда думал. — Если скажу, ты решишь, что я ненормальный, — произнёс он. — Я уже давно решила, что ты ненормальный. — Я просто не мог быть полностью честен, — он помолчал. — С тобой. Ты не понимала, что это значит. Но то, как он это сказал — без обычной бравады, начисто, — заставило грудь заныть, и это не имело отношения к злости. — Зачем ты здесь? — ты устала от загадок. — По правде говоря, я и сам не очень понимаю. Но я простоял в очереди за сладостями сорок минут! Они сезонные. Я даже не настолько терпеливый! — Ты не можешь просто появиться и рассчитывать— — Знаю, — быстро сказал он. — Я ни на что не рассчитываю. Просто... — вдох. — Я хотел тебя увидеть. Ты стояла в дверном проёме. Он стоял на твоей улице. — Ладно. Можешь пройтись со мной до магазина, — уступила ты. — На этом всё. — Спасибо, — ты слышала облегчение, которое он пытался скрыть. Первые два квартала оба молчали. — Если тебе от этого легче, — наконец сказал он, — я всю неделю злился на себя. — Ни на секунду не верю... — Злился. Определённо. Это было ужасно, — пауза. — Ты меня простишь? — Не знаю. — Могу я повлиять на решение? — А можешь? Он засмеялся — и тебе его так не хватало. Этот звук ослабил что-то в рёбрах, что было натянуто все семь дней. Вы дошли до ларька. Внутри ты двигалась между полок на автопилоте. Годжо бродил следом, на удивление тихий, хотя ты уловила тихий звук изумления возле стеллажа со снэками. — Что? — спросила ты. — У них двенадцать вкусов «Кит-Ката», а ты покупаешь *маринованные сливы*. — Я люблю маринованные сливы. На кассе Танака-сан поприветствовал тебя с обычным теплом, потом запнулся. — О! Ты сегодня не одна. Ты открыла рот, но Годжо тебя опередил. — Просто ассистент, — произнёс он гладко. — Ношу пакеты. Только вступил в должность. Старик хмыкнул. Ты почувствовала, как жар поднялся по шее. Сатору забрал все пакеты, не спрашивая, и ты решила не спорить — вы двинулись обратно к дому. На полпути домой ты почувствовала себя плохо. Твой шаг сбился. — Эй— — начал Годжо, но ты подняла руку. — Я в порядке. Просто... Ты не была в порядке. Внутри тебя вспыхнуло давление, спустя уже минуту оно расползлось вниз, по грудной клетке, обхватив лёгкие, как кулак. Дыхание сбилось. Наконечник трости проскрежетал по асфальту. Ты остановилась. — Что-то не так, — прошептала ты. Оно заполнило уши и затопило карту улицы, которую ты выстраивала. Ты не чувствовала бордюр. Не слышала сигнал пешеходного перехода. — Так, — ровный голос Годжо прорезался сквозь всё это. — Так. Я здесь. Ты на Янака-дори, примерно в сорока метрах от дома. Справа от тебя невысокое ограждение. Чувствуешь? Твоя рука нашла её. — Хорошо. Вот так. Облокотись, если нужно. — Я не могу— — голос был натянутым. — Я не могу дышать. — Ты дышишь прямо сейчас. Вдох и выдох. Я слышу. — Но я не чувствую— — Тело тебе врёт. Мозг иногда так делает — мой тоже идиот, только никому не говори, — тон оставался лёгким. Его пальцы нашли твои. Он положил ладонь поверх твоей руки. — Дыши за мной. Вдох через нос — медленно, два, три, четыре. Выдох через рот — два, три, четыре, пять, шесть. Ещё раз. Первый вдох запнулся и оборвался. Второй вышел лучше. К четвёртому давление в груди ослабло настолько, что рёбра снова казались твоими. — Вот так, — прошептал он. Паника отступила, как отлив, оставив тебя дрожащей, влажной и смущённой. — Это было... — ты сглотнула. — Со мной такого еще не было. — Уверен, это моя вина! Ты выдохнула — неровно. Но Сатору был абсолютно серьёзен. Его Бесконечность (*Infinity) дала сбой за мгновение до начала твоей панической атаки. А под паникой, под бешеным пульсом и поверхностным дыханием, он снова увидел твою проклятую энергию: обширное, дремлющее давление. Рвущееся наружу. Стремящееся задушить его собственную. Он был триггером, и это ощущалось как разногласие на атомарном уровне. Сатору Годжо пришлось полностью заглушить свою Бесконечность (*Infinity) — чего он не делал годами — просто чтобы это прекратилось. — У меня никогда раньше не было панических атак, — тихо сказала ты. Он держал руку поверх твоей всю обратную дорогу. — Всё когда-то бывает впервые! Я переживаю одну из них прямо сейчас! И... мы дошли! Твои пальцы нашли дверь. Ты стояла — ключ уже в руке — и не двигалась. — Мне бы... — начала ты. — Да? — Спасибо. За— — Не стоит. Ты повернула ключ. Толкнула дверь. Остановилась. — Зайдёшь? Годжо молчал. — Не обязательно, — быстро добавила ты. — Просто — мне сейчас не хочется быть одной, и это... ничего, если это— — Да, — ответил он. — Да. Я бы хотел. И... у меня твои пакеты. Кто-то же должен занести их в дом, верно? Ты шагнула внутрь. — Свет работает. Я просто им не пользуюсь, — сказала ты. — Понятно, — ответил он, и послышался щелчок выключателя. — Чай? — ты вдруг вспомнила о сладостях, которые он принёс. — Чай? Отлично. Обожаю чай, — без Бесконечности он чувствовал себя обнажённым. — Помочь? — Нет... располагайся, пожалуйста. Ты наполнила чайник на вес и ощупь. Поставила на конфорку. Сатору сел за низкий стол в гостиной. Ты слышала, как он устроился на напольной подушке, скрестив ноги, тихий шорох снятой куртки. — У твоей бабушки был хороший вкус, — сказал он, разглядывая интерьер. — И сильные убеждения. Он тихо рассмеялся. — Какие, например? — Любые. Цветы должны быть сезонными. Чай — только листовой. Мужчина должен держать слово, — ты помолчала. — Она бы не пригласила тебя на чай. — Мне повезло, что её внучка нашла в себе силы дать мне ещё один шанс... Чайник засвистел. Ты аккуратно разлила, кончиками пальцев касаясь ободка каждой чашки, чтобы отмерить уровень. Отнесла, поставила его чашку первой. Пар витал в воздухе между вами. — Можно кое-что спросить? — сказала ты. — Что угодно. — Повязка, — ты обхватила чашку обеими руками. — В прошлый раз, когда я спросила, ты дал ответ, который звучал правдиво, но ничего не объяснял. — Что ты хочешь знать? — Ты правда видишь? Сквозь неё? — Да. — Как это возможно? — Эту часть сложно объяснить, — он отвечал осторожно. — Мои глаза обрабатывают больше информации, чем остальные люди. Намного больше. Повязка фильтрует до терпимого уровня. Без неё всё... громко. — Громко, — повторила ты, спустя минуту раздумья. — Визуально громко. Что-то вроде... — он искал подходящее сравнение. — Представь, что ты слышишь все разговоры в Токио одновременно. Каждый звук, каждую частоту, всё время. Тебе бы понадобилось что-то, чтобы это приглушить. — То есть ты видишь слишком много? — Что-то в этом роде. Ты поставила чашку. — Будет странно, если я скажу, что это звучит... изнуряюще? — Никсколько! Так и есть! Но есть и плюсы, — его голос смягчился. — Например, мне бы не хотелось видеть меньше тебя. Румянец вернулся — тёплый и нежеланный. — Я почти не помню, как выгляжу. Что ты видишь? — ты не задавала этот вопрос никому уже годами. — Глаза у тебя светлее, чем ты, наверное, помнишь. И ты хмуришься, когда сосредоточена, вот здесь— — шорох ткани. Он слегка дотронулся до точки между твоих бровей. — А хмуришься ты почти всегда, потому что ты всегда сосредоточена. У тебя перехватило горло. — Ты очень красивая, — добавил он тихо, словно запоздалую мысль, которую не смог удержать внутри. Затем отстранился.— Если тебе вдруг было интересно. — Мне не было. — Конечно… — Мне *не было*. — Ты спросила, что я вижу. Ты снова подняла чашку — просто чтобы занять руки, отвлечься. Керамика слегка обжигала, но ее гладкая поверхность ровным счётом ничего не делала с тем, как ускорялся пульс. — Ты не против... — начала ты и осеклась. — Это прозвучит странно. — Я специалист по странностям. — Ты не против, если я снова прикоснусь к твоему лицу? — Конечно! Ты отставила чашку и придвинулась ближе — колени почти касались его. Руки поднялись медленно. Пальцы сначала нашли челюсть — та же чёткая линия, которую ты запомнила по поцелую. Ты провела выше. Скулы — высокие, выступающие. Переносица — прямая, узкая. Край повязки, где ткань встречалась с кожей. Ты остановилась. — Можно... — пальцы замерли в воздухе. — Если не боишься... Ты приподняла ткань — совсем чуть-чуть, не стягивая — просто нащупывая границу того, что он скрывал. Кожа под повязкой оказалась гладкой и тёплой, такой же, как и всё остальное лицо. Никаких шрамов. Никаких следов. Чем бы ни были его глаза — он прятал их не из-за уродства. Осторожным движением кончиков пальцев ты провела по линии его брови. Он выдохнул, и ты горячий воздух обжог твоё запястье. — Ты составляешь карту моего лица? — прошептал он. — Да, — прошептала ты в ответ, словно извиняясь. — Ничего? — Ага, — голос стал ниже, прежняя игривая дерзость растворилась. — Это... да. Ты продолжила изучать его — по вискам, изгибу ушей, линии шеи, где пульс бился ровно и тепло. Он сглотнул, и ты почувствовала движение под ладонью. — Я заставляю тебя нервничать, — удивлённо сказала ты. — Немного, — признался он. Ты не могла не улыбнуться. — Просто потому что не знаю, как долго продержусь, чтобы не поцеловать тебя. Твоя рука осталась на его шее. — Тогда поцелуй, — прошептала ты, чувствуя волну жара, поднимающуюся в груди. Сатору не медлил ни секунды. Его губы прижались к твоим осторожно, ладонь обхватила твоё лицо. Ты ответила, притянув его ближе, сжав пальцами его рубашку. Поцелуй стал глубже. Его ладонь скользнула на твой затылок, большой палец прошёлся по краю линии волос, и звук, который ты издала, удивил вас обоих. Он слегка отстранился. — Что такое? — Ничего, — твои щёки загорелись от стеснения. Но он проигнорировал и поцеловал тебя снова, и на этот раз сдержанность треснула. Его другая рука нашла твою талию, притягивая ближе, пока ты не оказалась у него на коленях. Ты чувствовала его всего — грудь, рёбра, сдержанную силу в руках, которую он тщательно дозировал. Твои руки нашли край его рубашки. Он резко вдохнул, когда твои пальцы коснулись кожи. — Ты меня раздеваешь? — прошептал он в твои губы. — Прости. — Нет, пожалуйста, продолжай. Он был тёплым — невозможно, абсурдно тёплым. Тебе хотелось прижаться к нему всем телом и не дышать. Его губы переместились на твою челюсть, шею, точку под ухом, и твои пальцы впились ему в плечи. Дрожь прошла по всему телу. — Здесь? — спросил он, едва шевеля губами у твоей кожи. — Мгм. Ты почувствовала его улыбку. Его прикосновения стали увереннее, настойчивее — спрашивая разрешения языком медленного нарастания. Каждое было вопросом. И каждый твой ответ делал его смелее. Ты потянула его рубашку. Он помог — стянул через голову одним движением, и вдруг он был обнажён под твоими руками, карта его тела расширилась — ключица, впадинка у основания горла, поджарые мышцы. Маленький шрам на левом плече. Его дыхание запнулось, он приподнялся и его фигура нависла над тобой. Потом его руки оказались в твоих волосах, запрокидывая тебе голову, и его горячий язык снова оказался у тебя во рту. Ты ловила каждый порыв. Ты потянулась к его виску — пальцы замерли на краю повязки. — Оставь, — прошептал он. — Пожалуйста. Понимающий стон вырвался наружу и ты переключила внимание на его волосы — мягкие, неожиданно мягкие, густые. Он издал звук, который прошёл вибрацией сквозь его грудь в твою. — Я хочу— — начала ты. — Знаю, — его голос был разбит. — Знаю. Я тоже. Он уложил тебя бережно. Пол был прохладным, но ты не могла об этом думать. Руки невольно обхватили его шею и притянули его ближе. Его тяжесть легла на тебя. Предплечья обрамили твою голову, и когда он снова склонился к твоим губам, он задержался — ровно настолько, чтобы говорить, касаясь их. — Знаешь, что сводит меня с ума? — Что? — Я думал об этом всю неделю, — внешняя сторона его ладони очертила твою челюсть. — В подробностях. И теперь, когда это происходит, мозг просто— — он издал звук отчаяния. — Поверь мне. У меня даже был план. — План? — Мм. Я собирался быть деликатным, — его губы коснулись твоих в легком поцелуе. — Соблазнительным, — ещё одно касание. — Впечатляющим. — Разве это не так? — Шутишь? Меня трясёт как мальчишку, а ты до меня даже толком не дотронулась. Твои руки скользнули по его груди. Ты ощутила лёгкую дрожь. Его губы нашли твоё горло и прижались к шее в открытом поцелуе. — Ты такая тихая, — прошептал он у твоего пульса. — Ты знаешь? Голова закружилась. То, что он говорил, не имело смысла, но тебе было всё равно. Его теплая ладонь скользнула под край твоей рубашки — прижалась к животу, пальцы разведены широко. Он поднимал ткань медленно, прокладывая поцелуями путь по каждому открывшемуся сантиметру кожи. Когда он расстегнул твою кофту и стянул её, обнажив твой верх, он замер. — Что такое? — ты занервничала. — Скажи что-нибудь… Он выдохнул — неровно, застигнутый врасплох этой просьбой. — Ты... Вот здесь— — его пальцы обвели твою ключицу. — И здесь, — изгиб талии. — Кожа порозовела. По всей груди. И сейчас поднимается к шее, потому что я об этом говорю. Ты чувствовала жар, который он описывал. — Ты краснеешь ещё сильнее, — выдохнул он. Его пальцы нашли застёжку бюстгальтера. Ткань соскользнула. Он долго молчал. — Сатору? — Я любуюсь, — его тон стал хриплым. — Дай мне секунду. Когда он насладился видом, он опустился над тобой его губы сомкнулисья на твоём соске, и связные мысли растворились. Он был обстоятелен — почти методичен — проверял, от чего ты выгибаешься. Когда он задел зубами чувствительную вершину, твои пальцы запутались в его волосах. — Тебе нравится, — прошептал он, касаясь губами твоей кожи. — Всё твоё тело только что сжалось. Я почувствовал. — Не обязательно комментировать— Он переключился на другую грудь. — Мне хочется. Ты не видишь, так что я— — он опустился ниже, прижимаясь губами к плоскости живота. — Буду рассказывать тебе, что вижу я. Его пальцы подхватили твой пояс. Он стянул всё — и ты осталась под ним ничем не прикрытая.. Тишина повисла. — Ты опять смотришь, — прошептала ты. — Ещё как, — голос упал ещё ниже. — Не могу решить, с чего начать. Его ладони скользнули под твои колени, раздвигая ноги. Он устроился между ними, и ты почувствовала его дыхание на внутренней стороне бедра. Везде, где его губы находили кожу, он замирал ровно на столько, чтобы считать твою реакцию — перехваченное дыхание, напряжение мышц, тихие звуки, которые ты пыталась подавить. — Ммм— — Не сдерживайся, — ты слышала его улыбку. — Мне нравится как ты звучишь. Первое касание языком было пробным. Потом он промычал, прижавшись к тебе, — довольно. — Сатору— Услышав свое имя, он коснулся тебя по-настоящему — без дразнящих прелюдий, только сокрушительное внимание, сосредоточенное именно там, где ты в нем нуждалась. Его язык кружил, давление нарастало точными волнами, словно он разгадывал тебя. Ты не ожидала, что он будет таким…обстоятельным. Когда два пальца скользнули внутрь, ты вскрикнула — и не успела устыдиться этого, потому что он замер лишь на мгновение, а потом двинулся глубже, и у тебя не осталось сил думать вообще ни о чём. — Расслабься. Команда, неослабевающее внимание — новая волна, и тело выгнулось в конвульсии. Он довёл тебя до конца, смягчая движения по мере того, как дрожь утихала. Ты потеряла контроль над своим телом.  — Я не чувствую ног, — прошептала ты, еле дыша. — Настолько хорошо? — он уже нависал над тобой. Ты ловко обхватила его член пальцами — горячий, твёрдый. Сатору простонал. Медленными движениями ты изучала его длину. Выступ под головкой. Вена с нижней стороны. Его дыхание сбилось, когда ты повернула запястье. — Подожди— — он уронил лоб тебе на плечо. — Мне так долго не протянуть. — Уже? — Я же говорил. Неделя мыслей об этом, — он перехватил твоё запястье. — Прошу, иначе всё кончится раньше, чем я окажусь внутри тебя, и я никогда себе этого не прощу. Ты отпустила. Годжо издал низкий стон, словно ты его ранила. — Я ждал у твоего дома каждый день всю неделю, — признался он. — Не мог перестать думать о тебе. Чувствовал себя подростком. Он начал движение медленно, словно боялся спугнуть этот хрупкий момент, но каждая клетка его тела кричала о немедленном проникновении. Он вдавливался в тебя почти неуверенно, сдерживая дыхание, чувствуя, как внутри тебя всё сжимается в жарком кольце, не отпускающем его. Это было похоже на падение в бездну, где он не мог контролировать ни скорость, ни силу, но отчаянно цеплялся за остатки рассудка, чтобы не взорваться раньше времени. — Ты— — его голос сломался. — Ты такая тёплая внутри. Он остановился. Ты сразу почувствовала, как внутри стало тесно, настолько тесно, что каждый миллиметр твоего тела был занят им.  Его дыхание обжигало твое ухо. — Мне нужна секунда, — его смех был натянутым, хриплым. — Мне правда нужна секунда. Но терпение истекло. Ты не могла ждать так долго, чувствуя, как пустота между вами становится невыносимой. Ты обвила его бёдра ногами и притянула к себе, заставляя его войти глубже, до самого основания. Он начал двигаться. Медленные, мучительные движения, почти полностью выходя и оставляя тебя на грани, а затем снова погружаясь до самого конца, растягивая тебя. Твои пальцы скользили по его напряженной спине, и это прикосновение заставило его ускориться. Ты не сдерживалась, ногти впились в его кожу, оставляя красные следы. — Fuck— — прошипел он. Он вознаградил тебя резким толчком бёдер, от которого ты взвизгнула, чувствуя, как он ударяется о самую глубокую точку внутри тебя. — Сатору — я— — ты потеряла голос. — Знаю, — он ответил мгновенно — Ты близко. Годжо чувствовал каждое твое сокращение. Ты была на пределе — во второй раз за этот вечер, и осознание того, что он за этим следил, только усиливало эффект, заставляя мозг гудеть от нарастающей волны.  Звук, который он издал, когда ты сжалась вокруг него, подбросил тебя ещё выше. Но несмотря на всё, что он говорил раньше, — он ещё не закончил с тобой. Его руки удержали твоё тело, пока он выходил.  Ты судорожно вдохнула, пытаясь унять дрожь в коленях. Затем его рука скользнула под поясницу, перевернула тебя на живот. Его губы нашли твой затылок и остались там — мягко, касаясь кожи, вдыхая запах твоей шеи. — Иди сюда, — прошептал он, и его ладонь скользнула под твое бедро, притягивая ближе и сдвигая колено вперед по полу.  Это движение открыло тебя, изменило угол проникновения, и ты почувствовала именно то, что он задумал — давление, которое тут же нашло путь внутрь. Он вошел с неумолимой настойчивостью. Одна рука по-прежнему обхватывала бедро спереди — ощущение было настолько сильным, что ты перестала дышать, забыв о воздухе.  Его губы проследовали вверх, к изгибу шеи, целуя одно и то же место снова и снова — монотонно, почти рассеянно, словно он боялся оторваться. Его бёдра держали ритм. Вглубь. Вовне. Ты выгибалась выше каждый раз, когда он погружался глубже, ища опору. Затем Сатору слегка перекатился на бок, притянул тебя к себе, его рука легла на твою грудь. Он сжал её, властно и нежно одновременно, ослабил и сжал снова. Темп совпадал с его толчками — всё слилось воедино, словно он вкладывал всю свою концентрацию в каждое прикосновение. — Ты издаешь этот звук, — прошептал он тебе на ухо. — Каждый раз перед тем, как я вхожу до конца. Он продемонстрировал — отступая медленно, а потом погружаясь до упора. Ты простонала, чувствуя, как тебя распирает. Его нос скользнул вдоль завитка уха. Губы последовали за ним, прижались поцелуем, прежде чем вернуться к шее. Его рука покинула твою грудь и соскользнула ниже — по рёбрам, по животу, устраиваясь между ног. — Всё ещё чувствительно? — спросил он тихо. — Ммм. Он не ускорился. Его губы двигались у точки пульса, и новый оргазм разошёлся по всему телу — тёплой волной, расходящейся от центра до кончиков пальцев на ногах. Тихий вскрик сорвался с твоих губ, и он поймал его, прижавшись лицом к твоей спине, продышав это вместе с тобой. Годжо последовал за тобой почти сразу.  Приглушённый стон в твоё плечо, его бёдра вжались глубоко в тебя и замерли, а его ладонь прижалась к твоему животу, не позволяя тебе шевельнуться.  Ещё один поцелуй обрушился на твоё плечо. Потом шею. Потом на точку за ухом. Его рука сжала тебя в последний раз — и он наконец расслабился. *** Ты уснула, прижавшись к его груди, словно опасаясь, что он уйдёт, едва всё закончится.  Что, учитывая его послужной список, было справедливо. Он лежал в темноте и смотрел в потолок, повязка давно снята. Сатору пытался свыкнуться с полным отсутствием проклятой энергии рядом с тобой. Если бы он не знал, он бы решил, что кто-то провёл ритуал очищения в каждой комнате. Но это была просто ты. Живущая на этом свете. Не подозревающая о том, что твоя запечатанная техника делает инстинктивно: обнуляет всё, к чему прикасается. *Если печать сломается,*— подумал он, — *я не смогу использовать ни одну свою технику рядом с тобой вообще. Не смогу защитить тебя…* Ты шевельнулась во сне. Твои пальцы сжались на его рёбрах. Он прикоснулся губами к твоей макушке, не задумываясь. *Кто-то заключил тебя в клетку. И если они узнают, что твоя энергия вырывается наружу даже из под такой печати*— Он закрыл глаза. Город за окном был полон проклятий, которые не приближались к этому месту ни на квартал. Годжо повернулся на бок, перенося твой вес с собой, притягивая ближе, прижимая тебя к груди. *Хм. А что если я найду способ перехитрить твою технику…* КОНЕЦ  (Финал остается открытым, но Сатору Годжо не может оставить тебя без присмотра.)