Часть 1

Тот майский день 1610 года от Рождества Христова мало чем отличался от прочих дней до него и после. Полдень ещё не наступил, а площадь уже кишела людьми. Местные, путешественники, ремесленники, торговцы, бедняки, вельможи, мужчины, женщины, дети — казалось, стать свидетелями предстоящей казни пожелали люди всех мастей. Была среди них и сама королева; правда, узнать её в женщине средних лет, облачённой в небогатое платье и стоявшей среди горожан на расстоянии нескольких шагов от помоста, не решился бы ни один придворный, что говорить о простом люде. Её величество пришла значительно раньше, опасаясь, что в случае промедления ей не удастся разглядеть человека, чьё имя она мечтала никогда бы не узнать. Долгое ожидание утомляло: ноги затекли, спина болела — но она стойко переносила тяготы, на которые сама себя обрекла, к тому же подле королевы находилась её верная подруга мадам Арно, готовая в случае необходимости тотчас прийти на выручку. Ждать оставалось недолго: Франсуа Равальяк уже ехал по Гревской площади. Повозка, в которой он сидел связанным, продвигалась вперёд крайне медленно, задерживаемая разъярёнными людьми. Гвардейцы охраняли Равальяка как от толпы, так и от самого себя, ибо он уже наверняка понимал, что быть заколотым мечом или даже разорванным на куски — смерть в разы милосерднее той, что уготовили ему судьи. — Быть может, вернёмся, пока не поздно? — с надеждой спросила мадам Арно и вдруг ахнула, скривившись от случайного толчка одного из зевак. — Разве ты сможешь без содрогания наблюдать за страданиями человека? Королева вплотную приблизилась к своей спутнице и тихо прошептала, чтобы никто другой не смог разобрать еë слов: — Надеюсь, ты ещё не забыла, как погиб Генрих Валуа? Накануне мадам Арно уже слышала этот вопрос из тех же уст. Тогда она нервно помотала головой: сие ужасающее событие развернулось прямо у неё на глазах и за двадцать один год так и не поблекло в памяти. — А как погиб Жак Клеман, занёсший над ним клинок? — продолжила своё наступление королева прошлым вечером. — Осмелюсь вам напомнить, гвардейцы закололи его на месте, и так смерть убийцы оказалась гораздо легче той, что ожидала его царственную жертву, отходившую в муках целые сутки. Не упрекайте меня в жестокости. Законы, как и этот приговор, писались не моей рукой. — Неужели ты настолько его любила, Мадлен? — с недоверием пробормотала мадам Арно, позабыв обо всех титулах. — Настолько, чтобы теперь упиваться расправой? Стена, выросшая между близкими подругами за долгие годы разлуки, пала словно по щелчку пальцев, и вслед за ней рассыпались осколками напускное высокомерие и мнимая покорность. — Да, но... В ночь после его смерти я видела сон, похожий на вещий, — призналась Мадлен после долгого молчания и почти удачной попытки сдержать подступившие слëзы. — Зрители, эшафот, обагрённый кровью; люди кричали, полные ненависти, но ждали они вовсе не казни преступника. Они жаждали видеть мёртвым короля Луи. Мне не удалось разглядеть его лица, не знаю наверняка, мой ли это сын, или же внук, иной потомок, я слышала только, как он говорил, что умирает невинным. Ах, Селеста, я знаю, сны — всё равно, что зыбкий песок. Но у добрых католиков появилась дурная привычка избавляться от королей. Сначала Генрих Валуа, вслед за ним Анри. Кто следующий? Наш Луи, которого вот-вот коронуют? Не для того мы дали ему жизнь... — Полагаешь, эта казнь что-то исправит? На сей раз Мадлен ответила почти без промедления. — Нет. Но надеюсь, что услышав, как люди радуются смерти Равальяка и оплакивают почившего короля, я смогу успокоиться хотя бы на один день и посвятить его, как и полагается, скорби по мужу, а не страху за своё дитя. То было вчера, но сегодня Мадлен и впрямь сомневалась, стоило ли поддаваться тëмным порывам. Смерть цареубийцы запугает людей, но не исправит ни одной ошибки, что в будущем может погубить еë потомков. Всë равно, что смерть Жака Клемана, которая нисколько не облагородила образ последнего короля династии Валуа. Но отступать уже поздно, неверный шаг — и еë саму разорвут как паршивую овцу, отбившуюся от стада. Когда Равальяка возвели на эшафот и зачитали приговор, ни единый мускул не дрогнул на его лице. Всем своим видом он силился показать решимость и бесстрашие перед смертью, не выказывал раскаяния и верил в то, что совершил благое дело, убив короля, радевшего гугенотам. Возможно, он надеялся стать мучеником в глазах истых католиков. Возможно, уже сегодня кто-то из врагов Генриха IV замолвит о нём слово перед Папой. Но то будущее: хрупкое, невесомое и изменчивое. А сейчас толпа бесновалась, плевалась, осыпала его оскорблениями и проклятиями. С предвкушением и смаком следила за топором, отсёкшим кисть руки, затем за поливанием серой, горящей смолой и расплавленным свинцом, за раскалёнными клещами, отрывавшими от истерзанного тела кусочки плоти, и, наконец, за крайне долгим четвертованием. Когда конечности всë ещë живого цареубийцы привязали к четырëм лошадям, Селеста зажмурилась и крепко сжала ладонь Мадлен. Она была не в силах вынести зверство, происходящее на эшафоте, в отличие от своей подруги, которая наблюдала за муками бесстрастно. Если по дороге Равальяк размышлял о том, сколь мучительно будет принять смерть от рук окружавших его людей, ответ на этот вопрос он получил исчерпывающий: то, что в конце концов осталось от его тела, голова да туловище, ушло с помоста в эти самые руки, довершившие его чудовищную казнь. За спиной Мадлен стояла Франция, потерявшая доброго короля, а перед ней люди рвали на куски плоть его убийцы. Лëгкая улыбка расцвела на еë лице: она свято верила, что Луи минует участь отца.