Часть 1

...Возвращение в Дистрикт-12 было похоже на погружение в сон, который никак не можешь доглядеть до конца. Пепел, покрывавший всё вокруг, казалось, никогда не смоется дождём. Я бродила по пустым улицам, заглядывала в развалины домов и не чувствовала ничего, кроме глухой, звенящей пустоты. Пит вернулся позже — сломленный, но всё ещё с этим своим упрямым желанием что-то строить. Он приходил ко мне, садился рядом на крыльце, и мы молчали. Иногда это молчание казалось единственным, что нас ещё связывало. Но время шло, и я поняла: мы с Питом держимся друг за друга не из любви, а из страха остаться одними. Из страха, что никто другой не поймёт, что мы пережили. Но это не любовь. Это память о смерти. Гейл появился однажды ранней весной, когда земля впервые за долгое время начала оттаивать. Он стоял у калитки, похудевший, с загрубевшими руками, и в его серых глазах больше не было того огня, который я помнила. Был только покой — странный, почти неузнаваемый. «Я не мог больше оставаться в Дистрикте-2, — сказал он. — Я всё время думал о тебе». Я не ответила. Просто шагнула к нему и уткнулась лицом в его грудь, вдыхая запах леса и дыма, который всегда был его запахом. Впервые за долгие месяцы я почувствовала, что могу дышать. Пит понял всё без слов. Он всегда умел читать меня лучше, чем я сама. Он переехал в город, открыл пекарню — ту самую, о которой когда-то мечтал, — и вскоре его хлеб стал лучшим во всём Дистрикте. Через год он познакомился с девушкой по имени Ливия — тихой, доброй, с тёплыми карими глазами. Она никогда не была на Арене, не знала, что такое Голодные игры, и, возможно, именно поэтому смогла полюбить его так, как я не сумела. Их свадьба была скромной, но радостной. Пит пригласил меня и Гейла, и я смотрела, как он улыбается — по-настоящему, без тени кошмаров, — и чувствовала, как что-то отпускает внутри. Мы с Гейлом построили дом на опушке леса. Не слишком большой, но с высоким крыльцом, с которого видно, как солнце садится за верхушки деревьев. Наши дети родились один за другим: сначала дочь — темноволосая, синеглазая, которую мы назвали Примроуз. А через два года — сын, с серыми, как у Гейла, глазами и упрямым подбородком. Мы назвали его Райан. Каждое утро я просыпаюсь с мыслью, что кошмары могут вернуться. Но когда вижу, как Прим и Райан бегают по лугу, ловят бабочек и смеются, страх отступает. «Вот место, где я люблю тебя», — пою я им иногда старую песню, ту самую, которую пела мне мать. Они не знают, что играют на кладбище. Не знают, что под этой травой покоятся те, кого мы потеряли. Гейл говорит, что всё будет хорошо. У нас есть мы друг у друга. И я верю ему — так, как никогда не верила никому другому. Хеймитч, к моему величайшему изумлению, женился на Эффи Тринькит. Я до сих пор не до конца понимаю, как это случилось. Но однажды я застала их вдвоём на кухне у Хеймитча: Эффи, в своём безумном розовом парике, учила его заваривать чай по всем правилам Капитолия, а он сидел с таким выражением лица, будто его пытают. Но в глазах у него было что-то новое — что-то, похожее на тихую, смиренную нежность. Эффи больше не носила париков каждый день, а Хеймитч стал реже прикладываться к бутылке. Может быть, именно это и называется счастьем — когда двое, пережившие ад, находят покой в самых неожиданных местах. Иногда, когда становится особенно тяжело, я играю в свою старую игру. Я составляю в уме список каждого доброго поступка, который видела от людей. Как Пит отдал мне буханку хлеба, когда я умирала от голода. Как Цинна создал для меня платье, которое сделало меня символом. Как Гейл учил Прим расставлять силки. Как Хеймитч, пьяный и сварливый, всё равно оставался рядом. Игра повторяется. Даже немного утомительно после стольких лет. Но есть игры и похуже. Мои дети вырастут в мире без Голодных игр. Они будут знать историю, но не почувствуют её запаха. И когда-нибудь, когда они спросят меня о шрамах на моих руках и о том, почему я иногда просыпаюсь с криком, я расскажу им правду. Не всю, но достаточно, чтобы они поняли: мир может быть жестоким, но в нём всегда есть место для хлеба, испечённого с любовью, для тихого дома на опушке леса и для человека, который держит тебя за руку, когда снятся кошмары. Гейл обнимает меня сзади, кладёт подбородок мне на макушку, и мы смотрим, как наши дети бегут по лугу, а солнце садится за деревья. Я вспоминаю слова Пита: «У нас есть мы друг у друга». И впервые за долгое время я думаю: может быть, этого действительно достаточно.