Часть 1

      — У Шото, кажется, снова температура, — объявляет Момо, когда класс собирается в гостиной для обсуждения внезапных перемен в их общаге. Кое-кто даже принёс футоны, чтобы подальше от источника чрезмерного тепла находиться.       — Настолько всё плохо? — спрашивает Мидория, пока Минета уже готовит сумки, чтобы съезжать в соседнее здание. Где-то внутри стен слышится звук лопающегося стекла.       — Опять из-за него у нас только кипяток в душевых остался? — ворчит Бакуго и кидает взгляд в проход к лестницам.       — Боюсь, да, — обречённо вздыхает Яойорозу. Такого не случалось раньше, вернее, не в таких масштабах. Всего-то его комната и парочка соседних были похожи на душную баню. Теперь же посреди зимы они могли выключить отопление, открыть окна и всё равно ходить в майках и трусах и жаловаться на неадекватную температуру. — Кто пойдёт на этот раз?       — Кому не навредит лопнувший градусник, — язвит Бакуго, хотя беспокоится. Не из-за Шото, разумеется, просто если так продолжится, то есть большой шанс, что вместо общаги у них через пару дней будет груда расплавленных камней, а это, сами понимаете, ни одному её жителю не понравится. — Из-за тебя это всё, ты и иди.       — Эй! — прикрикивает Джиро, — Повежливей!       — Она и так постоянно ходит, — распаляется в ответ Кацуки. — Чего сейчас передумала?       — Давайте его в сугроб запихнём, — предлагает Каминари.       — Чтобы он глобальное потепление устроил?       Яойорозу, однако, игнорирует все слова. И правда она или Иида в большинстве своём с больными сидят, просто, опять же, раньше до таких масштабов болезнь не дорастала. Сбивать температуру обычно приходилось стандартными методами (минус таблетки, поскольку они приходили в негодность тут же, как оказывались рядом) и при помощи самого Тодороки, которого удавалось убедить в том, что лёд в его комнате — правильное решение. Вчера, однако, у него из-за температуры было помутнение разума: всё лопотал о том, что всех на свете любит и жить без них не может. Даже без Бакуго и Минеты. Кто-то в шутку назвал это «любовной лихорадкой», когда только началось...       (потому что началось оно со следующего диалога, произошедшего примерно день тому назад:       Шото (обращаясь к Момо): «я тебя люблю».       Момо (которая, как и остальные, слышала это последние два дня по любому поводу): «ага».       Шото (снова): «я очень тебя люблю».       Момо (смирившись со странностями в его поведении): «я тебя тоже очень люблю».       Бакуго (спустившийся на утреннюю пробежку, издалека): «блять, заладил»)       ...и теперь таким уж забавным всё не выглядело.       — Может, тот новый вирус, про который в новостях говорили? — предполагает Очако, делая пятнадцатый веер за день. Позже они перекочуют в руки одноклассников, чтобы хоть как-то бороться с новым микроклиматом общаги.       — Если так, то плохо, — отзывается Момо. — Мы и так затянули с вызовом Исцеляющей девочки, а если выяснится, что из-за этого стало хуже, и кто-то из нас тоже заразился…       — Не говори ничего! — выкрикивает Минета, защёлкнув замки очередной сумки. — Мы в порядке, и мы отсюда съедем, пока нас не расплавило!       За это его награждают грозными взглядами. Съезжать никто не желал, все хотели, чтобы у Шото иммунитет, наконец-то, стабилизировался и перестал каждый месяц гиперреакцию на ОРВИ выдавать.       Мидория каждый раз говорил, что это нормально: болеть часто, когда в новую среду на долгое время попадаешь. У него мама, когда начала работать в детском учреждении, тоже каждый месяц-два заболевала в течение полугода, и ничего, иммунитет стал лишь крепче. На это Изуку отвечали (кто грубее, кто вежливее), что Шото, вроде, не домашний фикус и что остальные-то только в обычные дни болели, как и до переезда.       — А вдруг всё-таки любовная лихорадка? — снова предполагает Киришима. — Ходил же, всё твердил, как нас любит, вот и свалился, когда Момо тем же ответила.       — Не бывает так, — возражает Мина.       — У Боа Хэнкок было.       — Не сравнивай мангу с реальностью.       — Короче, — говорит Бакуго, начиная выходить из себя из-за жары и бездействия однокашников. — Я пошёл.       — Погоди, только хуже сделаешь, — останавливает Сэро. Остальные начинают шушукаться и по этому поводу, и по поводу того, как лечить Шото, если он не в состоянии им помочь.       — Я хоть что-то сделаю!       — Ладно, ладно, подождите, — пытается призвать к порядку Момо. — Я пойду его проведаю, потом решим, ладно?       — Да что там решать? — начинает Бакуго зло, однако Яойорозу уже направляется к лестнице.       За Тодороки не было замечено чрезмерных проявлений чувств, так что в первый раз, когда Момо услышала «я тебя люблю», она удивилась. Да, было, за что, и Мина периодически тоже вместо «спасибо» говорила «обожаю тебя, Момо!» и обнимала крепко, но одно дело — эмоционально свободная Мина, а другое дело — Шото, который не так давно в целом стал познавать дружеское отношение. Яойорозу тогда подумала, что его надоумили ради шутки, всё-таки слишком серьёзно он выглядел. Сейчас думается, что ответ «спасибо» такое обилие признаний в любви по любому поводу и запустил.       Сейчас думается, что Шото взаправду имел в виду, что говорил, а вовсе не простую благодарность. И всё же с температурой Момо бы это не связывала.       На подходе к его комнате было не настолько жарче, насколько можно было ожидать. Общежитие, видимо, пришло к одной температуре, равномерно заполнявшей всё здание, так что сильной разницы не было. Это хорошо. Но странно. Обычно при болезни чем ближе к Тодороки, тем горячее воздух, из-за чего его обычно сторонятся, а сейчас куда не пойдёшь, везде жарко. Яойорозу стучит и заходит только после сдавленного «войдите».       — Ты как? — спрашивает она, заглядывая сквозь дверь в комнату. Большая часть льда, который Ииде удалось принести извне, уже растаяла, а воздух в открытом настежь окне идёт рябью из-за разницы температур.       — Нормально, — бурчит Шото. Он лежит лицом в подушку и испускает пар.       — Может, ещё льда принести?       — Люблю вас, ребята, — вместо ответа говорит он, поворачивая голову на бок. Момо старается незаметно вздохнуть, заходит и садится на пол. Ощущение, как в хамаме.       — Мы тоже тебя очень любим, — говорит Яойорозу, складывая руки в замок. От Шото отделилась очередная порция пара. — И поэтому хотим помочь.       — Мне уже ничто не поможет, — фаталистично замечает Тодороки и переводит взгляд на пустую стену. — Хотя парочка фотографий не помешает. И больша-а-ая надпись, — тянет он, закрывая глаза. Должно быть, болят. В подтверждение этому предположению, Шото морщится.       — Сможешь, может, лёд создать? Как в прошлые разы? — с надеждой интересуется Момо, хотя уже придумывает, как уговорить даже самых нефотогеничных товарищей взять в руки полароид и быстро отпечатать с его помощью своё лицо в настенную коллекцию Шото.       — Нет. Вы замёрзните.       — Обещаю, мы что-нибудь придумаем. Нам не нужно, чтобы ты умер от перегрева.       — Не умру.       Яойорозу подумала «ну, конечно» со скептицизмом.       — С тобой точно всё хорошо? Других симптомов нет? Сыпи какой-нибудь, или…       — Не знаю.       — Тогда садись, осматривать буду.       Шото нехотя сначала переворачивается на спину, а затем садится, но голову прямо держать не может, и поэтому облокачивается лбом на стену, предоставляя Яойорозу всю спину и руки на осмотр. Момо, конечно, не сильна в медицине, однако знает, что некоторые особо тяжело протекающие инфекции, от которых охлаждение и покой не помогут, сопровождаются различными изменениями на коже: пузырьки, пятнышки, расчёсы. У Шото подобного не было.       — Когда у тебя в первый раз температура поднялась?       — Позавчера, кажется. Ненамного.       — Горло болит?       — Сердце болит.       Яойорозу, даже если и хотела что-то ещё спросить, останавливается и обдумывает вариант с «любовной лихорадкой» в который раз. Киришима-то прав: Шото совсем поплохело после её ответа, пусть ничего сверхъестественного она и не имела в виду. Любить своих друзей и товарищей — нормально. Говорить им об этом — тем более. Может, в силу своего детства Шото к активному выражению чувств не привык, и теперь это так проявляется?       Но, чёрт подери, не температурой африканского лета же!       Шото снова валится на подушку, не прикрываясь одеялом, смотрит теперь в потолок и складывает руки на животе. Момо сидит рядом и думает, что ей делать. По спине и бокам пот уже градом стекает, но оставить Тодороки в таком состоянии кажется неправильным. Хотя о чём это она, нужно Исцеляющую девочку звать. Она точно скажет, что с ним, и будет сильно понятнее, как справляться с этой загадочной болезнью.       Иида, должно быть, именно по этому поводу убежал час назад.       Пока Яойорозу сидит, напрягая расплавляющиеся мозги, Шото вспоминает всё-всё произошедшее за последнее время и думает, как же просто оказалось эти слова сказать. «Я тебя люблю». Момо восприняла нормально, остальные по большей части тоже, даже если кое-кто решил, что Шото сошёл с ума. Может, и сошёл. Только это приятно оказалось: свободно говорить о своём отношении и с каждым произнесённым словом чувствовать, как окружение становится ярче, прекраснее. Будто все эмоции, которые формировались глубоко внутри, наконец-то перестали быть чем-то непонятным и обрели форму, и эту форму никто не разбил. В семье подобные слова произносились часто, однако из-за отца становились фальшивыми и пустыми, сказанными просто потому, что семье положено так говорить. С классом же всё по-другому.       Хочется, чтобы они эти слова слышали, впитывали и воспринимали. Вот Шото эксперимент и устроил. И эксперимент вылился, во что вылился — в непроходящую гипертермию, ощущение полноты сосудов и сердца, будто их под завязку кровью — «жидкостью жизни» — забили, чтобы Шото, наконец-то, жил на полную и видел смысл в будущем. Видел, что есть люди, помимо сиблингов, которые о нём заботятся (некоторые очень своеобразно, но заботятся), которым он нужен целиком, со всеми силами, слабостями, храбростью и страхами.       И, главное, понимал, что и он готов их любыми принять, и это вовсе не страшно. Что признание его — себе в первую очередь, и оно о готовности, наконец, вылезти на свет и перестать видеть всё через призму опасности.       Потому Тодороки Шото и лежит с лихорадкой: голова кипит от нахлынувшего осознания, а тело такие сильные чувства просто не выдерживает. Пока не выдерживает. Пройдёт время, и оно только ими и станет питаться.       Это всё вытянет из него и объяснит ему же Исцеляющая девочка к вечеру, когда проведёт достаточно много времени за тщательным обследованием и поймёт, что к инфекциям его состояние не имеет никакого отношения.       Но это к вечеру.       А пока Шото лежит, всеми фибрами души ощущая искреннее волнение своих друзей, и думает, что надо будет сказать «я люблю тебя» им ещё сотню раз.