°

—Я передумал. Не думаю, что это хорошая идея, — возразил тоненький голосок Пейнтера из безопасного убежища в сумке, которую Себастьян держал в руках. — В смысле, они же велели нам сидеть тихо несколько дней, а вдруг... — Тихо, — огрызнулся Себастьян. Он подался вперед и выглянул из-за угла, внимательно вглядываясь в темноту в поисках охранников, затем закрыл глаза и прислушался, но… ничего. Впереди был только коридор с белыми стенами и полом, тускло освещенный красными аварийными лампами. Он сглотнул. Сделал глубокий вдох. Он переложил спортивную сумку с Пейнтером и запасным источником питания в другую руку, чтобы другой прислониться к стене и заглянуть в щель. Мышцы его руки напряглись, прижимая сумку к боку, а когти впились в ткань, едва не порвав ее. —Может немного трясти. Пейнтер фыркнул. Если бы только Себастьян мог видеть его лицо в этот момент! Ему бы пришлось искать повод, чтобы сделать это снова, — этот анимированный жест, когда закатываешь глаза (впечатляет, учитывая, что на его "лице" не было зрачков), получился так естественно, хотя Себастьян ничего не видел сквозь мешок. Возможно, было бы лучше, если бы он отключил эту функцию, но он... не хотел этого делать. Не то чтобы Пейнтер мог почувствовать толчки, если только не отсоединится провод и его сознание не помутится, но Себастьян позаботился о том, чтобы все было тщательно закреплено, прежде чем они двинулись. (Пейнтер не просил об этом, но тогда он почувствовал прилив благодарности и ощущает его до сих пор. Ему не все равно, конечно, не все равно, иначе он бы никогда этого не сделал. Но именно такие мелочи сильнее всего сжимают то, что у него вместо сердца.) Так что мир для Пейнтера ничуть не изменился, когда Себастьян побежал по коридору, если не считать едва заметного дуновения ветра, проникавшего сквозь ткань. Не изменилось ничего и тогда, когда Себастьян остановился, снова осмотрелся, снова побежал — он продолжал "оглядываться", как будто, если он просунет лицо под ткань, это как-то улучшит его обзор, как будто несуществующее освещение в этом месте могло проникнуть сквозь черную ткань. Он тщательно рассчитал время — четыре минуты сорок две секунды, — и только тот, кто хорошо изучил карту, мог бы так быстро добраться до места, даже с учетом ловкости Себастьяна. С того момента, как Себастьян в последний раз с ним заговорил, и до того момента, когда он услышал, как открылась металлическая дверь и его во второй раз в жизни встретил шум ветра, прошло ровно столько времени. (Он знал об этом. Он старается об этом не думать.) "Мы сделали это", — прошептал Себастьян. Таким же тоном он утешал Пейнтера, когда того впервые подключили к сети после транспортировки на "Инновации". —"Выпусти меня, пожалуйста?" —"Подожди секундочку..." —"Пожалуйста, выпусти меня." Прошла всего секунда, прежде чем Себастьян сказал "ладно" и начал расстегивать спортивную сумку, но могло показаться, что прошла целая сотня. Даже тысяча. Пейнтер знал, что хотел этого дольше, чем мог вспомнить. Он спросил об этом, как только понял, что их жизни больше ничего не угрожает. ***Только благодаря огромному количеству данных, которые он предоставил, Себастьяну удалось раздобыть для Пейнтера посредственный офисный стол, за которым тот мог сидеть в комнате, пока не поправится настолько, что ему не понадобится пространство, в несколько раз превышающее рост даже довольно высокого человека. Так они стали соседями по комнате. Из матрасов, сложенных друг на друга, едва ли получилась настоящая кровать, но на них все же можно было прилечь, чего не позволяли даже лучшие из тех убогих постелей, на которых он спал в "Урбаншейде". Он наслаждался этим, потягивался, закрывал глаза и изо всех сил старался впервые за десять лет ощутить хоть какое-то подобие покоя, когда раздался вопрос Пейнтера. — Себастьян? — спросил Пейнтер, его лицо уменьшилось до размеров нижней части экрана. — Что такое? — Себастьян приоткрыл глаза. Они уже слипались от усталости после нескольких дней без отдыха, но он тут же вернулся в реальность, как только его разбудили. Пейнтер почувствовал укол вины за то, что потревожил его сон. —"Может, вместе встретим рассвет?" Себастьян медленно моргает, а затем сухо смеется. — Да, конечно, малыш. Но уж точно не в два часа дня, — поддразнил его Себастьян, плюхнувшись на матрас. Тот слегка подпрыгнул от удара. — Тебе тоже нужно отдохнуть. — Но я... — Пейнтер оборвал себя, потому что ему не нужен был отдых. Никогда не был нужен и никогда не понадобится. А вот Себастьяну был нужен. И наконец у него появилось достаточно свободной вычислительной мощности, чтобы задаться вопросом, каково это — спать. Видеть сны. Знать наверняка, что у тебя есть душа, что ты не... Вместо этого он решил направить свою энергию на то, чтобы заново раскрасить фотографии заката, которые хранил в своей памяти. *** Небо, раскинувшееся перед Пейнтером, когда мешок упал на пол, было намного прекраснее, чем он мог себе представить, даже несмотря на то, что солнце едва выглянуло из-за горизонта. Должно быть, он ахнул гораздо громче, чем сам ожидал, потому что Себастьян приподнял его и развернул так, чтобы они могли видеть лица друг друга, но не настолько, чтобы он не мог смотреть на восход солнца над морем, который был виден с балкона. —"Ты в порядке?" Если бы только у Пейнтера было сердце, которое Себастьян мог бы почувствовать в своих руках. Но у него его не было. Поэтому его не-сердце просто сжималось и болело, и он смотрел на звездное небо раннего утра, и в его не-глазах блестели фальшивые слезы. Себастьян тряс его, дергая приклеенные провода. —"Я сказал, — настаивал он, — ты в порядке?" — "Да" — выдавил из себя Пейнтер, и в его голосе слышались слезы, хотя он никогда не плакал и никогда не испытывал того чувства облегчения, которое знакомо органическим существам. Но сейчас он не мог так сильно переживать из-за этого, потому что хотел только одного — смотреть перед собой. Потому что Пейнтер был маленьким компьютером с маленьким монитором и маленьким графическим планшетом, и всю свою маленькую жизнь он провел в пространствах, которые подходили для маленькой вещи, а не для живого существа, вещи вроде него. В коробках, в комнатах. Большую часть своей жизни он провел, глядя на серые стены или на дом своего создателя, который даже не мог вспомнить. Каждый раз, когда он пытался вспомнить, ему было больно. Он хотел спросить того, кто его создал, почему он способен испытывать такую боль. Но у него никогда не будет такой возможности. Но, возможно, это было сделано для того, чтобы, когда он наконец вырвется из этих оков, из этой тюрьмы под названием "жизнь", он смог почувствовать то же, что чувствует сейчас. Будучи художником-пейзажистом, который работал только по натурным образцам, он видел множество картин с изображением неба. Он копировал и запоминал каждую деталь самых разных небес. Невероятную глубину обманчиво "скучных" серых грозовых туч, нависающих над далекими холмами, и вспышки молний внутри них. Яркое лазурное небо становится еще ярче от солнечных лучей, отражающихся от облаков и снега. Бесчисленные созвездия притягивают взгляд гораздо сильнее, чем телескоп на подставке. И, конечно же, восход солнца. Оранжевые края солнечного диска окрашивают пространство над головой, а звезды исчезают под голубым покрывалом. Новое начало. Пейнтер любил их всех. И все они были плоскими, двухмерными, ограниченными. (Как и он сам) А это было не так. Наконец-то он мог увидеть, как на самом деле выглядят те вещи, которые он любил. Небо всегда казалось таким близким, что он мог до него дотянуться, а теперь это было не так, и ему это даже нравилось. Казалось, что яркие лучи солнца, постепенно затмевающие более тусклые звезды, тянутся к нему, и он тянулся к ним в ответ — единственным доступным ему способом, потому что он не мог плакать, не мог танцевать на ветру, потому что он многого не мог. Он рисовал. Себастьян придержал Пейнтера, глядя вместе с ним на горизонт. Он поймал себя на том, что бездумно гладит и потирает верхнюю часть монитора, остановился, а потом неохотно продолжил, хотя Пейнтер все равно ничего не чувствовал. Его взгляд с тревогой метнулся назад, когда лицо Пейнтера скрылось из виду, и он показал свой проект. Несмотря на то, что набросок был выполнен простыми мазками, он представлял собой буйство красок, а насыщенность была намного выше, чем в строго ориентированных изображениях, на создание которых он потратил столько времени. Себастьян видел солнечное тепло, изображенное в любящих объятиях, которые, если прищуриться, были почти как его собственные, видел оранжевые блики на поверхности океана и, что, возможно, было гораздо важнее, чем вихрь красок, — себя, держащего на руках Пейнтера и смотрящего вдаль. И Пейнтер хихикнул, и Себастьян засмеялся, и их смех становился все громче, пока не заглушил шум ветра. Себастьян поднял Пейнтера над головой, и тот дорисовал последние штрихи на портрете солнца, с любовью изобразив его, и запел вместе со своим искусством... Я жив! Я жив!