Хуже

      В душевой комнате было влажно и жарко — завитками пар поднимался в воздух, матировал душной влагой окна подвала, снаружи прижатых к земле, и забирался под хлопок футболки, пока Сатору, неловко ужимаясь, согнулся, припрятавшись под скамейкой за крайним шкафчиком.       Льющаяся из душевой лейки вода звонко разбивалась о голубоватую плитку, подбрасывая редкие дроблёные капли к изящным лодыжкам. Вода струйками стекала по бледной молочной коже, очерчивая изгиб тяжёлой женской груди, прямой спины, круглых широких бёдер и выпуклых, мягких ягодиц, по ногам вниз, собираясь водоворотом и утекая в ржавый слив.       Сатору сглотнул. Пересохшее горло судорожно сжалось, подталкивая тошнотворный ком волнения выше, к нёбу, кислой горечью желчи. Его почти тошнило. Почти, потому что не может он волноваться настолько, чтобы его тошнило, конечно же.       Стоящая в душевой кабинке женщина провела ладонями по сочным ягодицам, разводя по нежной коже мыльную отблескивающую радужными пузырями пену, а затем поправила длинные влажные волосы, перекидывая их с покатых плеч за спину, обнажая большие розовые соски.       Сатору заёрзал, когда пальцы неистово вдруг зачесались. С паром жар поднялся по шее, маковым цветом растёкся по щекам и легонько подплавил мышцы лица под слоем дермы. В душевых комнатах стало чрезвычайно жарко, как в парилке с запекающимися в ней глазными яблоками, поэтому Сатору оттянул ворот футболки двумя пальцами, пытаясь вдохнуть за раз побольше кислорода. В ужатом, согнутом положении получилось у него скверно.       Свет из узких низких оконцев падал слабо, погружая студенческую душевую в приятный, околовечерний полумрак, в котором детали по-прежнему виднелись отчётливо, благодаря чему Сатору видел всё, что видел и что видеть хотел. Рассеянные тени шёлковыми линиями запали в ложбинке меж ягодиц, расползлись в складках под грудью и запали в мягких, вогнутых боках талии, подчёркнув женскую фигуру со всех сторон и во всех местах.       Она провела рукой по груди, — низ живота у Сатору поджался, стягиваясь в тугой, шевелящийся узел, — а затем, затем она посмотрела прямо на него. ***      — Ничего не хочешь мне сказать? — спрашивает Шион-сан, откидываясь на спинку кресла.       Сатору закидывает в чашку один кубик сахара, фыркает себе под нос и следом закидывает сразу три кубика, с такой силой, что чай разбрызгивается на директорский стол, оставляя на тёмной дубовой поверхности зеленоватые чайные капли, в опасной близости от каких-то несомненно важных документов.       — У тебя будет сахарная кома, — мягко замечает Шион-сан.       Сатору повторно фыркает, звонко размешивая свой сахар с чаем.       Его поймали в студенческих душевых за подглядыванием за принимающей душ директрисой, в то время как по чистой случайности отдельный душ, предназначенный для директора, оказался сломан. Поймали и притащили в кабинет директора для выяснения всех обстоятельств и проведения профилактических работ.       Он противно сёрбает чай.       — Мне придётся сообщить твоим родителям.       — Ну, удачи! — он разваливается в кресле напротив Шион-сан, неспешно поднимая на неё взгляд.       Пожелание в каком-то смысле искреннее. Ничего они ему не сделают.       Не то чтобы им вообще будет дело.       Не то чтобы кому-то есть дело.       Шион-сан барабанит пальцами по столу, осматривает его из-под ресниц нечитаемым взглядом, а сам Сатору пялится ниже, под разлёт обтянутых кожей ключиц, на впадинку убегающей за ворот расстёгнутой чуть более нужного рубашки. Неловко пересаживается, опираясь на другой локоть, чувствуя, что сидеть-то ему не слишком удобно.       Тогда Шион-сан немного поддаётся вперёд, и Сатору рефлекторно стискивает в пальцах подлокотники кресла.       — Мама с папой не говорили, что подглядывать за девочками в душе плохо?       Особенно за девочками сорокалетними. Особенно когда у них есть дети. Особенно когда эти дети старше тебя на пару лет.       Сатору оставляет чашку и опирается локтями на стол, игриво улыбаясь во все тридцать два:       — Никогда, — и добавляет, повышая голос в подражении детям: — Но, может, это сделаешь ты, мамочка?       Шион-сан прекращает барабанить пальцами. В кабинете воцаряется тишина, перебиваемая размеренным биением часовой стрелки в настольных часах. Или биением чьего-то сердца, отдающегося эхом в ушах.       Глаза он отводит первым и бездумно берётся за несчастную чашку чая потными ладонями. А чай горячий, и ему тоже невыносимо горячо. Плечи он старается расправить в стремлении демонстрировать уверенность, которой — не признаётся себе парень — он не ощущает сейчас, незаметно вытирая ладони о кресло.       — Ах, — она выдыхает.       Что значит этот вздох? — едко думает Сатору.       Впрочем, Шион-сан не позволяет ему долго вариться в котле неловкого молчания, которое он даже не осознаёт неловким, и нарушает его:       — У тебя было половое воспитание, Годжо-кун?       Сатору заходится смехом, который вскоре затихает под тошнотворно понимающим взглядом Шион-сан. От него волнительно закручивающиеся по спирали внутренности застывают, покрываясь толстющей коркой вечного льда, и Сатору хорохорится, дерзко вскидывая подбородок.       — А что, хочешь проверить?       Шион-сан плавно поднимается с кресла, обтекаемая щедрыми солнечными лучами, попадающими в кабинет через широкие окна, и подходит к нему, огибая мебель. Сатору вжимается спиной в подлокотник, однако женщина лишь присаживается на край стола, складывая руки в замок.       На ней простая белая рубашка, заправленная в строгую юбку-карандаш, обтягивающую бёдра. Из-под юбки выглядывали небрежно перекрещивающиеся ноги в классических чёрных туфлях. Уже высушенные волосы собраны в низкий пучок, открывая вид на длинную бледную шею, обвитую линиями небесно-голубых венозных рек, по течению которых хочется следовать подушечками пальцев под накрахмаленный воротник, к едва-едва просвечивающемуся бюстгальтеру.       Сатору сжимает пальцы до побеления костяшек и ухмыляется гордо, с напускной веселостью, словно не пытался микромоментно с ладоней ухоженными ногтями кожу содрать.       — Это целая проблема, когда восемнадцатилетний парень, выпущенный в люди, не прошёл никакого полового воспитания.       — Ага. Отправь жалобу клану Годжо.       Что они сделают ему, кроме как робко пожурят? В целом огромном клане не нашлось никого, кто решился бы приструнить Годжо Сатору, а даже если решился бы, то сильно поздно и совершенно бесполезно.       — Всё-таки не могу позволить тебе тайно подглядывать за девочками в душе, просто потому что тебе интересно на них поглядеть. Я вообще не могу позволить тебе тайно подглядывать за девочками.       — Так мне же интересно, — подхватывает он. — Я тянусь к знаниям! Удовлетворите мою жажду знаний?       Сатору хочет выбить её из колеи, но выбивают из колеи его.       Шион-сан расстёгивает рубашку, и Сатору давится любыми словами и подначками, проглатывая их с трудом, как будто проталкивая внутрь куриные кости.       — Да.       И в голове мигом пустеет. Он дёргается вперёд, хватаясь за воздух пальцами и отклоняется при этом назад, из-за чего выходит нечто среднее, неловкое и нелепое — Сатору застывает в неестественной позе, с неправильно изогнутым позвоночником и откровенно теряет чувство реальности. Сперва кажется, что происходящее является попросту сном, сморившим его в кресле в кабинете директрисы, ожидающей признаний и покаяния. Сатору шлепает себя по щекам, но образ Шион-сан с распахнутой рубашкой не исчезает.       Да, она как прежде сидит на краю, полураздетая.       Лифчик на ней простой бежевый без узоров и кружев, практически сливающийся по тону с кожей, но каким-то образом выглядит одуряюще соблазнительно. Сатору уже видел, что находится под ним, разглядел округлость нежно-розовых ареол, наливающихся тёмным к соску, и всё же волнение взвилось в груди, щекотливо облизав изнутри рёбра.       — В конечном счёте, — говорит она, приподнимая его голову двумя пальцами за подбородок, — когда проблема возникает, её нужно решать.       И поскольку ему настолько интересно женское тело, то почему бы его не продемонстрировать во всех подробностях, верно?       Сатору погружается глубже в кресло, закусывая нижнюю губу. Ткань трусов неприлично давит на чувствительный орган, отвечающий за главный его интерес в данной ситуации и в штанах ему также тесно.       — А вы, тётя, совершенно поехавшая, — констатирует факт, и понимает, что голос его срывается в придыхании.       Шион-сан тонко улыбается.       — Мне нравится.       И нравится оно ему до боли, пульсирующей в преющей тесноте под животом.       Осмелев — хотя он и без того всегда смел, поводов для неуверенности ни разу не возникало — он обхватывает грудь пальцами через лифчик, сдавливая на пробу и проводит большими пальцами по центру соска. Она позволяет ему опустить чашки лифа, из-за чего грудь подпрыгнула, вывалившись из оков нижнего белья.       Проблема, о которой Шион-сан сокрушалась, заключалась в том, что ему интересны не обычные тела девочек, а девочек конкретных, переступивших порог разницы в возрасте в двадцать лет. Минимум.       — Покормишь меня, мамочка? — он задиристо улыбается, потому что Сатору в любой ситуации остаётся собой, и приникает губами к соску.       Грудь в его ладони тяжела, мягка огромна, и охватить её полностью не выходит, а сосёт он пылко, но слюняво и неумело, и в какой-то момент не сдерживается, сжимая на чувствительном ягодно-розоватом соске зубы. Шион-сан награждает его сдавленным вздохом.       — Нежнее, Годжо-кун, — она зарывается пальцами в его волосы и немного отстраняет его. Сосок он выпускает изо рта с влажным чмоком. — Это очень чувствительное место.       Шион-сан почесывает его по затылку, пуская мурашки по спине, и Сатору восторженно подхватывает её под бёдра, полностью усаживая её на стол, от чего с него, в сопровождении бумагошуршания свалилась стопка документов. Женщина цыкнула, болезненно натягивая волосы на его затылке.       Он не заметил тягучей боли в затылке, судорожно оглядывая её в попытках выцепить как можно больше из представшего перед ним образа. Сердце восторженно, упоённо колотилось в груди, разгоняя по венам раскалённую адреналином кровь. Сатору в руках держал директрису магического токийского техникума, которая годилась ему в матери и захлёбывался от предвкушения, переполняющего подрагивающее тело.       Ткань юбки собирается складками, когда Сатору задирает её, сантиметр за сантиметром оголяя острые колени.       Он, в конце концов, взрослый мужчина.       Шион-сан отпихивает его ногой, выбивая на мгновения из эйфорического наваждения.       — Что? — дышит он, раскрасневшийся и вспотевший, часто-часто, диковато заглядывая в мутновато-болотные зелёные глаза.       Шион-сан оборачивается и растягивается на столе, демонстрируя ему прикрытую юбкой задницу, чтобы раскрыть верхний ящик стола.       Сатору присвистывает.       — Я слышу полицейские сирены, тётя.       В верхнем ящике директорского стола хранилась восхитительная коллекция презервативов, казалось, для всех размеров и всех используемых для резинки материалов. Совсем не то, что ожидаешь найти в светлом кабинете учебного учреждения.       — Это для чего такая коллекция, хранящаяся в заведении для детей?       — Когда ты заведуешь местом, содержащим пубертатных подростков, подобная коллекция становится жизненной необходимостью, — неторопливо отвечает Шион-сан. — Безопасность во время секса очень важна, Годжо-кун.       Сатору театрально отдаёт честь.       — Понял, осознал. Мальчик я умный, всё схватываю на лету.       Что было правдой. Повторять дважды не требовалось, ведь усваивал и обрабатывал информацию он с какой-то ненормальной, жутчайшей скоростью, и затем применял на практике, в проверочных, при изгнании проклятых духов или сейчас, когда раскладывал Шион-сан на столе в её собственном кабинете.       Сатору спускает штаны и непослушными пальцами, пару раз соскользнув, едва не выронив презерватив, раскатывает резинку по эрегированному члену.       — Хороший мальчик.       Сатору давится стоном, чуть не кончив раньше, чем всё начнётся.       Шион-сан гладит его по щеке костяшками пальцев, и ложится на стол, раздвигая ноги.       С полминуты парень тупо стоит перед ней, перед разведёнными ляжками, — из-под натянувшейся юбки выглядывал кусок чёрных трусов, — прежде чем выдать граничащее с гениальностью:       — Разный комплект, серьёзно?       Нет, стыдно ему не было.       У приподнявшейся на локтях Шион-сан каменное лицо, которое громче любой ругани говорило, какого она на самом деле мнения о его невеликих умственных способностях.       Сатору вскидывает руки в мирном жесте, после чего проводит пальцами в паре сантиметров от губ, имитируя закрывающийся замочек.       — Молчу!       Он к ней подходит, вновь беря Шион-сан за бёдра, на этот раз подтягивая её ближе к краю, к себе, и на пробу потирается кончиком члена о промежность, пока что через трусы. Глаза у Сатору закатились, и мышцы живота напряглись, как будто он уже подходит к финалу.       — Торопишься, Годжо-кун, — с небес на землю его опускает Шион-сан.       Она направляет его мягко, плавно подводит к проникновению и спокойно руководит его замирающим, посекундно теряющим функционал телом, хотя, как он слышал, должно быть наоборот. Сатору задерживает дыхание, одной головкой проникая в тугое, влажное кольцо, до синяков стискивая бёдра.       — Дыши глубже, Годжо-кун, — она успокаивающе массирует тыльную сторону его ладони.       Как неразумному, перепуганному перед походом в первый класс детёнышу. И почему-то сейчас, именно сейчас, грудь у Сатору распирает от жаркой, опаляющей ярости, вспыхнувшей меньше, чем за мгновение, раскатывающейся по телу со вздохами и с силой отдававшейся в тазовых костях. Он напирает, проникая резко, от чего Шион-сан ругается, стукаясь затылком о полированное дерево.       Спустя тройку вздохов она говорит размеренным, менторским тоном:       — Нежнее, Годжо-кун. Такой резкостью ты сделаешь хуже.       Позже, когда гормональный всплеск в крови стихнет, он не найдёт объяснений для подобного всплеска эмоций, совершенно противоположных возбужденному восторгу, испытываемому им секундами ранее. Но Шион-сан, умная Шион-сан с этим своим менторским тоном, прохладными, отстранёнными объяснениями, словно ничего серьёзного не происходило, пояснила бы, задай он вопрос: «Тебе кажется, что я посягнула на твою тщательно оберегаемую взрослость. Задела твоё самолюбие, Годжо-кун, вот и всё». Сатору, однако спрашивать нужным не посчитает.       Сатору хватает её под ляжки, и Шион-сан покорно обвивает его стройную, подтянутую талию ногами и двигается неряшливо, зато страстно, резко и глубоко, так, что Шион-сан елозит по столу, сметая своим телом важные бумаги. Она ищет опору, зацепившись за противоположный край обеими руками, и стол под резкими толчками ходит ходуном.       — Сам разберусь, — бурчит он.       — Ты взрослый мальчик, — делая паузы между словами, согласно произносит Шион-сан, — но лучше послушай кого постарше.       Сатору ерничает, по-детски высовывает язык и отводит бёдра назад, чтобы толкнуться вперёд. Шион-сан ему приходится удерживать самому, иначе она рискует свалиться вслед за документами с того края, в котором ищет опору. Её тёплые, эластичные стенки тугими тисками обхватывали его член, с трудом пропуская и выпуская его.       — А скольких детей вы родили, тётя? — он усмехается, представляя в голове какие-то примерные цифры.       Сатору никогда не интересовался Зениновскими отпрысками.       Шион-сан подтягивается, и закрывает ему рот ладонью.       — Мы уже выяснили, что ты хороший мальчик, да? — и после кивка, дополняет: — Как хороший мальчик, пожалуйста, заткнись.       Сатору смиренно прикрывает глаза. И лижет её ладонь.       — Мне интересно!       Шион-сан, впрочем, на сей раз не отвечает, сводя на нет неуместную мальчишескую игривость. Сатору наваливается на неё, останавливая любые движения, когда его накрывает оргазм и громко, пошло, невыносимо наигранно стонет ей на ухо.       И всё тонет за жадными, сбитыми с обыденного ритма, дыханием. Но лишь до поры.       — Итак, — начинает Сатору шкодливо, — какую оценку я заслужил?       Шион-сан выползает из-под него, поправляет рубашку и натягивает трусы, безмолвно приводя себя в порядок. Другой реакции она ему не предлагает, а ему уже и не нужно — он раззадоривает себя без чьей-либо помощи.       — Надеюсь, высший балл.       Шион-сан слезает со стола, стаскивает резинку с кончиков спутавшихся волос и переделывает растрепавшуюся причёску в неаккуратный повременности пучок. Сатору лениво следит за каждым движением длинных, по-паучьему тонких пальцев в послеоргазменной неге, сладко прокатившейся по лентам мышц.       — Я заслужил, не правда ли?       Сердце в груди замедляется до привычного темпа, стихает в крови природное бурление адреналина, наполняя конечности некой вялостью, а веки — сонливым смыканием. Её образ, состоящий из материнства, чернильного и молочного запаха, он вылавливает через завесу смеженных пушистых ресниц.       — Что думаешь, мамочка? — он опускается до мурлыканья.       Шион-сан оправляет юбку, наконец оборачиваясь к нему. Пару выбивающихся из причёски волос липнут к вспотевшим вискам, и Сатору бездумно тянется к ней, отлепляя их и заправляя за уши. Шион-сан чему-то щурится и он с пустой в моменте головой не понимает, с какой эмоцией именно и глубоко на это плюет.       — Для первого раза очень неплохо, — констатирует Шион-сан. —Талантливые дети талантливы во всём, верно?       Но после лицо её теряет любые черты снисходительной, доброй насмешки, становясь директорски-серьёзным, строгим. Соблазнительным, по скромному мнению Сатору.       — Я настойчиво советую тебе больше никогда не соглашаться на сомнительные предложения взрослых женщин, — отстранённо говорит она, разрывая дистанцию. — Теперь, когда ты знаешь, что делать.       Шион-сан застёгивает верхнюю пуговицу, до горла поднимая воротник. Глаза её — тускло зелёные, как болота, с поднимающимся над ним густым туманом. В её глазах, тусклых и строгих, он видит собственное отражение — снежный дух, забредший не в свои топи. И лицо его, фарфоровое и бледное, надламывается злобной, расползающейся улыбкой.       У него проблемы с женщинами постарше и гормоны пополам с подростковой безбашенностью, и директриса решает этот вопрос по-своему. Что ещё ждать от человека, носящего фамилию Зенин?       Сатору беспечно пожимает плечами, болтая ногами в воздухе, как последний мальчишка.       — Ничего не могу обещать.       Ибо ему стало хуже.