Всадник Изменений

— Когда ты проснёшься, мой милый младший брат, мир уже не будет так жесток. Обещаю, Три-Ни-Сетте позаботится о тебе. — Джудайме, мы решили следовать за вами в самое пекло. И если оно будет таким… Мы согласны! — Наконец-то ты поспишь спокойно, сын. Прости, что взвалил на тебя тяжёлую ношу. Надеюсь, там, где ты окажешься совсем один, будут те, кто позаботятся о тебе.       Мальчик сидел на самом большом из осколков, что некогда составляли ледяную Колыбель, и смотрел на совершенно серый шар в своих руках. В нём больше не горел огонь, да и сам сосуд потрескался. Как сам Мальчик, смотрящий полупустыми глазами перед собой. — Спасибо, — поднеся шар к губами, шатен невесомо поцеловал его и положил на пол пещеры, погладив на прощание. — Ты больше не выдержала… Когда Ракушка рассыпается от времени, Море пересыхает, а Радуга исчезает навсегда… их Дитя раскрывает глаза.       Когда Мальчик вышел из пещеры, лёгкий тёплый ветерок рассказал ему о резкой эволюции, что заставила трещать систему Равновесия. Люди доигрались, и на свет родился ребёнок, способный излучать свет…       Мальчик согнулся и зло, раздосадованно захохотал, закрыв глаза одной рукой. Отвратительная розовая обёртка правосудия из Героев и жалкие, точно насекомые, Злодеи. И это «не так жестоко»?!       Впрочем, спокойствие настигло тут же с мягким Дождём и лёгким светом Солнца внутри, и Мальчик перестал смеяться, парой простых движений поправляя края атласного чаонгсама с расшитым золотыми нитками драконом. — Твой возраст замрёт и не начнёт свой ход, покуда не найдёшь вновь атрибуты. ***       Тойя ненавидит свой дом, где всё словно сковывает его, как клетка дикого зверя. Тойя ненавидит своего отца, из-за которого его кожа почти углится. Тойя ненавидит свою Причуду, которая взаимно ненавидит его. Это не «прекрасно», как твердит папаша. Это, блять, больно и мерзко!       Но Тойя молчит, потому что пока до этого двухметрового выродка дойдут мольбы сына, беловолосый сорвёт себе голос. Или попросту станет кучкой пепла. — Бедный-бедный мой Дождь, — голос появляется со стороны окна, такой тихий и приятный, как шум моря на побережье. — Искалечили-искалечили.       Обнимающие младшего Тодороки руки несколько тонкие, но не по-женски, скрытые алыми широкими рукавами чудной одежды древнего покроя, от которой пахнет карамелью. Чуть мозолистые пальцы бегают по его волосам, иногда поглаживая виски. — Это пройдёт, не бойся. Всё закончится, Дождик. Искалечили-искалечили…       Энджи Тодороки весь горит, ярко, жарко и опасно — кажется, подойди ближе, и конец. Покачивающий ласково Тойю парень светится своим огнём изнутри, более тускло, нежными приятными глазам оттенками переплетающихся между собой полос Радуги. Почему-то в голове она именно с большой буквы… — Ничего не бойся. Тойя не боится, потому что его Причуда больше его не ненавидит. Он ещё не знает, что это не Причуда. ***       Никто не обратил внимания, когда в Италии вспыхнул конфликт. Разовая ситуация, ничего такого, решили все. Но когда там подкосило привычное понятие преступности, стало не до шуток. После десятков лет мафия вновь подняла голову и расцвела былым величием над Злодеями, оказывая «скромную» поддержку правительству. — Савада-доно, он ещё несколько слаб, может, отложить разговор ненадолго? — Тошинори садится на кровати и прислушивается к разговору за дверью палаты. Врач определённо несколько боится собеседника, но больше всё же уважает. — Не волнуйтесь, не доведу я его до сердечного приступа, — подросток! Лет четырнадцати-пятнадцати, говорит без акцента, уверенно и в то же время плавно, убедительно. — Воля ваша, но лучше так не шутите. Если бы мы не знали о вашем Даре…       Шаги врача стихают, а парень входит в палату. Действительно совсем ещё подросток с японскими чертами лица, но европейским разрезом карих глаз, которые, казалось, видели Яги насквозь, одетый в белую рубашку с чёрными брюками, просто и в то же время официально. Когда тот сел на стул возле кровати, блондин заметил, что его собеседник абсолютно босой. — Нет, мне не холодно, — словно прочитав мысли Всемогущего, произносит незнакомец. — Холодно ли всё ещё тебе? — Мне никогда… — голубоглазый резко осекается, касаясь груди. От Один за Всех было холодно. — Нет… Где моя Причуда?! — Здесь, — шатен будто фокусник достаёт из воздуха хрустальный шар, в котором переливается квирк. — Но она же не твоя. И не твоего Учителя или её предшественников. Она ничья, отголосок одной системы. Скажи, — кареглазый ласково гладит шар, и Причуда от этого словно ярче светится, — слышал ли ты сказку о Шаманах? Три дня спустя весь мир гудит, точно растревоженный улей, передавая от страны к стране ужасающую новость о смерти Символа Мира. — Они реально даже перепроверять не стали! — Дождик задорно хохочет, выключает телевизор и, шлёпая босыми ногами по полу, перебегает от дивана к столу, на край которого ловко запрыгивает, воруя печеньку из вазочки. — Гиперинтуиция — действительно потрясающая вещь! — Не разговаривай, когда жуёшь, — Облако отвешивает беловолосому лёгкий подзатыльник, отпивая чай. — А краска прям никогда уже не смоется? — Ага, — Солнце перекладывает одну ногу на другую, также делая глоток и потирая крашеную прядь. — Мне вообще идёт рыжим, Шота. — Оно и видно, — хмыкает Про Герой, позволяя себе забыть о приличиях и, поставив чашечку на стол, растянуться в кресле. *** Шестнадцать лет спустя — Так, давай повторим основные правила, — Айзава помахивает папкой, смотря на своё насупившееся Небо. — Поехали. — Экзаменационную площадку не рушить. — Ещё, — где-то за дверью хихикают Тойя и Тошинори, предатели. Тсуна шмыгает носом. — Соперникам морду не бить, не за этим пришёл. — И третье, самое основное. — Не закатывать в Прорыв Нуля Сущего Мика, а сесть как можно дальше, если уж так не хочется оглохнуть. — Умница. Только попробуй во время поездки всё забыть — поставлю старостой. Тсунаёши Яги поступает в Юэй с кучей почти фальшивых документов о предыдущем образовании. *** — А кто допустил до экзамена непривитого шпица? — по толпе протекает волна тихого хихиканья. — Кацуки, ты зданием ошибся. Тебе к ветеринару надо, за прививкой от бешенства. — Сдохни! — Прям ностальгией запахло, — всплакнул Шаман, положив руку на сердце. Вообще, эмоциональные качели у него заметно притормозились после обретения трёх из шести атрибутов. — Давно мне так искренне никто смерти не желал. Многие уже тут над происхождением «Яги» задумались. По большей части ненадолго, но всё же. *** — Тойя, представляешь, ты трижды старший брат, — на том конце трубки долго молчали, а потом телефон в руке Тсуны разразился такими матами, что на секунду тому стало стыдно перед сидящим в шоке семейством Тодороки. — Ты на громкой связи. — Я приеду, и тебе пиздец, — выдал телефон в ответ, и звонок прервался. — Энджи-сан, не смотрите на меня так. Я не всегда мог уследить за его воспитанием. Старатель не поверил, и бедный Савада долго бегал от него по поместью. *** — «Все за Одного» и «Один за Всех» — две части одного механизма. Когда я сложу его, всё встанет на свои места. — Тсуна, чтоб тебя, открой глаза! — Тойя бил кулаками по груди неподвижно лежащего парня, то сжимая зубы, то снова срываясь на крики. — Ты хорошо потрудился, мой милый младший брат. Пора просыпаться. — Прекрати, — беловолосого с трудом оттаскивают Киришима и Бакуго. — Он… Он всё равно не слышит. — Вы больше не будете ничего с меня требовать? — Не несите хуйню! Савада не может… не имеет права откинуться раньше нас, его Хранителей! Слышишь, гадина?! Поднимай свой тощий зад!!! — Ты же ничего не требуешь. Мне-то с чего? — Тойя, — от тихого голоса из центра котлована, оставшегося на месте многоэтажки и в котором происходил скандал, столбняк получили все, — мне показалось, или ты меня оскорблял? — Не показалось, — Тошинори осторожно помогает кареглазому сесть. — Но с этим мы потом разберёмся. Широко зевнув, Дитя положил голову на плечо своего Солнца и просто уснул, пока не восстановится Пламя. Где-то в центре Вселенной вновь тикал механизм Равновесия в новом сосуде.