Глава 3 - Добро пожаловать в императорский дворец.

Я долго и устало смотрела на императорский дворец. Золотые шпили терялись в предвечерней дымке, но мне было не до красот — веки налились свинцом, и, пока мы шли бесконечными коридорами, я была готова уснуть прямо на ходу. Когда мы наконец вошли в малую гостиную, император уже сидел в кресле. Он не повернул головы — лишь коротким, почти ленивым жестом указал нам на диванчик напротив. Я не стала ничего говорить, просто подошла и села. Атанасия опустилась рядом, и я сразу почувствовала, как мелко подрагивает её плечо. Я взглянула на отца. Он был идеален — словно сошёл с картины или с обложки дорогого журнала. Прямая осанка, точёные черты лица, аристократичные манеры, въевшиеся в каждое движение. Когда он пил чай, его мизинец чуть оттопыривался — привычка, ставшая частью его самого. Я даже тихонько фыркнула про себя: такой страшный человек — и пьёт чай как заправский аристократ. Я перестала замечать, где нахожусь. Стены словно отодвинулись, и я поймала себя на странном, почти неуместном чувстве расслабления в его присутствии. Однако моя сестра не могла позволить себе ни мгновения покоя — её плечи дрожали, как и всё тело. Она знала: сейчас начнётся сцена из манхвы. Та самая, где император будет испытывать ненависть к собственной дочери, проверять её и играть, как кошка с мышкой. — Значит, вы ещё не научились говорить? — произнёс Клод. Фраза звучала именно так, как я ожидала: с холодным, тягучим презрением, словно он вытягивал из неё признание в преступлении, которого она не совершала. Словно она сидела на скамье подсудимых. — Как скучно. — Нет, Ати умеет говорить, — голосок Атанасии дрогнул, но прозвучал. Клод положил руку на подлокотник и устроил подбородок на ладони. Движение плавное, отточенное. — Наконец-то я тебя услышал, — его тон был низким, холодным как обычно. — Почему ты молчала до сих пор? — Прошу прощения, Ваше Величество, — вмешался Феликс и посмотрел прямо на меня, словно искал поддержки, — но девочки в таком возрасте бывают очень застенчивыми. Император долго смотрел на нас обеих, неловко меняя позу. Затем погрузился в размышления — его мысли витали где-то далеко. Я пыталась прочесть его лицо, но это было бесполезно. В тот момент я сама не могла мыслить ясно. — Феликс, оставь нас, — произнёс он. — Да, Ваше Величество, как пожелаете, — Феликс поклонился и вышел за дверь, оставив нас втроём. Мы молчали. Я потянулась к чашке, но пальцы не слушались, и несколько капель пролились на блюдце. Клод перевёл взгляд на меня и тяжело вздохнул. — Ати, да? — заговорил он снова, и яд в его голосе был холодным, выверенным. — Похоже на кличку какой-нибудь милой домашней зверушки. Атанасия. Вот как тебя зовут. Ты знаешь значение своего имени? Он сделал паузу. Атанасия молчала. — Не только дерзнули самовольно назвать дитя таким именем, так ещё и имя девочке досталось, — в голосе прорезалась сталь. — Выживи она после родов, осталась бы без конечностей. Я медленно втянула воздух. Он сам затронул тему. Сам подвёл разговор к Диане. Значит, это — открытая рана. Значит, можно попробовать. — Так что бы вы сделали с ней на самом деле? Клод замолчал. Медленно повернул голову в мою сторону. Его глаза сузились — но я не отвела взгляда. Давай поиграем. Ты затронул тему своей возлюбленной — в этом надо действовать. Психолог я или нет? — Что ты сказала? — переспросил он. Не потому что не расслышал — потому что не ожидал. — Вы сказали, что она осталась бы без конечностей, — мой голос звучал ровно, без дрожи. Только любопытство. — Но это если бы выжила после родов. А вы сами? Что бы вы сделали с ней, если бы она выжила? Тишина стала другой — звенящей. — Ты странный ребёнок, — произнёс Клод. Он не разозлился. Он заинтересовался. — Спрашиваешь о вещах, которых не понимаешь. — Я спрашиваю о том, о чём вы сами заговорили, — я чуть склонила голову. — Вы вспомнили её. Назвали по имени. Сказали о наказании. Значит, вы думали о ней. А когда люди думают о ком-то так долго, это не просто злость. Это что-то другое. Он откинулся на спинку кресла. Лицо осталось бесстрастным, но пальцы крепче сжали подлокотник. — И что же это, по-твоему? Осторожно, Леора. — Я не знаю, — ответила я честно. — Я всего лишь ребёнок. Но, наверное, если человек столько лет помнит того, кто сделал ему больно, значит, этот кто-то был очень важен. Клод долго смотрел на меня. Тяжело, изучающе. — Твоя мать хорошо тебя воспитала, — сказал он наконец. — Слишком хорошо. — Мама говорит, что я просто много читаю. — Читаешь? И что же? — Книги о людях. О том, почему они злятся. Почему делают больно тем, кого, может быть, любят. Он промолчал. Я увидела, как в его глазах что-то мелькнуло — тень далёкого прошлого. — Ты думаешь, что понимаешь меня? — спросил он тихо. — Нет, — я покачала головой. — Я вас почти не знаю. Но я могу слушать. Иногда людям нужно, чтобы их кто-то просто слушал. Долгая тишина. Атанасия затаила дыхание. Я тоже. — Можете идти, — сказал Клод и отвернулся к окну. — Обе. Я встала, сделала реверанс, как учила Лилиан. Взяла Атанасию за ледяную ладошку и повела к двери. У самого выхода обернулась — он сидел неподвижно, глядя на закатное небо. Я закрыла дверь. — Ты сумасшедшая, — выдохнула Атанасия. — Ты с ним говорила. Как с обычным человеком. — Он и есть человек, — сказала я. — Плохой, страшный, сломанный. Но с людьми можно говорить. Она посмотрела на меня долгим взглядом. Страх мешался в нём с удивлением и крошечной искрой надежды. — Откуда ты знаешь, что говорить? — Я же говорила — я была психологом. Это как ключ к замку. Нужно просто подобрать. — А если замок сломан? — Тогда нужно больше времени, — я слегка улыбнулась. — Но даже сломанный замок можно открыть. Я долго и устало смотрела на императорский дворец. Золотые шпили терялись в предвечерней дымке, но мне было не до красот — веки налились свинцом, и, пока мы шли бесконечными коридорами, я была готова уснуть прямо на ходу. Когда мы наконец вошли в малую гостиную, император уже сидел в кресле. Он не повернул головы — лишь коротким, почти ленивым жестом указал нам на диванчик напротив. Я не стала ничего говорить, просто подошла и села. Атанасия опустилась рядом, и я сразу почувствовала, как мелко подрагивает её плечо. Я взглянула на отца. Он был идеален — словно сошёл с картины или с обложки дорогого журнала. Прямая осанка, точёные черты лица, аристократичные манеры, въевшиеся в каждое движение. Когда он пил чай, его мизинец чуть оттопыривался — привычка, ставшая частью его самого. Я даже тихонько фыркнула про себя: такой страшный человек — и пьёт чай как заправский аристократ. Я перестала замечать, где нахожусь. Стены словно отодвинулись, и я поймала себя на странном, почти неуместном чувстве расслабления в его присутствии. Однако моя сестра не могла позволить себе ни мгновения покоя — её плечи дрожали, как и всё тело. Она знала: сейчас начнётся сцена из манхвы. Та самая, где император будет испытывать ненависть к собственной дочери, проверять её и играть, как кошка с мышкой. — Значит, вы ещё не научились говорить? — произнёс Клод. Фраза звучала именно так, как я ожидала: с холодным, тягучим презрением, словно он вытягивал из неё признание в преступлении, которого она не совершала. Словно она сидела на скамье подсудимых. — Как скучно. — Нет, Ати умеет говорить, — голосок Атанасии дрогнул, но прозвучал. Клод положил руку на подлокотник и устроил подбородок на ладони. Движение плавное, отточенное. — Наконец-то я тебя услышал, — его тон был низким, холодным как обычно. — Почему ты молчала до сих пор? — Прошу прощения, Ваше Величество, — вмешался Феликс и посмотрел прямо на меня, словно искал поддержки, — но девочки в таком возрасте бывают очень застенчивыми. Император долго смотрел на нас обеих, неловко меняя позу. Затем погрузился в размышления — его мысли витали где-то далеко. Я пыталась прочесть его лицо, но это было бесполезно. В тот момент я сама не могла мыслить ясно. — Феликс, оставь нас, — произнёс он. — Да, Ваше Величество, как пожелаете, — Феликс поклонился и вышел за дверь, оставив нас втроём. Мы молчали. Я потянулась к чашке, но пальцы не слушались, и несколько капель пролились на блюдце. Клод перевёл взгляд на меня и тяжело вздохнул. — Ати, да? — заговорил он снова, и яд в его голосе был холодным, выверенным. — Похоже на кличку какой-нибудь милой домашней зверушки. Атанасия. Вот как тебя зовут. Ты знаешь значение своего имени? Он сделал паузу. Атанасия молчала. — Не только дерзнули самовольно назвать дитя таким именем, так ещё и имя девочке досталось, — в голосе прорезалась сталь. — Выживи она после родов, осталась бы без конечностей. Я медленно втянула воздух. Он сам затронул тему. Сам подвёл разговор к Диане. Значит, это — открытая рана. Значит, можно попробовать. — Так что бы вы сделали с ней на самом деле? Клод замолчал. Медленно повернул голову в мою сторону. Его глаза сузились — но я не отвела взгляда. Давай поиграем. Ты затронул тему своей возлюбленной — в этом надо действовать. Психолог я или нет? — Что ты сказала? — переспросил он. Не потому что не расслышал — потому что не ожидал. — Вы сказали, что она осталась бы без конечностей, — мой голос звучал ровно, без дрожи. Только любопытство. — Но это если бы выжила после родов. А вы сами? Что бы вы сделали с ней, если бы она выжила? Тишина стала другой — звенящей. — Ты странный ребёнок, — произнёс Клод. Он не разозлился. Он заинтересовался. — Спрашиваешь о вещах, которых не понимаешь. — Я спрашиваю о том, о чём вы сами заговорили, — я чуть склонила голову. — Вы вспомнили её. Назвали по имени. Сказали о наказании. Значит, вы думали о ней. А когда люди думают о ком-то так долго, это не просто злость. Это что-то другое. Он откинулся на спинку кресла. Лицо осталось бесстрастным, но пальцы крепче сжали подлокотник. — И что же это, по-твоему? Осторожно, Леора. — Я не знаю, — ответила я честно. — Я всего лишь ребёнок. Но, наверное, если человек столько лет помнит того, кто сделал ему больно, значит, этот кто-то был очень важен. Клод долго смотрел на меня. Тяжело, изучающе. — Твоя мать хорошо тебя воспитала, — сказал он наконец. — Слишком хорошо. — Мама говорит, что я просто много читаю. — Читаешь? И что же? — Книги о людях. О том, почему они злятся. Почему делают больно тем, кого, может быть, любят. Он промолчал. Я увидела, как в его глазах что-то мелькнуло — тень далёкого прошлого. — Ты думаешь, что понимаешь меня? — спросил он тихо. — Нет, — я покачала головой. — Я вас почти не знаю. Но я могу слушать. Иногда людям нужно, чтобы их кто-то просто слушал. Долгая тишина. Атанасия затаила дыхание. Я тоже. — Можете идти, — сказал Клод и отвернулся к окну. — Обе. Я встала, сделала реверанс, как учила Лилиан. Взяла Атанасию за ледяную ладошку и повела к двери. У самого выхода обернулась — он сидел неподвижно, глядя на закатное небо. Я закрыла дверь. — Ты сумасшедшая, — выдохнула Атанасия. — Ты с ним говорила. Как с обычным человеком. — Он и есть человек, — сказала я. — Плохой, страшный, сломанный. Но с людьми можно говорить. Она посмотрела на меня долгим взглядом. Страх мешался в нём с удивлением и крошечной искрой надежды. — Откуда ты знаешь, что говорить? — Я же говорила — я была психологом. Это как ключ к замку. Нужно просто подобрать. — А если замок сломан? — Тогда нужно больше времени, — я слегка улыбнулась. — Но даже сломанный замок можно открыть. Мы отправились по коридорам дворца, которые вскоре станут нашим убежищем или, возможно, местом гибели. Скоро нас встретит встревоженный Лилиан, а из покоев нас провожает Феликс. Будут крики и ссоры. Возможно, что-то ещё, но я устала и, глядя на атанасию, задаюсь слишком много вопросов за один день.