Радиоволны высоких частот

Ночь в Пальметто не приносила прохлады, она лишь накрывала кампус душным, липким одеялом, в котором вязли звуки и мысли. Аарон шагал по асфальту, чувствуя, как каждый шаг отдается в позвоночнике тупой, тягучей болью. Он возвращался из «Райских сумерек» — места, которое он ненавидел каждой клеткой своего тела, но где был обязан присутствовать, чтобы сохранять видимость хрупкого перемирия в их изломанной семье. В крови еще циркулировал дешевый виски, смешанный с адреналином и тем специфическим чувством омерзения, которое всегда оставлял после себя Колумбийский клуб. Ему было двадцать. Возраст, который в учебниках по психологии назывался порогом зрелости, но Аарон чувствовал себя то ли глубоким стариком, доживающим свой век в стерильной палате, то ли потерянным ребенком, которого забыли забрать из парка аттракционов после закрытия. Он вел себя как взрослый: учил латынь, сдавал тесты, защищал свою территорию от нападок Лисов. Но внутри, под слоями брони и медицинских терминов, жил кто-то другой — кто-то, кто хотел просто сорваться на бег и кричать, пока не лопнут легкие. Он вытащил из кармана наушники. Провода запутались в тугой узел, и Аарон выругался сквозь зубы, дергая их с неоправданной злостью. Пальцы мелко дрожали — то ли от выпитого, то ли от того, что уровень «статического электричества» в его голове сегодня превысил все допустимые нормы. Наконец, он воткнул штекер в телефон и нажал «play». Первые аккорды ворвались в его сознание, как удар дефибриллятора. «20 лет, но мы ведём себя, как дети…» Голос исполнителя, пропитанный той же смесью отчаяния и наглости, которую Аарон прятал глубоко под кожей, мгновенно выстроил вокруг него защитный периметр. Мир вокруг начал меняться. Флуоресцентные огни уличных фонарей больше не резали глаза — теперь они казались декорациями к какому-то малобюджетному фильму о потерянном поколении. Аарон поправил очки, которые то и дело сползали на переносицу. «В этот тёплый летний вечер, я шагаю с алкотеки…» Алкотека. Райские сумерки. Жизнь, состоящая из циклов опьянения и похмелья, и дело было вовсе не в алкоголе. Он был пьян самой ситуацией, своим положением «нормального» брата при «безумном» близнеце, своей вечной ролью второго плана. Но сейчас, под этот бит, он чувствовал, как его личная «орбита» начинает дрожать. Аарон шел мимо пустых трибун стадиона, и ему казалось, что он видит Кейтлин. Не реальную девушку, а её образ, вплавленный в ритм песни. Он представлял, как она стоит там, в свете неоновых ламп, накрасив губы той самой помадой, которая всегда казалась ему слишком яркой для этого серого кампуса. Она была его личной рок-звездой, его «ограблением века». Он вспомнил их первую встречу после того, как всё стало «официально». Момент, когда планета действительно сошла с орбиты. Аарон никогда не считал себя вором, но тогда он понял: он украл её сердце, совершил самое дерзкое преступление против логики и здравого смысла. И он был готов «поклясться на крови», лишь бы этот момент не заканчивался. «Моя родная, давай трахнем этот мир!» Эта строчка заставила его усмехнуться — зло и одновременно торжествующе. Медицина учила его, что мир — это набор физиологических процессов, патологий и симптомов. Но музыка Пиро предлагала другой вариант: мир — это то, что можно разрушить и перестроить заново, если рядом есть кто-то, кто не боится осколков. Кейтлин не боялась. Она была его Эми Вайнхаус, его Ланой Дель Рей — вспышкой цвета в мире, где он привык видеть только оттенки серого бетона и белых халатов. Аарон закрыл глаза на ходу, позволяя музыке вести его. Радиоволны высоких частот прошивали его мозг, выжигая остатки дневного стресса. В этот момент ему было плевать на Эндрю, плевать на Кевина с его вечными тренировками, плевать на то, что скажут в деканате. Он был внутри киноленты. Он был пьян этой свободой, этим пламенным рейвом, который бушевал у него под ребрами. «Мы тусим пьяные, как Оззи Осборн; и мы опаснее, чем Коза Ностра!» Это было смешно и страшно одновременно. Никто в Пальметто не назвал бы Аарона Миньярда «опасным» в этом смысле. Опасным был Эндрю. Аарон был «безопасным», предсказуемым, понятным. Но Кейтлин знала правду. Она знала, что внутри него скрывается нечто гораздо более разрушительное, чем нож в рукаве. И именно она была той, кто заставлял это «нечто» не убивать окружающих, а превращаться в музыку. Он знал, что эта жизнь — их стиль. Жить быстро, гореть ярко, чувствовать на пределе возможностей, потому что завтра может не наступить. Или, что еще хуже, завтра может наступить, и оно будет точно таким же, как вчера. Аарон впивался в каждое слово песни, словно это были инструкции по выживанию. «В конце умрем красиво, быстро и вдвоём, как в Голливудских фильмах!» Идея смерти больше не пугала его. Его пугала жизнь без этого ритма. Он представлял, как вспышки фотокамер ловят их в этом парке — «щёлк, щёлк» — фиксируя их триумф над обыденностью. Стреляй в моё сердце, родная. Это было не требование, а мольба. Потому что только Кейтлин знала, куда именно нужно целиться, чтобы он наконец-то почувствовал себя живым. Аарон свернул к тропинке, ведущей к озеру. Музыка в наушниках стала громче, заполняя всё пространство его черепной коробки. Он знал, что у него есть только двенадцать часов. Двенадцать часов этой иллюзии, этой магии, пока не взошло солнце и реальность не потребовала его обратно. Но сейчас, в этом теплом летнем вечере, он был готов отдать всё за то, чтобы этот трек никогда не заканчивался. Это было похоже на лихорадку. Аарон не знал, сколько именно он шел, ориентируясь лишь по ритмичным вспышкам фонарей и пульсации баса в ушах, но когда перед глазами возник знакомый силуэт, мир окончательно потерял четкость, превращаясь в ту самую киноленту с перекрученными цветами. Она ждала его на краю парапета, там, где бетон обрывался в темноту озерной воды. Кейтлин. «В этот тёплый летний вечер ты, накрасив свои губы…» Она действительно накрасила их. В свете далекого прожектора её помада казалась почти черной, густой и манящей, как запретное лекарство. Она сидела, болтая ногами в воздухе, и жевала жвачку, глядя на отражение звезд так, словно они были просто дешевыми блестками на дне стакана. В этот момент она не была черлидером Palmetto Foxes. Она была чем-то вне системы, вне Лисов, вне медицины. Аарон остановился в паре шагов, не выключая музыку. Он просто вытянул один наушник и протянул ей. Кейтлин обернулась. Её взгляд — прямой, без тени страха или осуждения — прошил его насквозь. Она не спросила, почему он пахнет виски или почему у него такой дикий вид. Она просто взяла наушник и вставила его в ухо, принимая его правила игры. «И тогда сошла с орбиты планета…» — Опоздал на три песни, Миньярд, — её голос едва пробился сквозь бит, но Аарон услышал его не ушами, а кожей. — Зато я принес финал, — ответил он, садясь рядом так близко, что их плечи соприкоснулись. Между ними мгновенно возникло то самое поле «высоких частот». Аарон чувствовал, как вибрация баса передается от его тела к её, создавая замкнутый контур. Для всего остального мира они были двумя студентами на ночном берегу. Для самих себя — королем и королевой этой чертовой вечеринки, которую они сами себе устроили на руинах здравого смысла. «И я украл у тебя сердце — ограбление века!» Аарон посмотрел на свои руки. Те самые руки, которые через пару лет должны будут держать скальпель и спасать жизни. Но сейчас они казались ему руками вора. Он украл её из её «нормальной» жизни, затянул в свой хаос, в вечную тень Эндрю, в свои кошмары. И самое странное было в том, что Кейтлин, кажется, была не против этого ограбления. Она сама вложила свое сердце в его ладони и сжала пальцы. — Ты слышишь это? — тихо спросила она, кивнув на наушник. — Про Оззи и Коза Ностру. Это ведь про нас, правда? Только без пафоса. — Мы опаснее, — Аарон усмехнулся, глядя, как она выдувает пузырь из жвачки. — Потому что нам нечего терять, кроме этих двенадцати часов. Кейтлин спрыгнула с парапета и потянула его за собой. Её пальцы были теплыми, почти обжигающими. — Тогда давай покорять. Ты обещал. Они двинулись вглубь парка, подальше от дорожек и камер. Под аккорды Пиро кампус Пальметто превратился в Голливудские декорации. Каждое дерево казалось нарисованным, каждый звук — наложенным на монтаже. Аарон чувствовал себя Джимми Хендриксом, который вот-вот подожжет свою гитару — или свою жизнь, что в его случае было одно и то же. Он смотрел на Кейтлин и видел в ней всё то, чего ему так не хватало: искренность Ланы Дель Рей, трагизм Эми. Она была его «пламенным рейвом». С ней он мог быть пьяным без грамма алкоголя, просто от осознания того, что кто-то готов идти с ним до конца — до того самого момента, когда на экране появятся титры. «И вся планета под ногами! Мы — герои киноленты…» Они бежали по траве, не разбирая дороги. Смех Кейтлин смешивался с голосом в наушниках, создавая симфонию, от которой кружилась голова. Аарон поймал себя на мысли, что он действительно счастлив. Не той спокойной, академической радостью от успешно сданного зачета, а диким, первобытным восторгом человека, который сорвал стоп-кран в несущемся под откос поезде. Он прижал её к стволу старого дуба, когда песня дошла до самого агрессивного, рваного момента. Лица были так близко, что он видел отражение фонарей в её зрачках. — Щёлк, — прошептала Кейтлин, имитируя звук затвора камеры. — Запомни это, Аарон. Мы сейчас в объективе вечности. Он не ответил. Он просто впился в её губы, чувствуя вкус клубничной жвачки и летней ночи. Это был не поцелуй из романтической комедии. Это был «выстрел в сердце», точный и безжалостный. Он умирал в её руках, как и полось в песне, и воскресал с каждым новым вздохом. «И стреляй в моё сердце, родная! Мы пьяны; и я опять умираю…» Мир вокруг них окончательно рассыпался на пиксели. Остались только радиоволны, тепло её кожи и наглый, самоуверенный голос Пиро, обещающий им «ограбление века». Аарон крепче прижал её к себе, боясь, что если он отпустит, магия развеется и он снова станет просто студентом-медиком с тяжелой фамилией. Но пока музыка играла, они были вне закона. Они были лайнером, улетающим в космос, как Джим и Сара Керриган. И Аарону было плевать на цену этого полета. Главное — что они были здесь, на этой «киноленте», и свет софитов, пусть и воображаемых, горел только для них. — Вино течёт на наши губы, третий литр… — Кейтлин пропела эти строки, едва слышно, прямо ему в губы, когда они наконец отстранились друг от друга. Они не пили вино. Им оно было не нужно. Аарон чувствовал, как его вены распирает от чего-то гораздо более крепкого, чем перебродивший виноград. Это был чистый, неразбавленный концентрат присутствия Кейтлин. В голове всё еще пульсировал ритм — «Я играю с тобой будто персонаж видеоигр». И это было правдой. Аарон чувствовал себя игроком, который наконец-то нашел секретный уровень, скрытый за скучными текстурами библиотеки и спортивного зала. Здесь правила физики не работали. Здесь можно было всё. Он достал из кармана мятую пачку сигарет — еще одна привычка, которую он презирал в других, но которой позволял себе изредка потакать в такие ночи. Щелчок зажигалки в тишине парка прозвучал как выстрел. Оранжевый огонек высветил острые скулы Аарона и лукавый блеск в глазах Кейтлин. — Можно всё, — повторил он её слова, выпуская дым в неподвижный ночной воздух. — Ты это слышишь? В песне. «Можно всё, и за бокалом тянешься очередным ты». Кейтлин выхватила у него сигарету, сделала затяжку и, смеясь, выдохнула дым ему в лицо. — Мы — король и Королева вечеринки, Миньярд. Посмотри на этот замок. Она обвела рукой темные корпуса общежитий, которые в этой перспективе действительно напоминали башни мрачного замка. И они были единственными живыми существами в этом каменном царстве. Аарон чувствовал это почти физически: все остальные — Нил, Кевин, даже Эндрю — сейчас были всего лишь статистами, массовкой, которая замерла за кулисами, пока главные герои доигрывают свою сцену. Они забрались на крышу одного из технических строений у края леса. Высота была небольшой, но её хватало, чтобы почувствовать себя в космосе, «будто Джим и Сара Керриган». Под ногами шуршал рубероид, пахнущий нагретым за день гудроном, а над головой расстилалась бездонная черная бездна, которую Аарон обычно пытался классифицировать по учебникам астрономии, но сейчас видел просто как россыпь ярких помех. — Ты — мой Кобейн, — Кейтлин потянула его за край футболки, заставляя сесть рядом на самом краю крыши. — Такой же депрессивный, зацикленный и чертовски талантливый в своем саморазрушении. — Тогда не надейся на хэппи-энд, — Аарон усмехнулся, но внутри у него всё перевернулось. Сравнение с Кобейном кольнуло его — не из-за музыки, а из-за того, что Кейтлин видела его внутренний надлом. Тот самый, который он так тщательно маскировал идеальными результатами тестов. — Ты же знаешь, как заканчивают такие герои. — «В конце умрем красиво, быстро и вдвоём», — легко отозвалась она строчкой из припева. — Разве это не лучший финал для Голливуда? Никакой старости, никаких очередей в аптеках, никакой скучной резидентуры. Только этот момент. Щёлк. И мы застыли. Аарон посмотрел на неё. Она сидела, обхватив колени руками, и в этом свете — между ночью и неоном — она казалась ему единственным реальным объектом во всей вселенной. Вся планета под их ногами действительно казалась декорацией, картонным макетом, который можно было смять одной рукой. — Ты — моя Эми Вайнхаус, — произнес он тихим, сорвавшимся голосом. — Потому что ты — единственная зависимость, от которой я не хочу лечиться. Кейтлин замерла. Музыка в их общем наушнике перешла в ту самую фазу «радиоволн высоких частот», когда звук становится почти невыносимым, резонируя в самой глубине черепа. Она медленно повернула голову к нему. Её губы, всё еще хранившие вкус жвачки и табака, были в паре сантиметров от его уха. — Тогда стреляй, Аарон. Стреляй в моё сердце. Я хочу чувствовать, как я умираю рядом с тобой. Это был не просто сонгфик. Это была их личная терапия. Аарон прижал её к себе, чувствуя, как её сердце колотится в том же безумном ритме, что и его собственный пульс. 120 ударов в минуту. 140. Больше. Медицина сказала бы, что это тахикардия, симптом стресса или интоксикации. Но Аарон знал: это был ритм их «пламенного рейва». Он закрыл глаза, утыкаясь носом в её шею. Здесь, на этой крыше, под звуки Пиро, он впервые за долгое время не чувствовал себя «нормальным Миньярдом». Он был опаснее, чем Коза Ностра, он был свободнее, чем лайнер в открытом небе. Он был персонажем видеоигры, который нашел чит-код на бесконечную жизнь — по крайней мере, на те 12 часов, что им остались. — Мы оставим то, что было, в тайне, — прошептал он, повторяя слова припева. — Моя девочка из Кони-Айленд, — закончила она за него. В этот момент Аарон понял: не важно, где они — на квартире, в домике у берега или на грязной крыше технического склада. Они были в космосе. И этот космос принадлежал только им двоим. «Нынче все ни по чем, но что будет, когда кончатся двенадцать часов, а?» Голос в наушниках стал тише, или это просто Аарону показалось, что он начал звучать из какой-то глубокой, холодной ямы. Воздух над кампусом из густого черного бархата начал превращаться в прозрачное серое марево. Рассвет не наступал триумфально; он просачивался сквозь листву деревьев, как яд, медленно убивающий магию этой ночи. Аарон почувствовал, как по спине пробежал первый настоящий озноб. Тот самый, который не заглушить ни виски, ни адреналином. Это был холод реальности. — Смотри, — Кейтлин указала на горизонт. Там, за лесом, небо уже окрасилось в грязновато-розовый, цвет заживающей раны. — Рассвет. Нам пора домой. Слово «домой» прозвучало для Аарона как приговор. «Домой» означало обратно в комнату, где на соседней кровати спит Эндрю — его вечное напоминание о том, что никакой «нормальности» не существует. «Домой» — это стопки учебников по патофизиологии, графики тренировок и необходимость снова надевать маску ледяного безразличия. «И ты теперь меня не знаешь больше, я никак не вспомню, кто ты…» Эта строчка ударила под дых. Аарон посмотрел на Кейтлин. В беспощадном утреннем свете её ярко-красные губы больше не казались символом рок-н-ролла; теперь это была просто размазавшаяся помада на лице уставшей девушки. Она выглядела измотанной. И Аарон испугался. Его медицинский мозг, который он так старательно пытался усыпить всю ночь, включился с пугающей четкостью. Он начал анализировать: расширенные зрачки — реакция на симпатическую нервную систему, бледность — результат сужения сосудов от холода и недосыпа. Он видел симптомы вместо человека. И это было страшно. Неужели, когда эти двенадцать часов окончательно истекут, он снова станет тем сухим механизмом, который видит в Кейтлин лишь «фактор отвлечения»? — Аарон, ты здесь? — она коснулась его щеки. Её пальцы теперь были холодными. — Я не хочу, чтобы прилетали вертолеты, — пробормотал он, цитируя песню. Для него эти «вертолеты» были метафорой облавы. Облавы реальности на его маленькую, незаконную территорию счастья. Он представил, как сейчас в кампусе зазвенят будильники. Как студенты потянутся в душ, как Кевин начнет орать о дисциплине. И всё, что было ночью — их «ограбление века», их статус королей на руинах — превратится в бред сумасшедшего. В тайну, которую придется прятать в самом темном углу памяти. «И прилетают вертолёты. Двенадцать стукнет на часах, проснёмся мы». — Мы проснемся, — Аарон сжал её руку так сильно, что побелели костяшки. — И ты снова будешь «черлидером Маккензи», а я — «тем самым Миньярдом». Мы будем проходить мимо друг друга в коридорах медицинского крыла, и я... я боюсь, что не смогу вспомнить это ощущение. Эту частоту. Кейтлин не ответила. Она просто прислонилась лбом к его плечу. В наушниках песня пошла на второй круг, зацикливаясь на вопросе: «Но что потом — я не знаю». Аарон чувствовал, как внутри него рушится Кони-Айленд. Его аттракционы гасли один за другим. Сладкая вата оказалась ватой, пропитанной пылью. Ночные огни — просто дешевыми лампами. Он чувствовал, как похмелье — не от алкоголя, а от эмоций — начинает сдавливать виски. — Ты ведь не забудешь? — тихо спросила она, не поднимая головы. Он хотел сказать «конечно, нет». Но Аарон Миньярд был слишком честен с собой, чтобы давать такие обещания на рассвете. Он знал, как работает мозг. Память стирает остроту чувств, оставляя только голые факты. Через неделю он будет помнить, что они сидели на крыше. Но будет ли он чувствовать то же «ограбление века»? — Я постараюсь, — выдохнул он. — Я оставлю это в тайне даже от самого себя, если придется. Чтобы не испортить. Они сидели на краю крыши, два «героя киноленты», чье время в кадре стремительно заканчивалось. Музыка в ушах становилась всё более надрывной, предвещая финал. Двенадцать часов почти истекли. Радиоволны высоких частот затухали, сменяясь обычным, скучным шумом просыпающегося города. — Иди ко мне, — прошептала она, и Аарон в последний раз за эту ночь позволил себе «умереть» в её объятиях, прежде чем рассвет окончательно превратит их в обычных людей. Они спускались с крыши в абсолютном молчании. Музыка в наушниках всё еще играла, но теперь она казалась чем-то посторонним, словно доносящимся из другой комнаты или из другой жизни. Тот драйв, который гнал Аарона вперед всю ночь, испарился, оставив после себя лишь свинцовую тяжесть в ногах и странную, щемящую пустоту под ребрами. «Мы смотрим в небо этим тёплым летом, где-то встал рассвет и нам пора домой…» Кампус встречал их первыми звуками просыпающейся жизни: где-то хлопнула дверь, вдалеке загудел мотор машины, запели птицы — и этот мирный, будничный шум казался Аарону оглушительным. Он чувствовал себя дезертиром, который пытается прокрасться обратно в строй, пока никто не заметил его отсутствия. Они дошли до корпуса Кейтлин. Здесь, в тени козырька, рассвет еще не полностью вступил в свои права, оставляя им последнюю минуту сумерек. Аарон медленно вытащил наушник из уха и протянул руку, чтобы забрать второй у Кейтлин. Когда их пальцы соприкоснулись, он ощутил почти физическую боль — так обрывается связь с чем-то жизненно важным. Музыка в его телефоне затихла. Тишина, обрушившаяся на них, была не уютной, как в библиотеке, а стерильной и холодной, как в операционной. — Двенадцать часов закончились, Аарон, — тихо сказала Кейтлин. Она смотрела на него, и в её глазах больше не было того лихорадочного блеска «рок-звезды». Только нежность и затаенная грусть. — Да, — выдохнул он. Его голос звучал хрипло, чужо и слишком реально. — Кончились. «И ты теперь меня не знаешь больше, я никак не вспомню, кто ты». Он посмотрел на неё — на размазанную помаду, на спутанные ветром волосы, на её обычную толстовку. Он отчаянно пытался зафиксировать в памяти это ощущение «ограбления века», но оно уже начало блекнуть, уступая место логике и здравому смыслу. Медицина, Колумбия, Эндрю, Экси. Эти слова снова обретали вес, вытесняя Джимми Хендрикса и Кони-Айленд. Аарон коснулся её подбородка, заставляя поднять голову. — Но что будет потом — я не знаю, — прошептал он последнюю строчку из затухающего в его голове трека. — Но я знаю одно: я не хочу просыпаться. — Придется, — Кейтлин грустно улыбнулась и, привстав на цыпочки, быстро поцеловала его в щеку. — Но завтра вечером мы можем снова нажать на «play». Она скрылась за дверью общежития, и Аарон остался стоять один в сиреневых лучах взошедшего солнца. Он сунул руки в карманы, нащупав пустой футляр от наушников. Его «девочка из Кони-Айленд» ушла, оставив его наедине с грядущим днем. Он шел к своему корпусу, глядя на свои ботинки, покрытые пылью ночных прогулок. В его голове всё еще крутился финал песни: «Сейчас нам всё ни по чём, но что будет, когда кончатся двенадцать часов, а?» Аарон зашел в свою комнату. Внутри было темно и пахло сигаретным дымом — Эндрю уже вернулся. Брат сидел на подоконнике, его взгляд был нечитаемым, как и всегда. Аарон молча прошел к своей кровати, не снимая одежды, и рухнул на подушку. Он закрыл глаза. Магия сонгфика официально закончилась. Радиоволны высоких частот затихли. Но когда он засыпал, последней мыслью было не расписание лекций, а ярко-красные губы Кейтлин и обещание, что даже если мир — это всего лишь декорация, он готов играть в этом кино до самых финальных титров. Лишь бы она была его партнершей по кадру. Щёлк. И всё.