Глава 1

Наполненный тяжестью день неожиданно подошёл к концу. Тишина, пронёсшаяся над кровавой поляной, где последние часы они бились против войска Архонта чужих земель, была слишком отягощающей. Не было никакого облегчения от того, что ты пережил настоящую резню. На место долгожданного свободного вдоха пришла непосильная ноша в виде бремени. Тех, кто ещё прошлой ночью сидел рядом с тобой перед тёплым огнём костра и отшучивался, заливаясь смехом, больше не было рядом. Этот день сравнял их среди гор павших. В месте, где особенно острая была ситуация на поле брани, стоял невыносимый трупный запах. Одежда пропиталась им так, что вовек уже не отмыть, не стереть с неё кровавых пятен. Перед глазами продолжала стоять недавняя сцена сражения. Та заняла место прозрачной реки и рук, что тщетно пытались вымыть бардовые пятна, они тёрли ткань друг об друга до покраснений, сдирая кожу. Цин Синь не помнил, как собственные ноги принесли его к всё такому же тёплому костру. Он смотрел на языки пламени, что подымались вверх и исчезали искорками среди ночной тьмы. Где-то в груди родился зверь, иначе ему не объяснить, кто или что дерёт его внутренности, разрывая те на части. Кажется, что в горле застрял крик после нескольких часов сражений. Лицо Цин Синя исказилось в гримасе боли, отныне на нём нельзя было прочитать сколько лет парню, то слишком быстро постарело, так легко погас юношеский блеск в глазах. Он задрал голову к небесам. За что им всё это? Ему, братьям и сёстрам по оружию, Адептам и их Господину, Властелину Камня? Он помнил как раньше, до этой ужасной войны, возносил молитвы своему Архонту не за милость, не за то, чтобы уберёг как можно больше людей и покончил с неприятелем, а чтобы тот дал сил закончить песню. До всех этих ужасных событий, Цин Синь не был солдатом. Он вообще далёк от военного дела. Конечно, порой ему приходило вдохновение из историй про силу Адептов и Властелина Камня, даже пел про это оды, но сам никогда не видел в своих руках заместо клавиш пианино копьё или меч. Из-за столь жестокого события, как война, Цин Синь позабыл кем был и то, как звучит его собственный голос в пении ветра. — Так нельзя. И неожиданно среди сдержанного молчания, тихих шуток и чьего-то спорящего гласа разнеслась мелодия. Цин Синь запел своим уже охриплым голосом непозабытые строчки печального стихотворения. Война не смогла их выжить из его разума своими ужасами, значит, не в силах и уничтожить его сердце, превратив то в тяжёлый бесчувственный камень. Голос срывался порой на полушёпот, чувственно произнося каждое слово. Цин Синь пропускал строчки песни через всего себя, не замечая чужих заинтересованных взглядов. — Нашёл время для песен. Кто-то с силой сжал свою челюсть, отгоняя от себя тёплые ощущения. Их военный лагерь не место для подобного искусства. Эта война вообще мало походила под романтические описание баллад людей, которые на собственной шкуре даже не прочувствовали запах пороха. Чужой взгляд отразил внутренне сочувствие. Жалко парнишку, ему явно здесь не место, как и его пению. Слишком нежный для этого дерьма, слишком чувственный. Поодаль от него был и тот, кто не в силах не то, что слушать, а даже смотреть в сторону Цин Синя. Все эти песни не способны спасти того от рубящего удара врага. Здесь искусство - это не сила среди каких-то шведских персон, а настоящая слабость, от которой нужно избавиться, пока та не погубила тебя самого же. Или же кого-то ещё. В самом конце тех, кто с воодушевлением смотрел на тихо поющего, пристыдили сослуживцы в суровом молчании и с хмурыми лицами. Тех, кто порывался приблизиться поближе, чтобы послушать ласковый глас, окатили ледяной водой. Лучше займитесь приготовлением на завтрашний день, чтобы выжить, а не тратьте своё время на бесполезные песни! Они ведь не сумеют вас спасти от колотой раны, не прикроют подобно щиту. Лагерь погрузился в болтовню. Горькая улыбка отразилась на губах Цин Синя, его никто не стал поддерживать, мало того, ещё и высмеяли. Все будто слились с жестокость. Видимо, они недооценили силы этой войны, что не только впиталась смрадным запахом в одежды, навсегда оставляя бардовые пятна крови, но и прошла под кожей, оседая в костях. Цин Синь настолько глубокого погрузился в свои мысли, что не обратил внимание на того, кто сел рядом с ним. Солдаты затаили дыхание, прибитые к своим местам от неожиданности. Кто-то всё же нашёл смелости, повставал на ноги и начал отсалютовать, произнося слова приветствия. Им отвечал приятный и спокойный тембр голоса, прося всех оставаться на своих местах. Эти слова и поднявшийся столь стремительно гамм вывел Цин Синя из транса. Медленно он повернул голову в сторону прибывшего. Перед ним предстал сам Гео Архонт. Лицо Моракса в свете от пламени костра отражало лишь застывшее спокойствие. — Ты не будешь против продолжить, я бы хотел послушать твоё пение? Никогда не слышал этих строк. Всё нутро будто разверзлось и из него вышло наружу не клыкастое чудовище, а сотня крылатых бабочек. Цин Синь стушевался перед своим Архонтом, но не посмел отказать в просьбе. Он слышал стук собственного сердца у себя в голове и то, как оно отбивало удары подобно большим барабаном. Такое с ним происходило не впервые, он ощущал и раннее это давно позабытое чувство стеснения перед большой публикой. Думал, что перерос его. И второй уже раз за этот поздний вечер ошибся. Впервые, когда решил, что отныне никому нет дела до каких-то песен чужой души. К его с Архонтом компании стали постепенно приходить и Адепты. Сегодня на рассвете они повели их на тяжёлый бой, а теперь нашли место среди костра под прекрасную мелодию. Хранительница Облаков блаженно прикрыла глаза, слушая, как разливаются рядом с ней слова, как их подхватывает ветер, унося всё дальше. Моракс поглаживал правой рукой шерсть Владыки Лун, что решил прибиться под его бок. Та медленно под золотыми пальцами проскальзывала, спутанная и где-то выжиная. Но под ладонью слышался ритмичный звук бьющегося сердца и то, как оно дополняло мелодию своими ударами. Это не был крик, скорее шёпот разбивающейся души, что познала лишь печаль и страдания в этой войне. Она убаюкивала, старалась забрать всю их боль. Творец Гор с переломанным крылом спрятал свою голову под необожжённые перья. Благодаря этому тихо разливающемуся голосу и трескающихся в огне веток, он наконец-то за весь день почувствовал спокойствие в своей душе. Неожиданно на повторном куплете к пению присоединился и второй голос, дополняя своей глубиной. Цин Синю показалось, что в этом нет ничего удивительного. Казалось, что всё, что происходит - это правильно. Моракс внимательно слушал струны чужой души, запоминая и интонацию, и слова, а после из его уст также полились слова. В этот самый момент Цин Синь позабыл об ужасах войны, все мысли в голове о завтрашнем дне, о том, сумеет ли он выжить, вдруг исчезли, а мир вокруг сузился до рядом сидящих, этого костра, ночного неба со звёздами да тихой песни. На этот раз на лагерь обрушилась всеобщая тишина, без чужих шёпотов и бурчаний. Постепенно всё больше людей присоединялось к тому костру, где собрались Цин Синь и Адепты их земель. Моракс поднял на них свой взгляд золотых глаз и мягко указал рукой подле себя, в приглашающем жесте. Никто и не заметил, как к двум голосам присоединилось ещё несколько, а потом ещё и ещё. Те разнеслись по долине, гонимые холодным ветром, исчезали где-то среди звёзд, но не в памяти собравшихся. Кто-то облокотился на вовремя подставленное плечо, кто-то прямо так, на чужих ногах отчаянно старался не закрывать глаза, только чтобы не уснуть и побольше вобрать в себя такой редкий момент, когда спустя долгой и тёмной ночи наконец-то показался свет. Его излучали убаюкивающие и раскачивающиеся, словно в танце, языки огня лагеря, рядом находящиеся люди, эти горящие глаза и, конечно, напевания чужого сердца.