***

«Разноцветные ленты» Утро началось, как обычно, с криков птиц за окнами. Столько лет мужчина просыпался далеко за полудень, уже пьяный в стельку. Голова гудела, словно рой ос-убийц, тело отказывалось подчиняться, а пальцы сжимали единственно-важную в жизни вещь — кухонный нож. Несмотря на прошедшие два с лишним десятка лет инстинкты, нажитые на Играх, отказывались покидать разум. Каждый победитель справляется с ужасами, пережитыми на арене, по-своему. Эбернети вот, лишившись возможности сблизиться хоть с одной живой душой, топил горе в алкоголе. Долго топил, упорно. Так, чтобы все поверили, будто он слетел с катушек от собственной жизни. Так, чтобы поверила эта змея. Но теперь все иначе. Спустя почти четыре года после окончания войны изменилось многое. Но сильнее всего поменялась жизнь второго победителя Голодных игр за всю историю Дистрикта номер двенадцать. Очередным утром Хеймитч продирает глаза все с таким же недовольством, но уже через четверть часа он, умытый, замотанный в халат и теплый плед, сидит за столом и наслаждается запахом горячего хлеба. Пит печет его с тех пор, как они с Китнисс официально поселились в деревне Победителей в доме по соседству. Первое время бывшая Сойка-Пересмешница жила в изгнании одна. Правда, Хеймитч убежден, что не слишком уж нелюдимую Китнисс это беспокоило. Девушка, как никто другой, умела жить и добывать себе пищу самостоятельно, не надеясь на чужую помощь. Однако, в отличие от Эбернети, ей было, за кого переживать. Теперь они уже много лет завтракают вот так, вместе. Поначалу втроем, а спустя несколько лет в их небольшом семействе появилось пополнение. Китнисс все девять месяцев беременности издевалась, угрожая, что разрешит ребенку называть Хеймитча дедушкой. Эбернети искренне надеялся на то, что «солнышко» шутит. Не шутила. Стоило мальчику чуть подрасти, и Китнисс всерьез начала учить сына совершенно несуразному «дедуля». На памяти Хеймитча до подходящего этому слову возраста прежде в Дистрикте 12 доживали только самые смелые. Или самые обеспеченные, к коим относился разве что мэр. Возможно, стоило бы принять пресловутое слово в качестве знака уважения, однако мужчина уже давным-давно не голодал. А к понятию «дожить до старости» не стремил я и вовсе. Скорее уж, быстрее бы спиться и подохнуть от делирия. Благо, ребенок слишком внимательно наблюдал за поведением своих родителей и перенял даже их манеру обращения к единственному чужому человеку, который жил в их уголке на краю мира. Хотя для мальчонки мужчина вряд ли на самом деле был чужаком. Они завтракали, собирали у дома и на Луговине травы вместе и целым семейством ходили в лес, к спрятанному глубоко и далеко средь деревьев озеру. Иногда Хеймитчу снилось, будто Жатва все еще существует, и на ней вытягивают имя мальца. Мужчина видел, как расширяются в этот момент глаза Пита, и как кричит Китнисс. Яростно и одновременно отчаянно, осознавая, что ничем не может помочь своему сыну. Такие сны Эбернети прерывал намеренно, падая со своего дивана в особняке. Все равно никого не разбудит. Хеймитчу попросту некого будить. Уж лучше пусть снятся обычные кошмары. Те самые, в которых он снова рядом с Ленор Дав. В этих сновидениях они оба еще совсем молоды, если не сказать, что юны. Ленор Дав пасет своих гусей на Луговине, и птицы точь-в-точь как те, которых Пит с год назад подарил Хеймитчу на десятилетие окончания войны. Как и гуси возлюбленной, сомнительного качества питомцы не любят своего хозяина и то и дело норовят ущипнуть пребольно за ляжку. Бывший победитель громко ругается на дурных птиц, но больше от безысходности. Ведь это раньше он готов был терпеть любые нападки гусей, лишь бы побыть подольше рядом с Ленор Дав. «Я ищу разноцветные ленты…» В этих снах Эбернети нежно гладит свою прекрасную голубку по бархатной щеке, играет с шелковистыми волосами и снова и снова заплетает их в неряшливую косичку еще не начавшими трястись пальцами, заканчивая прическу разноцветной ленточкой. Даже у младшего брата Хеймитча в детстве не было таких мягких волос. А у Ленор Дав они еще и пахнут — да как! Девушка будто впитала эссенцию так горячо любимого ей мира: тепло летнего рассвета, дуновение легкого ветерка, запах свежей зеленой травы. Ленор Дав улыбается ярко, в ее глазах отражается полуденное солнце, на фоне колышутся травы Луговины, а где-то позади гогочут паршивые гуси. Ну и черт с ними! — Люблю, огнем горю! — почти поет девушка мелодичным голосом. — Люблю, огнем горю! — горячечно шепчет ей юный Эбернети, покрывая поцелуями румяные щеки. «Чтобы косы твои заплести…» Спустя пару минут Ленор Дав уже умирает на руках Хеймитча, убитая по его собственной вине. Она задыхается, из ушей густыми струйками течет темная кровь, а тонкие пальчики крепко сжимают грубую ткань мужской рубахи. Этот жестокий мир погубил ее. Змея погубила ее. Хеймитч погубил ее. Ленор Дав была слишком молода, слишком чиста. Все, что она делала — пела тайком запрещенные песни, но делала это лишь если рядом не было посторонних глаз и лишних ушей. Она не заслужила подобной участи. Единственной ее ошибкой были чувства к пареньку, который лишил ее жизни. Да, Хеймитчу хватило мозгов пережить Голодные Игры. Но у него оказалось слишком много тех, кого он хотел защитить. И в своей личной игре против ядовитой змеи он проиграл. — Не дай солнцу… взойти… обещай! «Обещаю» Хеймитч просыпается, как обычно, с мокрыми от слез уголками глаз, но теперь уже не с тяжелым сердцем. Он справился. Не сам, не в одиночку, но не дал солнцу взойти. Светило Жатвы больше никогда не поднимется на небосводе. И дети могут расти спокойно, не видя, как их родители из года в год одним ужасным днем боятся рассвета. «Пей непентес, пей забвенье и забудь свою Ленор!» — Хеймитч! — Чего орешь? — удивляется мужчина, возвращаясь из ленивых мыслей в реальность, к белокурым прядям мальчонки, которые на автомате заплетает в короткую косичку, похожую на прическу, что так любит его неуемная мать. — А кто такая Ленор? Ты все время про нее поешь. — Мелкий еще ты. Как-нибудь расскажу. Нет, не расскажет. Они с Китнисс и Питом уже давно договорились, что никогда не будут вспоминать при детях времена, в которые было страшно заводить семью. Времена Голодных игр прошли. Теперь над Панемом всходит солнце нового мира, и все ужасы прошлого должны кануть в небытие. И девушка, чьи щеки покрывались румянцем даже от теплого ветра, улыбка согревала даже в самые холодные зимы, а глаза сверкали ярче любых ночных звезд, должна остаться в памяти только одного человека. Того, кто всю оставшуюся жизнь будет помнить ту короткую балладу о Ленор Дав. «Каркнул Ворон: «Nevermore!»»